Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 130 страниц)

После того как он ушел, Абель надеялся на более нежные объятия Сары, но первая же фраза девушки обдала его холодом:

– Каким все кажется тоскливым без Эрика!

Эта фраза звучала и до того момента, когда он расстался с ней возле дома, и после.

На следующий день, рано утром, Абель услышал шум у двери, а когда вышел, увидел Эрика, быстро шагающего прочь. Маленький полотняный мешочек, полный золота и серебра, лежал на пороге; к нему был приколот клочок бумаги, на котором значилось:

Бери деньги и уезжай. Я остаюсь. С тобой Бог! Со мной дьявол! Помни: 11 апреля. Эрик Сансон

В тот же день Абель уехал в Бристоль, а неделю спустя отплыл на «Морской звезде» в Паханг^[254]. Все его деньги, а также те, которые раньше принадлежали Эрику, находились на борту в виде груза дешевых игрушек. Таков был совет, данный молодому человеку одним знакомым – хитрым старым моряком из Бристоля. Он предсказал, что каждый вложенный пенни принесет Абелю шиллинг прибыли.

Время шло, и в душе Сары нарастало смятение. Эрик был всегда рядом; он ухаживал за ней со свойственным ему упорством и даже по-хозяйски, и девушка не имела ничего против этого. От Абеля же пришло только одно письмо, и в нем говорилось, что его предприятие оказалось успешным: он отправил около двухсот фунтов в банк Бристоля и теперь везет оставшиеся товары стоимостью пятьдесят фунтов в Китай, куда направляется «Морская звезда» и откуда этот корабль вернется в Бристоль. Он даже предложил вернуть Эрику его долю вложенных денег вместе с прибылью. Это предложение Сансон встретил с яростью, а мать Сары сочла просто ребячеством. С тех пор прошло больше шести месяцев, но других писем не было, и надежда Эрика, угасшая было после письма из Паханга, вспыхнула вновь. Он постоянно изводил Сару всевозможными «если». Если Абель не вернется, останется ли она ему верна? Если 11 апреля Абеля не будет в порту, откажется ли она от него? Если Абель возьмет свое богатство и женится на другой девушке, выйдет ли она замуж за него, Эрика, как только станет известна правда? Эти и еще множество подобных предположений выслушала девушка, и со временем сильная воля и решительная целеустремленность Сансона начали оказывать действие на ее слабую женскую природу. Сара начала терять веру в Абеля и рассматривать Эрика в качестве будущего мужа, а вероятный муж в глазах женщины отличается от всех других мужчин. В ее груди стала зарождаться нежность к Эрику, а ежедневное поощряемое ухаживание лишь подогревало это растущее чувство. Со временем Сара начала относиться к Абелю скорее как к препятствию на своем жизненном пути, и если бы мать не напоминала ей постоянно о больших деньгах, уже положенных в Бристольский банк, она бы полностью закрыла глаза на сам факт существования своего жениха.

11 апреля пришлось на субботу, поэтому, чтобы обвенчаться в этот день, необходимо было назначить оглашение на воскресенье, 22 марта. С самого начала этого месяца Эрик все время говорил об отсутствии Абеля и открыто высказывал мнение, что тот либо умер, либо женился, и Сара сама начала в это верить. Когда пошла вторая половина марта, Эрик торжествовал все больше, и после службы в церкви, 15 числа, он повел Сару на прогулку к Скале флагштока. Там он настойчиво заявил:

– Я сказал Абелю, и тебе тоже, что, если его не будет здесь до оглашения свадьбы на одиннадцатое число, я сам добьюсь оглашения на двенадцатое. Теперь настал момент, когда я собираюсь это сделать. Он не сдержал своего слова.

Тут Сара преодолела робость и нерешительность и ответила:

– Он еще не нарушил уговор!

Услышав это, Эрик в гневе заскрипел зубами.

– Что ж, если ты собираешься его ждать, – сказал он, ударив двумя руками флагшток так, что тот затрясся, – я выполню свою часть договора. В воскресенье я подам заявку на оглашение, а ты сможешь отказаться от него в церкви, если захочешь. Если Абель одиннадцатого числа будет в Пенкасле, я смогу отменить оглашение и заявить его имя вместо своего, но до тех пор буду поступать по-своему. И горе тому, кто встанет на моем пути!

С этими словами он бросился вниз по каменистой тропе, а Сара невольно почувствовала восхищение силой и духом этого викинга, который перевалил за гребень холма и зашагал вдоль утесов по направлению к Буду.

В течение недели от Абеля не было никаких новостей, и в воскресенье Эрик действительно сделал оглашение в церкви о своей свадьбе с Сарой Трефузис. Священник начал было спорить с ним: хотя соседям ничего официально не объявляли, но со времени отъезда Абеля все считали, что после возвращения именно он должен жениться на Саре. Однако Эрик не захотел это обсуждать.

– Это больная тема, сэр, – произнес он так твердо, что пастор, еще очень молодой человек, невольно заколебался. – Но, конечно, нет ничего, что говорило бы против меня и Сары. Какие тут могут быть сомнения?

Священник больше ничего не сказал и на следующий день объявил о предстоящей свадьбе в первый раз, вызвав явственный ропот среди прихожан. Сара присутствовала там, вопреки обычаю, и хотя она сильно покраснела, но получила огромное удовольствие от своего торжества над другими девушками, свадьбы которых еще не были оглашены. Еще до конца недели она начала шить подвенечное платье. Эрик приходил и смотрел, как она трудится, и это зрелище наполняло его восторгом. Он всегда говорил девушке разные приятные вещи, и такие моменты всегда были для обоих восхитительными мгновениями объяснения в любви.

Второй раз оглашение состоялось 29-го, и надежда Эрика еще больше окрепла, хотя иногда он переживал приступы острого отчаяния, когда вспоминал, что чашу счастья могут оторвать от его губ в любой момент до самого последнего мгновения. В такие мгновения его охватывала страсть – отчаянная и неумолимая, – и он скрежетал зубами и яростно сжимал кулаки, будто в его крови все еще сохранились следы ярости его древних предков-берсеркеров^[255]. В прошлый четверг он заглянул к Саре и нашел ее, залитую потоком солнечного света, когда девушка делала последние стежки на своем белом подвенечном платье. Сердце Сансона было полно ликованья, и при виде женщины, которая совсем скоро будет принадлежать ему, за этой работой он преисполнился такой несказанной радости, что чуть не лишился чувств от сладкого предвкушения.

Нагнувшись к Саре, молодой человек поцеловал ее в губы, а потом прошептал в розовое ушко:

– Твое подвенечное платье, Сара! И оно для меня!

Он слегка отстранился, чтобы полюбоваться ею, а красавица дерзко взглянула на него и ответила:

– Может быть, и не для тебя. У Абеля есть еще больше недели!

Сказав так, она же вскрикнула от страха, поскольку Эрик, дико взмахнув руками и злобно выругавшись, выбежал из дома, громко хлопнув дверью. Этот инцидент встревожил Сару больше, чем она предполагала, так как заново пробудил в ней все старые страхи, сомнения и нерешительность. Она всплакнула, отложила в сторону платье и, чтобы успокоиться, вышла из дома, собираясь немного посидеть на вершине Скалы флагштока. Придя туда, девушка увидела группу людей, в тревоге обсуждавших погоду. Море было спокойным, ярко светило солнце, но над водой появились странные темные и светлые полосы, а ближе к берегу вокруг скал кипела пена, расплывавшаяся большими белыми кругами и дугами в прибрежных течениях. Ветер налетал резкими, холодными порывами. В сквозном отверстии, проходящем под Скалой флагштока и соединяющем скалистую бухту с внутренним заливчиком, время от времени раздавался гулкий удар, а чайки непрестанно кричали, кружась у входа в порт.

Сара услышала, как старый рыбак сказал моряку из береговой охраны:

– Похоже, погода портится. Я такое уже видел однажды, когда корабль Ост-Индской компании^[256] «Коромандел» разбился в щепки в бухте Диззард!

Сара не стала слушать дальше. Когда речь шла об опасности, она чувствовала робость и не выносила разговоров о катастрофах и кораблекрушениях. Девушка ушла домой и снова принялась дошивать платье, втайне решив ублажить Эрика, когда увидит его, ласково попросив прощения, – и воспользоваться первой подвернувшейся возможностью расквитаться с ним после свадьбы.

Прогноз старого рыбака оправдался: с наступлением сумерек налетел ужасный шторм. Уровень моря поднялся, и волны обрушивались на все западное побережье от Ская до Силли, и отовсюду доходили известия о кораблекрушениях. Все моряки и рыбаки Пенкасла вышли на скалы и утесы и внимательно наблюдали. Вскоре при вспышке молнии они заметили примерно в полумиле от входа в порт кеч, идущий под одним кливером^[257]. Все глаза и подзорные трубы уставились на судно, ожидая следующей вспышки молнии, и, когда она сверкнула, зрители хором закричали, что это «Красотка Элис», совершающая торговые рейсы между Бристолем и Пензансом и заходящая во все маленькие порты между этими городами.

– Да поможет им Бог! – сказал начальник порта. – Потому что ничто на этом свете не сможет их спасти, когда они окажутся между Будом и Тинтагелем, а ветер будет дуть в сторону берега!

Береговая охрана приложила все усилия, и с помощью храбрых сердец и работящих рук они втащили на вершину Скалы флагштока устройство для запуска сигнальных ракет. Потом они стали зажигать синие огни, чтобы люди на корабле видели вход в бухту, если смогут добраться до него. Команда корабля отважно боролась со стихией, но ни мастерство, ни силы людей не могли победить. Через несколько минут «Красотка Элис» нашла свою гибель на огромных камнях острова, охранявшего вход в порт. Крики людей на ее борту почти не были слышны в реве бури; несчастные бросались в море – то был для них последний шанс выжить. Синие огни продолжали гореть; все столпившиеся на берегу пристально вглядывались в морскую пучину в надежде увидеть чье-нибудь лицо и держа наготове веревки, чтобы бросить их утопающим. Но никаких лиц они не видели, а готовые помочь руки оставались без работы. Эрик был среди своих товарищей. Его исландское происхождение никогда не было более очевидным, чем в тот ужасный час. Он взял веревку и крикнул в ухо начальника порта:

– Я спущусь на скалы у тюленьей пещеры! Сейчас прилив, и кого-нибудь может туда вынести!

– Не ходи, парень! – ответил тот. – Ты что, спятил? Поскользнешься на камне и погибнешь. Ни один человек не сможет удержаться на ногах в темноте в таком месте и в такой шторм!

– Вовсе нет, – ответил Эрик. – Помните, как Абель Бехенна спас меня там в такую же ночь, как эта, когда моя лодка налетела на Галл Рок? Он вытащил меня с глубоководья в тюленьей пещере, и сейчас кто-нибудь опять может туда приплыть, как я тогда.

Сказав так, он исчез в темноте. Выступающая скала заслоняла огни Скалы флагштока, но Сансон слишком хорошо знал дорогу и не заблудился. Смелость и сильные ноги помогли ему, и вскоре он уже стоял на большом камне с круглой вершиной, подмытом снизу волнами, над входом в тюленью пещеру, где продолжалось море, образуя под ее сводами бездонную впадину. Там Эрик стоял в относительной безопасности, так как выпуклая поверхность камня отражала волны с той же силой, с которой они бились об него, и, хотя вода внизу кипела, как в котле, прямо под ним находилось место почти спокойное. Казалось, что камень отражает и звуки бури, и молодой человек слушал и смотрел, держа наготове моток веревки. Вот ему показалось, что он слышит под собой, прямо под водоворотом, слабый возглас отчаяния. Эрик ответил на него громким криком, прозвеневшим в ночи. Затем дождался вспышки молнии и, когда та сверкнула, бросил веревку в темноту, туда, где он заметил среди пенного водоворота лицо человека. Веревку схватили, потому что Сансон почувствовал, как она натянулась, и он снова громко крикнул:

– Обвяжи ее вокруг пояса, и я тебя вытащу!

Затем, когда он почувствовал, что веревка закреплена, Сансон пробрался вдоль скалы к дальней стороне пещеры, туда, где глубокая вода была немного спокойнее, и там он мог бы встать достаточно твердо, чтобы вытащить утопающего на нависающую скалу. Эрик начал тянуть и вскоре почувствовал по натяжению веревки, что тот, кого он спасал, вот-вот окажется у вершины камня. Сансон на секунду замер и сделал глубокий вдох, чтобы в последнем усилии закончить спасательную операцию. Он как раз согнул спину, чтобы сделать это усилие, и тут вспышка молнии осветила их, и оба, спаситель и спасаемый, увидели лица друг друга.

Эрик Сансон и Абель Бехенна оказались лицом к лицу, и никто не знал об их встрече, кроме них самих и Бога.

В это мгновение в сердце Эрика хлынула буря эмоций. Все его надежды потерпели крах, и в глазах загорелась прямо-таки Каинова ненависть. К тому же он заметил на лице Абеля радость от осознания того, что именно рука Эрика выручит его из беды, и от этого его ненависть лишь усилилась. Охваченный этим чувством, Сансон отпрянул, и веревка выскользнула из его пальцев. За этим мгновением ненависти последовал порыв, рожденный лучшими качествами мужчины, но было уже поздно: не успел он прийти в себя, как Абель, обремененный дополнительной тяжестью веревки, которая должна была его спасти, с криком отчаяния рухнул обратно в темную пучину, поглотившую его.

После этого, ощущая в себе все безумие и рок братоубийцы, Эрик бросился бежать назад по камням, не думая об опасности и желая только одного – оказаться среди других людей, чьи живые голоса заглушат тот последний вопль, который все еще звенел у него в ушах.

Когда Сансон добрался до Скалы флагштока, мужчины окружили его, и сквозь шум бури он услышал, как начальник порта сказал:

– Мы испугались, что ты погиб, когда услышали крик! Какой ты бледный! Где твоя веревка? Кого-нибудь принесло в пещеру?

– Никого! – прокричал Эрик в ответ, так как понимал, что никогда не сможет объяснить, как он позволил старому другу упасть обратно в море, да еще на том самом месте и при точно таких же обстоятельствах, при каких этот друг когда-то спас жизнь ему самому. Он надеялся одной наглой ложью положить конец делу раз и навсегда. Свидетелей не было, и если ему суждено до конца дней видеть перед собой это бледное лицо и слышать этот отчаянный крик, то по крайней мере никто не должен узнать об этом.

– Никого! – крикнул он еще громче. – Я поскользнулся на камне, и веревка упала в море!

С этими словами он ушел от товарищей, сбежал вниз по крутой тропе, добрался до своего дома и заперся в нем.

Остаток ночи Эрик провел, неподвижно лежа в одежде на кровати, уставившись в потолок. Ему то и дело казалось, что он видит в темноте бледное, блестящее от воды при свете молнии лицо, на котором выражение радостного узнавания сменяется ужасным отчаянием, и слышит крик, который будет вечно эхом отдаваться в его душе.

Утром шторм закончился, и вся природа снова заулыбалась; только море все еще бушевало нерастраченной яростью. Большие обломки погибшего корабля принесло в порт, море вокруг скалистого острова тоже усеивали обломки. А еще в гавань принесло два тела: хозяина утонувшего кеча и матроса, которого никто не знал.

Сара не видела Эрика до вечера, да и вечером он забежал всего на минуту и даже не вошел в дом, а просто сунул голову в открытое окно.

– Ну, Сара, – громко крикнул он, однако ей его голос показался каким-то фальшивым, – подвенечное платье готово? До этого воскресенья, учти! До воскресенья!

Сара обрадовалась, что им так легко удалось помириться; но, как это свойственно женщинам, когда она увидела, что буря миновала и ее страхи были необоснованными, то тут же снова обидела молодого человека.

– Да, до воскресенья, – сказала она, не поднимая глаз, – если Абель не появится в субботу!

Затем она дерзко взглянула на Эрика, хотя ее сердце было полно страха перед еще одним взрывом своего вспыльчивого возлюбленного. Но окно оказалось пустым – Эрик удалился, и девушка, надув губки, продолжила работу.

Они больше не виделись до второй половины воскресного дня, когда оглашение прозвучало в третий раз, и Эрик подошел к Саре раньше прочих с видом собственника, который вызвал у нее одновременно удовлетворение и раздражение.

– Еще рано, мистер! – сказала она, отталкивая его под хихиканье других девушек. – Подожди уж до воскресенья, будь так любезен. – И прибавила, дерзко глядя на Сансона: – До следующего дня после субботы!

Девушки опять захихикали, а молодые люди откровенно загоготали. Они решили, что Эрика задел ее выговор, раз он побледнел, как лист бумаги, и отвернулся. Но Сара, которая знала больше них, рассмеялась, так как увидела торжество сквозь гримасу боли, исказившую его лицо.

Неделя прошла спокойно; тем не менее по мере приближения воскресенья Сару иногда охватывала тревога, а что касается Эрика, то он бродил по ночам, как одержимый. Молодой человек сдерживался в присутствии других людей, но время от времени спускался к камням и пещерам и громко кричал. Казалось, это приносило некоторое облегчение, и после этого ему лучше удавалось владеть собой. Всю субботу он просидел дома, ни разу не выйдя на улицу. Так как ему предстояло на следующий день венчаться, соседи думали, что Эрик стесняется, и не тревожили его. Только один раз его побеспокоили, когда к нему пришел старшина береговой охраны, сел и заговорил после паузы:

– Эрик, я вчера был в Бристоле. Зашел к канатчику за мотком веревки на замену той, что ты потерял в ту штормовую ночь, и там встретил Майкла Хевенза, тамошнего торговца. Он мне рассказал, что Абель Бехенна на позапрошлой неделе приплыл из Кантона на «Морской звезде» и что он положил крупную сумму денег в Бристольский банк на имя Сары Бехенна. Абель сам сказал об этом Майклу и еще о том, что оплатил место до Пенкасла на «Красотке Элис». Крепись, парень, – добавил он, потому что Эрик со стоном уткнулся головой в колени, закрыв лицо руками. – Я знаю, он был твоим старым товарищем, но ты не мог ему помочь. Должно быть, он пошел на дно вместе с остальными в ту ужасную ночь. Я подумал, что уж лучше я сам тебе скажу, чтобы эта новость не дошла до тебя как-нибудь иначе и ты не дал бы Саре Трефузис испугаться. Раньше они были добрыми друзьями, а женщины принимают такие вещи близко к сердцу. Нельзя, чтобы она страдала от таких вестей в день своей свадьбы!

Потом он встал и ушел, оставив безутешного Эрика все так же сидящим, уткнувшись головой в колени.

– Бедняга! – бормотал себе под нос старшина. – Он очень расстроился. Что ж, оно и правильно! Они ведь когда-то были настоящими друзьями, и Абель спас его от смерти!

К вечеру того дня, когда дети вернулись из школы, они, как обычно перед выходным днем, гуляли по причалу и по дорожкам возле утесов. Вскоре некоторые из них, очень взволнованные, прибежали в порт, где несколько человек разгружали кеч с углем, а куда больше народа руководили этой операцией. Один из детей крикнул:

– В устье залива морская свинья^[258]! Мы видели, как она проплыла сквозь отверстие в скале! У нее был длинный хвост, и она плыла глубоко под водой!

– Нет, – возразил другой, – это был тюлень, но с длинным хвостом! Он выплыл из тюленьей пещеры!

Прочие дети рассказывали иные истории, но в двух моментах она были единодушны: оно, что бы это ни было, прошло в отверстие глубоко под водой, и у него был длинный хвост – такой длинный, что они не увидели его конца. По этому поводу мужчины немилосердно осыпали их насмешками, но так как было ясно, что дети что-то видели, довольно много людей, молодых и старых, мужчин и женщин, отправились тропинками, тянущимися высоко по обе стороны от устья залива, чтобы увидеть это новое прибавление к морской фауне – длиннохвостую морскую свинью или тюленя. К тому времени начался прилив. Дул слабый бриз, и поверхность воды покрывала рябь, поэтому только в редкие мгновения можно было ясно разглядеть что-то в глубине. Через некоторое время одна из женщин крикнула, будто видит нечто, движущееся по каналу, как раз под тем местом, где она стояла. Все бросились туда, но к тому времени, когда вокруг женщины собралась толпа, ветер усилился, и невозможно стало что-то разглядеть под водой. В ответ на расспросы женщина описала то, что она видела, но так бессвязно, что всё списали на игру ее воображения; если бы не рассказ детей, ей бы вообще не поверили. Ее почти истеричному утверждению, будто то, что она видела, напоминало «свинью с вывалившимися кишками», отчасти поверил только старый моряк береговой охраны, который покачал головой, но ничего не сказал. Все оставшееся светлое время дня этого человека видели на берегу – он смотрел в воду, но на его лице отражалось разочарование.

На следующее утро Эрик встал рано; он всю ночь не сомкнул глаз, так что дневной свет и возможность двигаться принесли ему облегчение. Он побрился недрожащей рукой, надел свадебный костюм. Лицо Сансона осунулось казалось, за последние несколько дней он постарел на много лет. Но глаза его по-прежнему горели диким, беспокойным огнем торжества, и он снова и снова бормотал себе под нос:

– Это день моей свадьбы! Абель не может забрать ее теперь – ни живой, ни мертвый! Ни живой, ни мертвый! Ни живой, ни мертвый!

Сев в кресло, Эрик с неестественным спокойствием стал ждать времени, когда откроется церковь. Когда же наконец зазвонил колокол, он встал и вышел из дома, закрыв за собой дверь, а потом посмотрел на реку и увидел, что только что начался отлив.

В церкви Эрик сидел рядом с Сарой и ее матерью, все время крепко держа девушку за руку, словно боялся ее потерять. Когда закончилась служба, они встали рядом и их обвенчали в присутствии всего прихода – никто не ушел из церкви. Оба четко ответили на вопросы священника, а в голосе Эрика даже звучал вызов.

Когда венчание закончилось, Сара взяла под руку мужа, и они ушли вместе, а мальчишек и девчонок старшие заставили вести себя прилично, иначе они бы пошли за ними, почти наступая на пятки.

Дорога из церкви вела к задней стене дома Эрика по узкому проходу между ним и домом его соседа. Когда новобрачные прошли по нему, остальные прихожане, которые следовали на некотором расстоянии, внезапно вздрогнули от долгого, пронзительного вопля невесты. Они бросились по проходу и нашли Сару на берегу. Она дикими глазами смотрела на русло реки и указывала рукой на какой-то предмет напротив двери в дом Эрика Сансона.

Отлив принес туда труп Абеля Бехенны, и он застыл среди обломков скал. Веревку, привязанную к его талии, течение обмотало вокруг причального столба, и она удержала тело, когда во время отлива вода отступила. Правый локоть трупа попал в расщелину в камне, и его рука была вытянута в сторону Сары, открытой ладонью вверх, словно мертвец тянулся к руке нареченной, разжав бледные, согнутые пальцы, чтобы ухватиться за нее.

Сара Сансон так толком и не поняла, что произошло потом. Всякий раз, когда она пыталась вспомнить, в ее ушах начинался звон, перед глазами вставал туман и все исчезало. Единственное, что она могла вспомнить, – и не забывала уже никогда, – это тяжелое дыхание Эрика, лицо которого было бледнее лица покойника и который шептал еле слышно:

– Помощь дьявола! Вера в дьявола! Цена дьявола!

Крысы-могильщики

Выехав из Парижа по Орлеанской дороге, за крепостной стеной поверните направо, и вы окажетесь в запущенном и отнюдь не привлекательном районе. Справа и слева, впереди и позади – со всех сторон возвышаются кучи пыли и отбросов, скопившихся с течением времени.

В Париже жизнь кипит и днем, и ночью, поэтому приезжий, входящий в отель на улице Риволи или на Сент-Оноре поздним вечером или выходящий из него рано утром, подходя к Монружу^[259], может догадаться – если он еще этого не сделал – о назначении этих огромных фургонов, похожих на котлы на колесах, которые останавливаются повсюду на его пути.

У каждого города есть свои особенности, являющиеся результатом его нужд, и одна из самых заметных особенностей Парижа – та часть его населения, которая собирает тряпье. Ранним утром – а жизнь в Париже начинается очень рано – можно видеть большие деревянные ящики, стоящие на тротуарах большинства улиц напротив каждого двора и переулка и между домами, как до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка. В эти ящики служанки или домовладельцы выбрасывают накопленный за прошедший день мусор. Вокруг собираются, а потом идут дальше, сделав свою работу, к новым рабочим площадкам и «пастбищам», жалкие, голодного вида мужчины и женщины, чьими орудиями труда являются грубый мешок или корзина, висящая через плечо, и небольшие грабли. Они ворошат, перебирают и исследуют мусорные ящики самым тщательным образом, при помощи граблей вытаскивая и складывая в свои корзины все, что находят, с той же легкостью, с какой китаец орудует палочками для еды.

Париж – это город централизации, а «централизация» и «классификация» тесно связаны между собой. В самом начале, когда централизация становится фактом, ей предшествует классификация. Все вещи, которые схожи между собой или аналогичны друг другу, группируются, и в результате возникает единое целое, или центральная точка. Мы наблюдаем явление множества длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с острыми глазами, глядящими во все стороны, ушами, обладающими острым слухом, и жадным ртом, поглощающим все.

Другие города напоминают птиц, зверей и рыб, обладающих нормальным аппетитом и пищеварением, и только Париж являет собой апофеоз осьминога. Продукт централизации, доведенной до абсурда, он по справедливости уподоблен дьявольской рыбе, и это сходство ничуть не более любопытно, чем сходство их пищеварительного аппарата.

Те умные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господ Кука или Гейза^[260], «осматривают» Париж за три дня, часто удивляются, как это получилось, что тот обед, который в Лондоне стоил бы шесть шиллингов, можно получить за три франка в кафе Пале-Рояля. Они перестанут удивляться, если подумают о классификации, основанной на теоретической особенности парижской жизни, и выстроят все вокруг того факта, который породил тряпичника.

Париж в 1850 году не был похож на сегодняшний Париж, и те, кто видел Париж Наполеона и барона Османа^[261], вряд ли поймут обстановку в нем сорок пять лет назад.

Тем не менее среди прочих неизменных вещей сохранились районы, куда свозят отходы. Мусор – это мусор в любой стране мира, в любом веке, и кучи мусора любой семьи совершенно одинаковы. Поэтому путешественник, который посещает окрестности Монружа, может без труда перенестись в своем воображении в 1850 год.

В этом году я на долгое время задержался в Париже. Я был сильно влюблен в одну юную леди, которая, хоть и отвечала на мою страсть, настолько подчинялась желаниям своих родителей, что пообещала им не видеться и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден подчиниться этим условиям в смутной надежде добиться одобрения ее родителей. Во время этого испытательного срока я обещал не появляться в стране и не писать моей любимой, пока не истечет год.

Естественно, время для меня тянулось долго. Никто из моих родственников или окружения не мог ничего сообщить мне об Элис, и никто из ее родных, должен с прискорбием заявить, не проявлял щедрости и не присылал мне хоть изредка утешительных вестей о ее здоровье и благополучии. Я провел шесть месяцев, путешествуя по Европе, но так как меня слабо развлекало путешествие, я решил поехать в Париж, где по крайней мере мог бы легко получить вызов из Лондона в том случае, если удача призовет меня туда раньше назначенного срока. Идея, что «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце»^[262], никогда еще не получала лучшего подтверждения, чем в моем случае. В дополнение к постоянному стремлению видеть лицо любимой меня мучило гнетущее опасение, что, когда придет время, какой-нибудь несчастный случай помешает мне доказать Элис, что я никогда на протяжении этого испытательного срока не предал ее доверия и своей любви. Таким образом, каждое приключение, в которое я пускался, приносило само по себе острое удовольствие, так как было чревато возможными последствиями, более серьезными, чем обычно.

Как все путешественники, я в первый же месяц своего пребывания осмотрел самые интересные достопримечательности города и во второй месяц был склонен искать любых развлечений, какие только возможны. Исследовав известные окраины, я начал понимать, что существует «терра инкогнита», которую обошли вниманием путеводители, лежащая в социальной глуши между этими привлекательными местами. В соответствии с этим я стал систематизировать свои исследования и каждый день продолжал изучение города с того места, где прервал его накануне.

С течением времени мои блуждания привели меня в окрестности Монружа, и я увидел, что здесь находится таинственный, неисследованный край для социальных исследований, страна, изученная так же мало, как и окрестности истоков Белого Нила^[263]. И поэтому я твердо решил, философски выражаясь, изучить тряпичника – его жилище, жизнь и средства к существованию.

Эта работа была неприятной, трудновыполнимой и давала мало надежды на достойное вознаграждение. Тем не менее, несмотря на доводы разума, победило упрямство, и я принялся за новое исследование, вкладывая в него больше энергии, чем в любое из прежних, ведущих к достойной и прибыльной цели.

Однажды, вечером ясного дня, ближе к концу сентября, я вошел в эту святая святых города отбросов. Очевидно, это место было признанной обителью многих тряпичников, потому что в расположении куч мусора у дороги наблюдалась некоторая упорядоченность. Я прошел среди этих куч, стоящих подобно часовым, полный решимости проникнуть дальше и проследить за тряпичниками в местах их обитания.

Проходя мимо, я замечал за скоплениями мусора редкие фигуры, сновавшие взад и вперед; они явно с интересом следили за любым чужаком, приходящим сюда. Этот район напоминал маленькую Швейцарию, и по мере продвижения вперед мой извилистый путь смыкался у меня за спиной.

Вскоре я попал в место, похожее на маленький город или общину тряпичников. Там было много лачуг или хижин, какие можно встретить в отдаленных частях Алленских болот^[264], – грубых построек с плетеными стенами, облепленными грязью, и крышами из грубой соломы, выброшенной из конюшен, – в такие постройки не хочется заходить, чтобы их осмотреть, и даже на акварельных рисунках они будут выглядеть живописными, только если их тщательно обработать. Среди этих хижин стояло самое странное приспособление – не могу назвать его жилищем – из всех, какие я когда-либо видел: огромный старый гардероб, колоссальный предмет мебели из будуара Карла VII или Генриха II^[265], переделанный в жилище. Двойные двери были распахнуты настежь, так что весь домашний скарб открывался взорам публики. В открытой части гардероба находилась обычная гостиная, размером примерно четыре на шесть футов, в которой сидели вокруг угольной жаровни и курили трубки не меньше шести старых солдат Первой республики в рваных и заношенных до дыр мундирах. Очевидно, они были из разряда «подозрительных лиц»: затуманенные глаза и отвисшие челюсти ясно свидетельствовали об общей любви к абсенту; а в их глазах застыло то мучительное бессилие, которое характерно для дошедшего до крайности пьяницы, и то выражение сонной свирепости, которая следует за выпивкой. Вторая сторона гардероба оставалась такой, какой была изначально, с нетронутыми полками, только они были прорезаны до половины глубины, и на каждой из шести полок устроена постель из тряпья и соломы. Полдюжины почтенных обитателей этого сооружения с любопытством посмотрели на меня, когда я проходил мимо, а когда я оглянулся, пройдя немного вперед, то увидел, что они совещаются шепотом, соприкасаясь головами. Мне это совсем не понравилось – место было совершенно безлюдным, а эти люди казались очень опасными. Тем не менее я не видел причины для страха и пошел дальше, все больше углубляясь в эту «Сахару». Проход был довольно извилистым, и, сделав несколько виражей, будто фигурист на коньках, я совсем запутался и перестал ориентироваться на местности.