Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 96 (всего у книги 130 страниц)

Мы получали разные донесения, а тем временем пришло спешное сообщение о том, что вся вражеская группировка засела, как предполагалось, в Немой башне. Это было удачно выбранное место для подобного замысла. Громадную, устрашающе крепкую башню выстроили в память о том героическом отпоре, который некогда был устроен вторгшимся в Синегорию туркам. Эта мемориальная башня, одновременно служившая и сторожевой, стояла на вершине скалы, находившейся в материковой части страны примерно в десяти милях от порта Илсин. Места этого обычно сторонились: земля была настолько пустынна и бесплодна, что никто не желал селиться там. Поскольку башня считалась государственным объектом военного назначения, она имела массивные железные врата, которые всегда, за исключением особых случаев, были заперты. Ключи от башенных врат хранились в правительственной резиденции в Плазаке. А значит, если турецким бандитам удалось найти вход в башню (и выход из нее), трудной и опасной была бы задача по вызволению воеводы оттуда. Было совершенно ясно: турки держат воеводу при себе как заложника…

Я сразу же обсудил со владыкой вопрос о том, что лучше всего предпринять. И мы решили, что, хотя и выставим на безопасном расстоянии вокруг башни кордон с целью лишить врагов возможности получать какое-либо оповещение, атаковать их пока не будем.

Далее мы справились, не было ли замечено какое-нибудь судно поблизости в последние несколько дней, и нам сообщили, что два раза видели военный корабль у южного горизонта. Очевидно, это был тот самый корабль, который видел и Рук, когда совершал свой блицрейс к южным берегам страны после похищения воеводины, и который, по его мнению, принадлежал туркам. Судно видели среди бела дня, и не существовало никаких доказательств того, что оно, без огней, могло подкрасться ночью к берегу. Однако нам со владыкой было достаточно этих сведений, чтобы заключить, что турецкое судно несло дозорную службу, что оно действовало заодно с обеими группировками бандитов и должно было подобрать всех неизвестных, а также их добычу, тайно достигших Илсина. Совершенно ясно, что именно по этой причине похитители Тьюты изначально устремились на юг страны. И только когда убедились, что им не удастся задуманное, повернули на север, с дерзкой надеждой каким-то образом перейти границу. Наш железный кордон до сей поры хорошо служил.

Я послал за Руком и описал ему ситуацию. Он уже обдумал ее и независимо от нас пришел к тому же выводу. Умозаключения его были такими:

– Давайте поставим кордон и будем следить за возможными сигналами из Немой башни. Турки раньше нас выбьются из сил. Я возьму на себя наблюдение за турецким кораблем. Ночью я пойду курсом на юг, без огней, и рассмотрю судно, даже если мне придется для этого дожидаться рассвета. Они, возможно, заметят нас, но если и так, я ускользну от них – пойду на такой скорости, которая им не снилась. Несомненно, еще до заката корабль приблизится к берегу, ведь агентура султана хорошо осведомлена и они знают, что, когда страна настороже, риск, что их планы будут раскрыты, возрастает с каждым днем. Судя по их осторожности, им не хочется быть обнаруженными, и исходя из этого, думаю, они не желают открыто объявлять нам войну. А если так, то почему бы нам не пойти на них и не применить силу в случае необходимости?

Когда нам с Тьютой удалось остаться наедине, мы обсудили ситуацию во всех деталях. Бедная девушка очень тревожилась за отца. Вначале она едва могла связно говорить и даже думать. Она сбивалась, она захлебывалась от возмущения, но вскоре боевой дух ее рода воспрянул, и тогда женский ум ее показал себя в рассуждениях не хуже, чем это сделал бы целый лагерь опытных мужей. Видя, как она горячилась, я спокойно сидел и ждал: я боялся прерывать ее. Прежде чем заговорить, она долго молчала, а ведь близились сумерки… Когда она заговорила, весь план действий, тонко продуманный, уже был начертан у нее в голове.

– Мы должны действовать быстро. С каждым часом мой отец все больше рискует. – Здесь голос ее на мгновение прервался, но она собралась с силами и продолжила: – Если ты пойдешь на яхте к кораблю, мне не следует идти с тобой. Не нужно, чтобы меня видели. Капитану того корабля наверняка известно про оба плана – про тот, что касается моего похищения, и про тот, что направлен против отца. Но капитан еще не знает о том, что произошло. Ты и твой отряд верных воинов так хорошо справились с задачей, что вести не долетели сюда. А значит, пока морской капитан пребывает в неведении, он будет медлить, медлить до последнего. Если же он увидит меня, он поймет, что тот план провалился. Увидев нас здесь, он догадается, что мы получили известия о похищении моего отца. И поскольку для него не секрет, что похитителей можно теперь вызволить, только применив силу, он отдаст приказ… убить пленника.

Да, дорогой, завтра тебе, возможно, хорошо бы увидеть того капитана, но сегодня ночью мы должны попытаться спасти моего отца. Думаю, я нашла способ. У тебя есть аэроплан. Пожалуйста, возьми меня с собой и – летим к Немой башне!

– Усыпь меня изумрудами – не соглашусь! – воскликнул я, ужаснувшись.

Она взяла мою руку и, крепко ее сжимая, продолжила:

– Дорогой, я знаю, знаю! Ты прав. Но это единственный способ. Ты же можешь, мне это ясно, добраться туда в темноте. Однако, если ты проникнешь в башню, враги будут предупреждены, а кроме того, мой отец не разберется в происходящем. Не забудь, он пока не знает о тебе, никогда тебя не видел и, думаю, даже не подозревает о твоем существовании. Но меня он узнает сразу же, в любом облачении. Ты сумеешь спустить меня из аэроплана на верхушку башни на веревке. Турки пока не догадываются о том, что мы их обнаружили, и, несомненно, полагаются на неприступность башни, а значит, их караульные ослабили бдительность и уже не так опасны, как вначале. Я все сообщу отцу в подробностях, и мы быстро будем готовы. А теперь, дорогой, давай обдумаем план вместе. Пусть твой мужской ум и опыт придут на помощь моему простодушию – и мы спасем моего отца!

Как мог я отказать в такой просьбе, даже если бы она казалась неразумной? Однако просьба была разумна; я, знавший, что способен совершить аэроплан при моем управлении, сразу же увидел, насколько практичен план. Конечно же, мы чудовищно рисковали в том случае, если бы что-то пошло не так. Но наш мир полон риска, и потом, жизнь ее отца была под угрозой. Поэтому я обнял мою дорогую жену и сказал ей, что мой ум в этом вопросе един с ее умом, как давно уже моя душа и тело нерасторжимы с ее душой и телом. И я подбодрил ее, признав, что считаю план осуществимым.

Я послал за Руком и сообщил ему о новом, задуманном нами предприятии, и Рук согласился со мной в том, что замысел разумен. Затем я распорядился, чтобы он утром отправился побеседовать с капитаном турецкого военного корабля – в случае, если я не объявлюсь.

– Я иду повидать владыку, – сказал я. – Он поведет наше войско в атаку, поведет его взять приступом Немую башню. Твое же дело – управиться с военным кораблем. Спроси у капитана, кому, какой стране принадлежит его судно. Наверняка он откажется отвечать. В таком случае поясни ему, что если он не несет какой-либо национальный флаг, значит, судно его пиратское и что ты, командующий флотом Синегории, поступишь с ним, как поступают с пиратами, – расправишься беспощадно, немилосердно. Он попытается выиграть время, возможно, пойдет на обман, а может быть, даже приготовится к обстрелу порта. Во всяком случае, он тоже будет угрожать тебе. Тогда поступи с ним, как считаешь нужным или как сумеешь.

Рук ответил:

– Жизни не пожалею, чтобы выполнить ваши пожелания. Это дело правое. Никогда не стерплю ничего подобного. Если он нападает на наш народ, турок он или пират, я сомну его. Покажем, на что способно наше суденышко. Больше того, ни один бандит, проникший в Синегорию с моря или другим путем, никогда не выберется обратно по морю! Как понимаю, я с моей командой должен прикрывать атакующих. Горестное это будет время для всех нас, если мы не увидим вас и воеводину, ведь тогда нам будет ясно, что случилось худшее. – Суровый человек был Рук, но он задрожал.

– Да, все так, Рук, – сказал я. – Знаю, мы отчаянно рискуем. Но выбора нет! И каждому надо выполнить свой долг, что бы ни случилось. Тяжки наш и твой долг, но когда мы выполним то, что должны, жизнь для других станет легче – для тех, кто останется в живых.

Прежде чем он ушел, я попросил его передать мне три «мастермановских» пуленепробиваемых костюма из запаса, который хранился на яхте.

– Два – для воеводины и для меня, – сказал я, – а третий наденет воевода. Воеводина возьмет его с собой, когда спустится из аэроплана в башню.

Пока не наступили сумерки, я отправился осмотреть местность. Жена хотела пойти со мной, но я не разрешил ей.

– Нет, в лучшем случае тебе предстоит чудовищное напряжение сил и нервов. Ты должна постараться отдохнуть, прежде чем взойдешь на аэроплан.

Она послушалась, как добрая жена, и прилегла в маленькой палатке, специально поставленной для нее.

Я взял с собой одного из местных, хорошо знавшего этот край и умевшего держать язык за зубами. Мы пошли окольным путем к Немой башне, стараясь максимально приблизиться к ней и при этом оставаться незамеченными. Я делал пометки согласно компасу и примечал все, что могло бы послужить ориентиром. К тому времени, когда мы вернулись в лагерь, я был доволен: если все пойдет хорошо, думал я, мне легко удастся пролететь над башней в темноте. Потом я говорил с женой и до мелочей наставил ее, как действовать:

– Когда мы окажемся над башней, я спущу тебя на длинном тросе. У тебя будет пакет с едой и спиртным для твоего отца – на случай, если он изнурен голодом или ослабел; и конечно же, пуленепробиваемый костюм, который он сразу же должен надеть. У тебя также будет короткий трос с двумя поясами, закрепленными на каждом его конце: один пояс для твоего отца, другой для тебя. Когда я поверну аэроплан и вновь окажусь над башней, подготовь кольцо, то, что на тросе между поясами. Накинь кольцо на крюк, который будет на конце спущенного мной троса. Когда сделаешь все, я подниму вас обоих с верхушки башни при помощи лебедки, сброшу специально приготовленный балласт – и мы полетим прочь! Жаль, что вам обоим придется очень нелегко в полете, но другого способа нет. Когда мы удалимся на достаточное расстояние от башни, я подниму вас обоих на площадку. Если понадобится, я спущу аэроплан, чтобы сделать это, а потом мы помчимся в Илсин.

Когда мы будем в безопасности, наши люди атакуют башню. Мы должны дать им этот шанс, потому что они ждут его. Несколько человек, переодетых в обмундирование твоих похитителей и с их оружием, побегут, преследуемые нашими людьми. Все подготовлено. Первые попросят турок в башне впустить их, и если турки не узнают об исчезновении твоего отца, они, возможно, и сделают это. Оказавшись в башне, наши люди постараются открыть врата. На верную смерть идут, бедняги! Но все они добровольцы и умрут с оружием в руках. А если выживут, их ждет немеркнущая слава.

Луна сегодня взойдет почти в полночь, так что у нас много времени в запасе. Взлетим в десять. Если все пойдет хорошо, я доставлю тебя в башню меньше чем за четверть часа. Несколько минут уйдет на то, чтобы надеть на отца пуленепробиваемый костюм и пояс. Меня не будет над башней считанные минуты, и, Господи помоги, задолго до одиннадцати мы окажемся в безопасности. А тогда наши горцы смогут взять башню. Возможно, когда пальбу из ружей услышат на военном корабле – пальба будет непременно, – капитан турецкого судна попытается высадить морской десант. Но Рук встанет у них на пути, и, если я не ошибаюсь в этом человеке и в «Леди», сегодня ночью турки не слишком будут досаждать нам. В полночь ты и твой отец уже сможете быть на пути к Виссариону. А утром я побеседую с морским капитаном.

Удивительная храбрость и выдержка моей жены не изменили ей. За полчаса до назначенного времени она была готова отправиться в путь. Она усовершенствовала разработанный план в одном пункте. Надела на себя полагавшийся ей пояс и обвила трос вокруг талии, так что оставалось только закрепить пояс на ее отце. Она решила держать предназначенный ему пуленепробиваемый костюм в пакете, привязанном к спине, так что, если бы обстановка позволила, ему не пришлось бы надевать костюм, пока он с дочерью не забрался бы на площадку аэроплана. В таком случае я не удалялся бы от башни вообще, а в медленном полете прошел бы над ней и подобрал бы пленника и его храбрую дочь. Из местных источников я знал, что башня насчитывает несколько этажей. Вход находился у основания: это были массивные, окованные железом врата; выше располагались жилые и складские помещения, на верхушке была открытая площадка. Вероятно, ее посчитали бы наиболее подходящим местом для содержания узника, потому что, низко устроенная, она была окружена толстыми, не имеющими амбразур или щелей каменными стенами. А если так, то лучшего нельзя было бы и пожелать, учитывая наш план. Стражи в это время будут в башне – возможно, будут отдыхать, – по крайней мере, большая их часть. А значит, вполне вероятно, что никто не заметит приближающийся воздушный корабль. Мне было страшно подумать, что все может обернуться настолько удачно, ведь в таком случае наша задача окажется довольно простой и, несомненно, увенчается успехом.

В десять мы вылетели. Тьюта не обнаруживала ни малейших признаков страха и даже беспокойства, хотя впервые в жизни видела аэроплан в действии. Лучшего пассажира на воздушном судне нельзя было и пожелать. Она спокойно стояла, крепко держась в предусмотренном положении с помощью веревок, которые я закрепил.

Когда я выверил мой курс по наземным ориентирам и по компасу, освещенному электрическим фонариком, что был спрятан в темном ящике, у меня нашлось время оглядеться вокруг. Все казалось погруженным во тьму, куда бы я ни обратил взгляд, – земля, море, небо. Но темнота неоднородна. И хотя всякая сторона, всякое место были черны, они не сливались в полный мрак. Я мог, например, отличить землю от моря, независимо от того, как далеко мы находились от них. Обратив глаза вверх, я видел черноту неба, и все же было достаточно света, чтобы видеть ее, даже отмечать оттенки черноты. Я без труда различал башню, к которой мы двигались, а это, в конце концов, было главное. Мы перемещались медленно, очень медленно, потому что погода была безветренная, и я использовал минимальное давление, необходимое для работы мотора. Думаю, я только теперь понял всю необыкновенную ценность мотора, который был установлен на моем «Китсоне». Мотор работал бесшумно, практически ничего не весил и позволял машине двигаться столь легко, будто это был не аэроплан, а воздушный шар прежних времен, который перемещался по воздуху, подгоняемый ветром. Тьюта, обладавшая, естественно, очень острым зрением, казалось, видела во тьме лучше меня, потому что, когда мы приблизились к башне и ее округлая открытая верхушка начала проступать в ночном небе, Тьюта стала готовиться к выполнению своей задачи. Это она размотала длинный трос! Полет был таким гладким, что у нее, как и у меня, появилась надежда на то, что мне удастся удержать машину в равновесии на верху стены с ее кривым контуром, что было бы абсолютно невозможно на ровной площадке, лишенной скатов и подъемов.

Мы все ближе и ближе подкрадывались к башне. Она нигде не освещалась, до нас не доносилось даже слабых звуков оттуда, пока мы почти не уперлись в отвесную каменную стену, а тогда мы расслышали звуки, указывавшие на шумное веселье, правда, они были приглушены толщиной стен и расстоянием. Мы воспрянули духом: нам стало ясно, что наши враги собрались в нижних комнатах. Если бы воевода оказался на верхней площадке, все прошло бы удачно.

Мучительно медленно, почти дюйм за дюймом мы пересекли двадцать-тридцать футов пространства над стеной башни. Когда мы продвинулись вперед, я смог разглядеть неровную линию из белых пятен – то были головы перерезанных турок, насаженные на колья в давние дни. По-прежнему мрачное предостережение врагам. Понимая, что эта устрашающая ограда затруднит посадку на стену, я изменил направление полета, так чтобы при пересечении стены мы опрокинули эту ограду на внешнюю сторону стены. Еще несколько секунд – и я сумел посадить аэроплан; передняя часть корпуса при этом выступала над стеной башни. Здесь я закрепил машину почти от носа до кормы с помощью особых подпорок.

Пока я занимался этим, Тьюта перегнулась через край корпуса, обращенный к башенной площадке, и едва слышно прошептала, как будто прошелестел ветерок:

– Тихо, ти-и-и-ихо!

Снизу, футов с двадцати под нами, последовал отклик – точно такой же звук, и мы поняли, что узник был один. Продев крюк в кольцо на коротком тросе, крепившемся к поясу, что был на ней, я спустил жену вниз на длинном тросе. Отцу ее, очевидно, был известен поданный ею условный знак, и он уже приготовился. Из полой башни – полый, гладкий внутри цилиндр – слабо доносились голоса, они были не громче раздавшегося шепота:

– Отец, это я – Тьюта!

– Дитя мое, моя храбрая дочь!

– Скорей, отец; закрепи пояс на себе. Проверь, надежно ли… Нас поднимут в воздух, если возникнет необходимость. Мы в связке. Так Руперту будет легче поднять нас в аэроплан.

– Руперту?

– Да, я потом объясню. Скорей, скорей! Нельзя терять ни секунды. Он невероятно силен и может поднять нас обоих, но нам надо помочь ему в этом и не двигаться: тогда ему не придется пользоваться лебедкой, а то ведь она заскрипит.

Прошептав это, она легонько дернула за трос – подала мне условный сигнал: настало время тянуть их. Я опасался, что лебедка будет скрипеть, и внял рассудительному намеку жены. Напряг спину – и спустя несколько секунд они были на площадке, где, по предложению Тьюты, упали плашмя по обе стороны от моего сиденья, так чтобы машина как можно лучше сохраняла равновесие.

Я убрал подпорки, поднял балласт на верхушку стены, чтобы он не загремел при падении, и завел мотор. Машина продвинулась на несколько дюймов вперед и накренилась над внешней стороной стены. Я перенес тяжесть тела на переднюю часть корпуса, и мы полетели вниз под острым углом. Секунда – и угол возрос, а мы без дальнейших хлопот заскользили прочь во тьме. Затем, когда мотор заработал в полную мощь, мы, набирая высоту, повернули и направились прямо в Илсин.

Путешествие было недолгим – несколько минут. Казалось, и времени не потребовалось на то, чтобы достичь огней внизу и в их свете разглядеть огромное скопление людей – воинов, выстроившихся в боевом порядке. Мы убавили скорость и спустились. Стояла мертвая тишина, но когда мы оказались среди войска, не нужно было растолковывать нам причину этого молчания. Люди молчали не потому, что пали духом, что не испытывали радости. Пожатие их рук, когда они окружили нас, выражавшие безграничную преданность поцелуи, которыми они покрывали руки и ноги воеводы и его дочери, были так красноречивы! И конечно же, я тоже получил свою долю их любви и признательность.

Посреди ликования зазвучал низкий крутой бас Рука, пробравшегося сквозь толпу и вставшего рядом с владыкой:

– Время атаковать башню. Вперед, братья, но не шуметь! Неслышно подкрадитесь к вратам. Потом разыграйте эту вашу комедию с удирающими бандитами. Тем, кто в башне, не доведется повеселиться. Яхта готова к утренней экспедиции, мистер Сент-Леджер, – это я говорю на случай, если не вернусь из потасовки, а матросы прибудут. Тогда командуйте на яхте сами. Храни вас Господь, моя леди, и вас, воевода! Вперед!

В гробовой тишине грозная маленькая армия двинулась вперед. А Рук и его люди исчезли во тьме, направившись в сторону илсинской гавани.

Из записей воеводы Петра Виссариона

июля 7-го, 1907

Отправляясь в путь к дому, я не представлял, каким странным будет его конец. Даже у меня, которого с мальчишеских лет захватил водоворот приключений, интриг, дипломатии, политической деятельности и войны, была причина удивляться. Запершись в комнате илсинской гостиницы, я, конечно же, думал, что для меня настал, пусть краткий, отдых. Все время на протяжении моих долгих переговоров с различными государствами я невольно был в напряжении; оно сохранялось и на пути домой, ведь я беспокоился, как бы в последний момент что-нибудь не помешало завершению моей миссии. Но когда я оказался в безопасности на земле родной Синегории, где вокруг меня были только друзья, и опустил голову на подушку, я, должно быть, утратил бдительность.

Однако пробудиться, когда грубая рука закрывает вам рот, когда вас крепко держит множество рук, так что вы не способны пошевельнуться, – это страшное ощущение. Все, что последовало потом, напоминало кошмарный сон. Меня закатали в громадный ковер, и так туго, что я не мог дохнуть, не то что закричать. Множество рук спустили меня через окно, которое, как я слышал, было тихо открыто, и отнесли в лодку. Потом подняли на что-то вроде носилок и понесли довольно быстро; длилось это долго, значит, было преодолено большое расстояние. Потом меня протащили через дверь, специально открытую с этой целью, – я слышал, как она захлопнулась за мной. Потом ковер развернули, и я, как был в ночной рубахе, оказался в тесном кольце людей. Их было десятка четыре – все турки, крепкие на вид, решительные мужчины, вооруженные до зубов. Мне бросили мою одежду, взятую из моей комнаты, и велели одеться. Когда турки выходили из комнаты, вообще-то напоминавшей подвал, последний – и, вероятно, главный из них – проговорил, обращаясь ко мне:

– Если закричишь или поднимешь шум, пока ты в этой башне, умрешь раньше времени!

Вскоре мне принесли пищу и воду, а также два одеяла. Я завернулся в них и проспал до утра. Принесли завтрак. Затем в комнату набились люди. Тот же их главарь в их присутствии сказал:

– Я получил такой приказ: если будешь шуметь, чтобы привлечь внимание кого-нибудь за стенами этой башни, тот, кто окажется ближе к тебе, успокоит тебя навеки – с помощью ятагана. Если же пообещаешь вести себя тихо, я позволю тебе кое-какие вольности. Ну что?

Я пообещал то, что он требовал от меня; зачем утяжелять условия моего заточения? Шанс вырваться был тем вероятнее, чем большую свободу мне предоставили бы. Хотя меня схватили столь тайно, я знал, что не пройдет много времени, как меня станут разыскивать. Поэтому, как мог, запасся терпением. Мне разрешили подняться на верхнюю площадку башни, но это была уступка, отвечавшая, скорее, удобству моих похитителей, чем моему.

Вечером мне позволили остаться на верхней площадке. Это не особенно утешало меня, потому что при свете дня я уже убедился в том, что даже человек моложе и энергичнее меня не смог бы взобраться на стену. Стены этой башни возводились как тюремные, кошка – и та не зацепилась бы когтями за кладку. Я примирился со своей судьбой, насколько мог. Завернувшись в одеяла, я лег и стал смотреть в небо. Хотелось видеть небо, пока мне это было отпущено!

Я уже засыпал – невыразимая тишина, наполнявшая это место, только изредка нарушалась восклицаниями моих тюремщиков, которые находились в нижних помещениях, – когда прямо надо мной появилось странное видение, настолько странное, что я сел и вытаращил глаза.

Над верхушкой башни, на некоторой высоте, медленно и безмолвно плыла громадная доска. Хотя ночь была темная, там, где я находился, в углублении, в некоей каменной яме, было еще темнее, поэтому я мог разглядеть нечто, проплывавшее надо мной. Это был аэроплан, вроде того, что мне довелось увидеть в Вашингтоне. Посередине сидел мужчина, управлявший полетом, возле мужчины я различил женскую фигуру, закутанную в белое. Мое сердце застучало быстрее, потому что эта женщина чем-то напоминала мою Тьюту, но была крупнее и не такая стройная. Она наклонилась – и до меня донесся ее шепот: «Тихо!» Потом она выпрямилась, и мужчина спустил ее на площадку башни. Тогда я понял, что это моя дорогая дочь, явившаяся, столь чудесным образом, спасти меня. Она быстро помогла мне застегнуть на талии пояс, прикрепленный к тросу, который обвивал ее талию, а потом мужчина, настоящий великан, поднял нас обоих на аэроплан и тут же, без промедления, устремил воздушную машину прочь от башни.

Через несколько секунд, никем не замеченные, мы неслись в сторону моря. Перед нами были огни Илсина. Не достигнув города, мы, однако, спустились посреди лагеря – то была небольшая армия моих соплеменников, приготовившихся взять приступом Немую башню и, если потребуется, вызволить меня силой. Мало было бы у меня шансов сохранить жизнь в случае такой битвы. К счастью, моя преданная и храбрая дочь вместе с ее отважным спутником предотвратили эту необходимость. Странно было оказаться среди друзей, выражавших великую радость по поводу моего избавления едва ли не беззвучно. Но на вопросы, на разъяснения времени недоставало. Я был вынужден принять все как есть и подождать, пока мне истолкуют происходящее.

Такая возможность выдалась позже, когда мы с дочерью остались вдвоем.

Войско отправилось брать Немую башню, а Тьюта и я пошли в ее палатку; с нами пошел и ее великан-спутник, который был не просто утомлен, но засыпал на ходу. Когда мы вошли в палатку, вокруг которой на некотором расстоянии стояли на страже наши горцы, он сказал, обращаясь ко мне:

– Могу я просить вас, сэр, дать мне время и пока предоставить воеводине возможность объяснить вам все? Она, я знаю, не откажется помочь мне в этом, как помогает во всем остальном, ведь у нас еще очень много нерешенных задач, которые необходимо решить, прежде чем минует угрожающая нам ныне опасность. Меня же одолевает сон. Я уже три ночи подряд не спал, но сделал за это время много дел и много тревожился. Дольше я не продержусь; а на рассвете мне нужно отправиться к турецкому военному кораблю, что находится вдали от берега. Корабль действительно турецкий, хотя не признается в этом; причем это тот самый корабль, который доставил сюда бандитов, совершивших оба похищения – и воеводины, и ваше. Мне необходимо заняться этим судном, потому что я лично уполномочен Национальным Советом предпринять любые меры для обеспечения нашей безопасности. И я должен отправиться на встречу с ясной головой, поскольку следствием этой встречи может быть война. Я буду в соседней палатке и приду по первому зову, если вы захотите увидеться со мной до рассвета.

Тут вмешалась моя дочь:

– Отец, попроси его остаться здесь. Мы не потревожим его нашим разговором, я уверена. Больше того, если бы ты знал, как я обязана ему, столь храброму и сильному, ты бы понял, насколько спокойнее мне, когда он рядом, пусть даже вокруг нас стоит лагерем целая армия наших отважных горцев.

– Но, дочь моя, – сказал я, все еще пребывавший в неведении, – у отца и дочери есть секреты, в которые не может быть посвящен еще кто-то. О чем-то из случившегося я знаю, но мне хочется знать все, и лучше, чтобы никто из посторонних – каким бы героем он ни был и сколь бы мы ни были обязаны ему – при этом не присутствовал.

К моему удивлению, она, неизменно уступавшая малейшему моему желанию, стала возражать мне.

– Отец, есть и другие секреты, с которыми нужно считаться. Потерпи, дорогой, пока я все расскажу тебе, и я уверена, что ты согласишься со мной. Я прошу тебя, отец.

Просьба ее побудила меня пойти на уступку, и поскольку я видел, что доблестный джентльмен, спасший меня, едва держится на ногах от усталости, вежливо ожидая моего решения, я сказал ему:

– Оставайтесь с нами, сэр. Мы постережем ваш сон.

Мне пришлось помочь ему, потому что он зашатался, и я проводил его к коврам, расстеленным на земле. Через несколько секунд он уже крепко спал. Стоя над ним, я, убедившись, что он действительно спит, смотрел на него и не мог не удивляться щедрости природы, которая способна поддерживать свое творение, пусть даже это человек крепкий из крепких, до того мгновения, когда задача его завершена, а затем, когда все сделано, столь быстро отпускает его в мир покоя – в сон.

Он, несомненно, был хорош. Думаю, я еще не видел за всю свою жизнь такого красивого мужчины. И если физиогномика подлинно наука, то душа его так же безупречна, как красива его внешность.

– Ну, – проговорил я, обращаясь к Тьюте, – мы фактически одни. Расскажи мне все, чтобы я смог разобраться в происходящем.

И тогда моя дочь, заставив меня сесть, опустилась подле меня на колени и рассказала мне от начала до конца чудесную историю, настолько чудесную, что я никогда ни о чем подобном не слышал и не читал. Кое-что я узнал из последних писем архиепископа Палеолога, но о многом не подозревал. Далеко на западе, за Атлантическим океаном, и на самых отдаленных границах восточных морей я был взволнован до глубины души героической преданностью и стойкостью моей дочери, которая ради своего народа решилась на чудовищное испытание – на пребывание в крипте; я скорбел вместе с моим народом, когда разнеслась молва о смерти моей дочери, хотя весть эту, мудро и милосердно, скрывали от меня, сколько могли; до меня донеслись слухи сверхъестественного свойства, имевшие давнюю традицию у народа; но ни слова, ни намека не было в получаемых мною письмах о мужчине, вошедшем в жизнь моей дочери, а тем более обо всем том, что последовало за их встречей. Я также ничего не знал о ее похищении и о ее спасении трижды достойным называться героем Рупертом. Ничего удивительного, что я высоко оценил этого человека, пусть впервые разглядел его, когда он прямо на моих глазах рухнул, сморенный сном. Он был достоин восхищения. Даже наши горцы уступали ему в выносливости. По ходу рассказа дочери я узнал о том, как она, изнуренная долгим одиночеством в гробнице, однажды пробудилась и обнаружила, что крипта затоплена приливом, и тогда ей пришлось искать убежище и тепло в ином месте; она рассказала мне и о том, что ночью прокралась в замок и нашла там чужого мужчину.

Я не удержался, воскликнул:

– Это было рискованно, дочь моя, если не предосудительно. Каким бы храбрым и верным он ни был, я, твой отец, призову его к ответу.

Эта моя угроза очень огорчила ее, и прежде чем продолжить рассказ, она обняла меня и прошептала:

– Смягчись ко мне, отец, ведь мне столько пришлось вынести. И будь милостив к нему, ведь я отдала ему мое сердце!

Я успокоил ее, ласково прижав к груди, – слова были излишни. И тогда она поведала мне о своем браке, о том, как муж ее, поверивший, что она вампир, решился душу отдать за нее; о том, как в ночь после венчания она вернулась в гробницу, чтобы доиграть до конца ту мрачную комедию, которую взялась играть, пока я не вернусь на родину; и о том, как на вторую ночь после венчания, когда она была в замковом саду – торопясь, смущенно призналась она мне – узнать, все ли в порядке с ее мужем, как была тайно схвачена, как ей заткнули рот, связали и унесли. Здесь она прервала рассказ и уклонилась в сторону: очевидно, опасалась, как бы муж ее и я не поссорились, потому что сказала: