Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 126 (всего у книги 130 страниц)

Теперь уже я ясно слышал, как тишину за моей спиной нарушали скрип и плеск весел – враги упорно гнались за мной. Я побежал дальше так быстро, как только мог, и, снова оглянувшись через пару минут, увидел при свете, прорвавшемся сквозь разрывы туч, темные фигуры, выбирающиеся на берег. Ветер задул сильнее, вода рядом со мной покрылась рябью, и небольшие волны начали набегать на берег. Мне приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, так как я понимал, что это меня погубит. Через несколько минут я оглянулся. На дамбе стояло всего несколько темных фигур, но гораздо большее их количество пересекало болотистую равнину. Какой новой опасностью это мне грозит, я мог лишь догадываться. Во время бега мне казалось, что дамба все время сворачивает вправо. Я взглянул вперед и увидел, что река стала гораздо шире, чем прежде, и что дамба, по которой я бежал, исчезает и начинается еще одна река, а на ее близком берегу стоят те самые темные фигуры, которые уже пересекли болото. Я находился на чем-то вроде острова.

Теперь мое положение стало действительно ужасным, так как мои враги окружали меня со всех сторон. Сзади раздавался все убыстряющийся плеск работающих весел, будто преследователи тоже понимали, что конец близок. Вокруг меня, насколько хватало глаз, лежала безлюдная местность – ни крыши, ни огонька. Вдали справа возвышалась какая-то темная масса, но что это такое, я не знал. Лишь на мгновение я остановился, размышляя, что делать дальше, но погоня приближалась. Приняв решение, я вновь соскользнул с берега в воду и поплыл вперед, чтобы попасть в полосу течения и покинуть запруду у острова.

Выждав, пока луна скроется за облаком и все погрузится в темноту, я снял шляпу, тихо положил ее на воду и пустил вниз по течению, а сам тут же нырнул и принялся изо всех сил грести, забирая вправо. Полагаю, я пробыл под водой с полминуты, а потом вынырнул, стараясь производить как можно меньше шума, и посмотрел назад. Моя светло-коричневая шляпа весело уплывала прочь. Ее почти догнала полуразвалившаяся от старости лодка, подгоняемая вперед яростными взмахами двух весел. Луну все еще скрывали плывущие облака, но в полумраке я разглядел на ее носу человека, готового нанести удар – как мне показалось, тем самым ужасным топором, которого я счастливо избегнул совсем недавно. На моих глазах лодка подплывала все ближе, и этот человек нанес жестокий удар, после которого шляпа исчезла, а сам негодяй упал вперед, чуть не вывалившись из лодки. Товарищи втащили его обратно, но уже без топора, а потом я поплыл изо всех сил, стремясь добраться до дальнего берега и слыша приглушенное яростное «Sacre!»^[274], выражающее гнев моих разочарованных преследователей.

Это был первый звук, слетевший с губ человека, который я услышал за все время этой ужасной погони, и, хотя он был полон угрозы в мой адрес, я ему обрадовался, так как он нарушил то страшное молчание, окутывавшее меня, точно саван. Он ясно говорил о том, что мои противники – люди, а не призраки, и что с ними у меня есть шанс побороться, пусть даже я один против многих.

Но теперь, когда тишина была нарушена, вокруг стало раздаваться множество разных звуков. С лодки на берег и обратно, с берега к лодке, неслись вопросы и ответы, произнесенные яростным шепотом. Я оглянулся, допустив роковую ошибку, так как в это мгновение кто-то заметил мое лицо, белое на фоне темной воды, и закричал. На меня стали указывать руками, и те двое в лодке сейчас же схватились за весла и пустились в погоню. Мне оставалось проплыть немного, но лодка неслась за мной с возрастающей скоростью. Еще несколько взмахов руками, и я оказался бы на берегу, но я чувствовал приближение лодки и в любую секунду ожидал получить удар по голове веслом или другим оружием. Если бы я не видел собственными глазами, как тот жуткий топор исчез под водой, я бы не добрался до берега. Я слышал приглушенные проклятия тех, кто не сидел на веслах, и тяжелое дыхание гребцов. Сделав колоссальное усилие ради жизни и свободы, я почувствовал берег и выбрался из воды. Нельзя было терять ни секунды, так как у меня за спиной лодка врезалась в берег и несколько темных фигур бросились вслед за мной. Добравшись до верха дамбы, я снова побежал, держась левой стороны. Лодка же, отчалив, поплыла вниз по течению.

Увидев это, я испугался опасности с этой стороны и, быстро развернувшись, побежал по дамбе с другой стороны, миновал короткий участок заболоченной земли, выскочил на открытую, ровную местность и помчался дальше.

Мои неумолимые преследователи продолжали бежать за мной. Вдалеке, подо мной, я видел ту же темную массу, что и раньше, но теперь она стала ближе и увеличилась в размерах. Сердце мое задрожало от восторга, так как я понял, что это. Должно быть, это была крепость Бисетр, и я побежал вперед смелее. Я слышал, что между всеми фортами, защищающими Париж, тянутся стратегические дороги, глубоко утопленные в землю, чтобы марширующие по ним солдаты могли укрыться от врагов. Если я смогу добраться до такой дороги, я буду спасен. Беда в том, что в темноте я не мог разглядеть эту дорогу, и поэтому просто продолжал бежать дальше, надеясь наткнуться на нее.

Вскоре я оказался на краю глубокого рва и обнаружил, что внизу подо мной действительно проходит дорога, обрамленная рвами с водой и с обоих сторон обнесенная прямой высокой стеной.

Я по-прежнему бежал вперед, но все больше слабел, и голова моя кружилась все сильнее; к тому же чем дальше, тем более неровной становилась почва. Споткнувшись, я упал, но снова поднялся и побежал дальше, как загнанный зверь, ослепший и измученный. И снова меня поддержала мысль об Элис. Нет, я не позволю себе погибнуть и сломать ей жизнь! Буду сражаться, бороться до самого конца, каким бы горьким он ни был.

С огромным усилием я подпрыгнул и ухватился за верх ограды, карабкаясь на нее, как дикая кошка. И тут же ощутил, как чья-то рука дотронулась до моей подошвы. Теперь я находился на чем-то вроде насыпи, а впереди виднелся тусклый свет. Глаза мои слабели, голова продолжала кружиться, а я все бежал вперед. Потом споткнулся, упал, опять вскочил, – грязный, окровавленный.

– Halt là!^[275]

Эти слова прозвучали подобно голосу с небес. Меня залил яркий свет, и я вскрикнул от радости.

– Qui va là?^[276]

Щелкнул взводимый курок мушкета, перед моими глазами блеснула сталь. Я инстинктивно остановился, хотя совсем близко за моей спиной раздавался топот преследователей.

Прозвучала еще пара слов, и из ворот хлынула, как мне показалось, красно-синяя волна гвардейцев. Все вокруг осветилось, засверкала сталь, тут и там раздавался звон и грохот оружия и громкие, резкие голоса, отдающие приказы. Я рухнул, совершенно обессиленный, и меня подхватил какой-то солдат. С ужасом оглянувшись, я увидел, как масса темных фигур исчезает в ночи, и лишился чувств.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в караулке. Мне дали бренди, и через некоторое время я смог рассказать, что со мной случилось. Потом появился комиссар полиции – казалось, он возник из пустоты, что обычно для парижских полицейских. Он внимательно выслушал меня, а затем несколько минут советовался с командиром гвардейцев. Очевидно, они пришли к общему мнению, так как спросили меня, готов ли я сейчас пойти вместе с ними.

– Куда? – спросил я, поднимаясь.

– Обратно на свалку. Возможно, нам удастся их поймать!

– Я постараюсь! – согласился я.

Комиссар несколько секунд пристально смотрел на меня и неожиданно спросил:

– Возможно, вы предпочли бы немного подождать, юный англичанин? Скажем, до утра?

Это тронуло меня до глубины души, что, вероятно, входило в его намерения, и я вскочил на ноги со словами:

– Пойдем сейчас! Немедленно! Англичанин всегда готов выполнить свой долг!

Комиссар был добр настолько же, насколько и умен.

– Храбрый garson!^[277] – сказал он, добродушно хлопнув меня по плечу. – Простите меня, но я с самого начала знал ваш ответ. Гвардейцы готовы. Идем!

Итак, пройдя через караулку и по длинному сводчатому проходу, мы вышли в ночь. Несколько человек впереди несли мощные фонари. Через внутренний двор и вниз по склону мы вышли из низкой арки на лежащую в низине дорогу, ту самую, которую я видел на бегу. Получив приказ удвоить темп, солдаты двинулись вперед быстрыми, пружинистыми шагами, больше похожими на бег. Удивительно, но я снова ощутил прилив сил – такова была разница между охотником и добычей.

Очень скоро мы вышли к низкому понтонному мосту через реку, очевидно, чуть выше по течению от того места, где я наткнулся на него. Похоже, что кто-то пытался его повредить, так как все веревки оказались перерезаны, а одна из цепей – разорвана. Я услышал, как офицер сказал комиссару:

– Мы успели вовремя! Еще несколько минут, и они бы разрушили мост. Вперед, быстрее!

Отряд перешел на бег, и вскоре мы снова оказались у понтона через извилистый поток. Приблизившись, мы услышали гулкие удары металла о металл – негодяи явно предприняли новую попытку разрушить мост. Прозвучала команда, и несколько человек подняли ружья.

– Огонь!

Прогремел залп. Послышался сдавленный крик, и темные фигуры бросились врассыпную. Увы, они все же успели повредить понтон – мы видели, как его дальний конец плывет вниз по течению. Прошел почти час, пока гвардейцы натянули новые веревки и восстановили мост до такого состояния, чтобы по нему можно было пройти.

Мы возобновили преследование. Все быстрее и быстрее, пока наконец отряд не подошел к знакомым мне мусорным курганам.

На том месте, где стояла хижина, еще тлели деревянные обломки, отбрасывая по сторонам красный свет, но большая часть пепелища уже остыла. Я узнал холм, на который взобрался, а в мелькающих искрах все еще блестели глаза крыс; казалось, они фосфоресцируют. Комиссар что-то сказал офицеру, потом крикнул:

– Стой!

Солдатам приказали окружить место и наблюдать, а потом мы начали исследовать руины. Комиссар лично поднимал обугленные доски и обломки, а солдаты собирали их и сваливали в кучи. Потом полицейский вдруг отпрянул, затем нагнулся и, распрямившись, подозвал меня:

– Смотрите!

Зрелище было ужасным: скелет, лежащий лицом вниз. Судя по очертаниям и состоянию костей, он принадлежал старухе. Между его ребрами торчал кинжал, похожий на сточенный нож мясника; длинное и узкое лезвие застряло в позвоночнике.

– Посмотрите, – обратился комиссар к офицеру и ко мне, вынимая свою записную книжку, – женщина, судя по всему, упала на собственный нож. Крыс здесь множество – видите их глаза, сверкающие в этой груде костей? – и времени они зря не теряли! – тут я содрогнулся, так как комиссар положил ладонь на скелет. – Кости все еще теплые.

Больше никого поблизости видно не было – ни живого, ни мертвого. Снова построившись, солдаты двинулись дальше, и вскоре мы подошли к лачуге, сделанной из старого шкафа. Пять из шести отсеков занимали старики – угрюмые, седые, с худыми, морщинистыми, бронзовыми от загара лицами и белыми усами. Они спали так крепко, что их не разбудил даже яркий свет фонарей. Офицер рявкнул, и в одно мгновение все они вскочили на ноги и вытянулись перед нами по стойке «смирно».

– Что вы здесь делаете?

– Спим, – последовал ответ.

– Где другие тряпичники? – спросил комиссар.

– Ушли на работу.

– А вы?

– Мы в карауле!

– Peste!^[278] – мрачно рассмеялся офицер и по очереди посмотрел в лицо каждого из стариков, а потом прибавил с холодной, намеренной жесткостью: – Спите на дежурстве! Разве так ведет себя старая гвардия? Стоит ли удивляться Ватерлоо!

При свете фонаря я увидел, как суровые лица стариков смертельно побледнели, и чуть не содрогнулся при виде выражения их глаз, когда в ответ на мрачную шутку офицера раздался смех солдат.

В тот момент я почувствовал, что в какой-то мере отомщен.

В какое-то мгновение казалось, что старики сейчас бросятся на насмешника, но годы жизни не прошли для них даром, и они не двинулись с места.

– Вас всего пятеро, – заметил комиссар, – где же шестой?

В ответ раздался мрачный смех.

– Он там! – один из стариков показал на дно гардероба. – Умер вчера ночью. От него немного осталось. Крысы – шустрые могильщики!

Комиссар нагнулся и заглянул внутрь. Потом обернулся к офицеру и хладнокровно произнес:

– Мы можем возвращаться. Здесь уже нет никаких следов; невозможно доказать, что это именно тот человек, которого ранили пули ваших солдат! Возможно, они его убили, чтобы замести следы. Смотрите! – Он снова наклонился и положил руку на скелет. – Крысы и впрямь работают быстро, а их здесь много. Кости теплые!

Я содрогнулся, как и многие другие вокруг меня.

– Стройся! – скомандовал офицер, и, выстроившись в колонну, с фонарями впереди и с ветеранами в наручниках в середине, мы промаршировали между кучами мусора и повернули обратно к Бисетру.

* * *

Мой испытательный срок уже давно закончился, и Элис стала моей женой. Но когда я вспоминаю те двенадцать месяцев испытания, в моей памяти ярче всего всплывает случай, связанный с посещением Города отбросов.

Сон о красных руках

Первое мнение, которое мне высказали о Джейкобе Сетле, сводилось к простому описанию: «Он унылый парень». В этом определении, едином для всех, кто работал вместе с Сетлом, чувствовались скорее легкое снисхождение и отсутствие позитивных чувств, чем окончательное мнение, которое определяет отношение к человеку со стороны общества. И все-таки оно как-то не вязалось с его внешностью, что подсознательно наводило меня на размышления. Постепенно, когда я познакомился лучше с этим местом и с рабочими, у меня появился особый интерес к Джейкобу. Я обнаружил, что он всегда был склонен проявить доброту, если это не требовало денежных затрат, превосходящих его скромные средства, зато ее проявления были разнообразными. Он демонстрировал предупредительность, терпимость и самоограничение, а эти качества являются истинным милосердием в нашей жизни. Женщины и дети инстинктивно ему доверяли, но, как ни странно, он их сторонился, за исключением тех случаев, когда те болели; тогда он робко и стеснительно приходил на помощь, если имел такую возможность. Он вел уединенную жизнь, сам занимался хозяйством в крохотном домике на самом краю вересковой пустоши, больше похожем на лачугу и состоявшем из одной комнаты. Существование этого человека казалось таким печальным и одиноким, что мне захотелось его развеселить. Вскоре для этого выпал удобный случай: мы оба дежурили у постели ребенка, которого я случайно ранил, и я предложил Джейкобу взять почитать одну из книг. Он с радостью принял предложение, и, когда мы расстались в серых рассветных сумерках, я чувствовал, что между нами возникло некоторое взаимное доверие.

С чужими книгами Джейкоб Сетл обращался очень аккуратно и возвращал их точно в срок, так что со временем мы стали друзьями. Раз или два по воскресеньям я пересекал вересковую пустошь и заходил к нему, но во время таких визитов Джейкоб бывал таким застенчивым и смущенным, что я чувствовал себя неловко. А сам он ни при каких обстоятельствах ко мне не заходил.

Однажды, ближе к вечеру воскресенья, я возвращался после долгой прогулки по болотам и, когда проходил мимо домика Сетла, остановился у его двери, чтобы поздороваться. Так как дверь была закрыта, я подумал, что хозяина нет дома, и просто постучал для проформы или по привычке, не ожидая ответа. К моему удивлению, я услышал внутри слабый голос, хоть и не разобрал слов. Я тут же вошел и нашел Джейкоба лежащим на кровати полуодетым и бледным, как смерть. Пот градом катился по его лицу, а руки бессознательно сжимали простыни; так тонущий человек хватается за все, что подвернется под руку. Когда я вошел, Джейкоб приподнялся с диким, затравленным выражением на лице. Глаза бедняги были широко раскрыты и неподвижны, как будто ему явилось нечто ужасное, но когда он меня узнал, то снова опустился на кушетку со сдавленным стоном облегчения и опустил веки. Я постоял рядом минуту или две, пока он переводил дух. Потом Джейкоб открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким горестным отчаянием, что даже я, человек бывалый, предпочел бы увидеть скорее неподвижный, полный ужаса взгляд. Я сел рядом с ним и справился о его здоровье. Джейкоб ответил не сразу, только сказал, что не болен; но затем, пристально посмотрев на меня, приподнялся на локте и произнес:

– Премного вам благодарен, сэр, но я лишь говорю вам правду. Я не болен в том смысле, который обычно вкладывают в это слово, хотя, видит Бог, случившееся со мной хуже всех известных врачам болезней. Я расскажу вам все, ведь вы так добры, но надеюсь, что вы не передадите услышанное здесь ни одной живой душе, так как это может принести мне гораздо больше неприятностей. Меня преследует дурной сон.

– Дурной сон? – воскликнул я, надеясь его развеселить. – Но с рассветом – или с пробуждением – сны исчезают без следа!

Тут я осекся, потому что еще до того, как Сетл заговорил, я увидел ответ в безнадежном взгляде, которым он окинул свое тесное жилище.

– Нет-нет, то, о чем вы говорите, относится к людям, живущим с комфортом и в окружении тех, кого они любят. А для тех, кто вынужден проводить свои дни в одиночестве, все в тысячу раз хуже. Какое облегчение может мне принести пробуждение в ночной тиши, когда вокруг меня – лишь обширная пустошь, полная голосов и лиц, которые превращают мое пробуждение в кошмар, что хуже любого сна? Ах, мой юный сэр, у вас нет прошлого, которое способно посылать людям свои легионы, пустоту и мрак, и я молю милостивого Господа, чтобы у вас его никогда не было!

В голосе Джейкоба ощущалась настолько непреодолимая уверенность, что я отказался от попытки оспаривать его одиночество. Чувствовалось, что здесь кроется скрытое влияние некой силы, которого я не могу понять. Не зная, что сказать, я замолчал и почувствовал облегчение, когда Сетл заговорил сам:

– Это снится мне две последние ночи. В первую ночь было очень тяжело, но я справился. Вчера ночью само ожидание было еще хуже, чем сам сон, – до того момента, как это видение началось, а потом оно уничтожило всякое воспоминание о меньшей боли. Я не мог уснуть почти до рассвета, а потом он снова пришел, и с этим сном вернулся весь ужас сегодняшней ночи. С тех самых пор я страдаю так, как, уверен, страдают лишь умирающие…

Еще до того, как он закончил фразу, я принял решение постараться перевести нашу беседу в более жизнерадостное русло.

– Что ж, тогда постарайтесь сегодня уснуть пораньше, до того как наступит ночь. Сон освежит вас, и я вам обещаю, что после этой ночи кошмаров больше не будет.

Он безнадежно покачал головой, но больше не сказал ничего, поэтому я еще немного посидел у него, а потом ушел.

Придя домой, я отдал распоряжения на вечер, так как решил разделить одинокое бодрствование Джейкоба Сетла в его домике на пустоши. Я рассудил, что если он уснет до захода солнца, то проснется задолго до полуночи, и поэтому, как раз в тот момент, когда городские колокола били одиннадцать, я стоял напротив его двери, вооруженный сумкой, где лежали мой ужин, большая бутылка про запас, пара свечей и книга. Луна светила ярко, и на пустоши было светло, почти как днем, но время от времени по небу пробегали черные тучи, и наступала темнота, по сравнению со светом казавшаяся почти осязаемой.

Я тихо открыл дверь и вошел, не разбудив Джейкоба. Он без движения лежал на кровати лицом вверх и снова обливался потом, а лицо его было бледным. Я попытался представить себе, какие видения проходят перед закрытыми глазами этого человека, если они приносят ему такое горе и страдания, отражавшиеся на его лице, но мне не хватило воображения, и я стал ждать пробуждения Сетла. Оно наступило неожиданно и тронуло меня до глубины души: с бледных губ Джейкоба сорвался приглушенный стон, он приподнялся и снова упал на подушку. Было ясно, что этот стон свидетельствовал об осознании или завершении каких-то мыслей, посетивших его раньше.

«Если это сновидения, – сказал я себе, – то они должны быть основаны на чем-то ужасном. О каком же ужасном факте из своего прошлого он тогда говорил?»

В тот самый момент, когда я размышлял об этом, Джейкоб осознал, что я сижу рядом с ним. Мне показалось странным, что он ни на мгновение не усомнился, окружает его сон или реальность, как это обычно бывает с просыпающимися людьми. С радостным криком он схватил меня за руку и сжал ее в своих влажных, дрожащих пальцах, как испуганный ребенок цепляется за того, кого он любит.

– Ну-ну, все в порядке, – попытался успокоить его я. – Я пришел посидеть с вами сегодня ночью, и мы вместе попытаемся побороться с этим неприятным сном.

Внезапно Джейкоб отпустил мою ладонь и рухнул обратно на кровать, закрыв лицо руками.

– Побороться? С неприятным сном? Ах, нет, сэр, нет! Ни один смертный не может победить этот сон, так как его посылает Бог – и он выжжен вот здесь! – с этими словами бедняга ударил себя по лбу, а потом продолжал: – Это тот же самый сон, всегда один и тот же, и его сила нарастает, чтобы мучить меня всякий раз, когда он приходит ко мне.

– Что же вам снится? – спросил я, думая, что разговор об этом может принести ему облегчение, но Джейкоб отпрянул и ответил после долгой паузы:

– Нет, этот сон лучше не рассказывать. Возможно, он больше мне не приснится.

Он явно пытался скрыть от меня нечто такое, что таилось за его сном, поэтому я сказал:

– Хорошо. Надеюсь, вы видели его в последний раз. Но если он вернется, вы мне расскажете, не так ли? Я спрашиваю не из любопытства, но потому что считаю, что вы, быть может, почувствуете облегчение, если заговорите.

– Если он приснится мне снова, я вам все расскажу, – ответил Джейкоб с такой торжественностью, которая показалась мне почти чрезмерной.

Что ж, раз так, я попытался отвлечь его мысли от этой темы и перевести в более житейское русло, поэтому достал ужин и убедил Сетла разделить его со мной, в том числе и содержимое бутылки. Через некоторое время, когда он пришел в себя, я раскурил сигару, угостив его другой; мы курили почти час и беседовали о том о сем. Мало-помалу комфорт тела дошел до мозга Джейкоба, и я видел, как сон опускает свои добрые ладони на его веки. Он тоже это почувствовал и сказал мне, что теперь он в полном порядке, и я могу без опаски покинуть его. На это я ответил, что, в порядке он или нет, я смогу увидеть при свете дня, зажег вторую свечу и начал читать, а он уснул.

Постепенно книга увлекла меня настолько, что вскоре я вздрогнул, почувствовав, как она выпала из моих рук. Я взглянул на Джейкоба и убедился, что он еще спит; к моей радости, на лице его было редкое для этого человека выражение счастья, а его губы шевелились, как бы произнося слова. Затем я вернулся к своим делам, и, когда очнулся снова, кровь застыла у меня в жилах: голос с кровати рядом со мной молил:

– Только не этими красными руками! Никогда, никогда!

Взглянув на Джейкоба, я обнаружил, что он по-прежнему спит, однако бедняга мгновенно проснулся и не удивился, увидев меня. И снова в нем чувствовались апатия и безразличие к окружающему миру. Тогда я сказал:

– Успокойтесь и расскажите мне ваш сон. Вы можете говорить свободно – я не предам вашего доверия и, пока мы оба живы, никому не расскажу о том, что вы мне решите поведать.

– Я уже обещал, что расскажу вам; но лучше мне вам сначала рассказать, что предшествовало этому сну, чтобы вы поняли. В далекой юности я был школьным учителем приходской школы в маленькой деревне на западе страны. Как она называлась, сейчас не важно. Я был помолвлен с девушкой, которую любил почти до благоговения, но пока мы ждали того момента, когда сможем накопить денег, чтобы создать семью, появился другой мужчина. Обычная история. Он был почти так же молод, как и я, – красивый джентльмен с благородными манерами, которые привлекают женщин нашего класса. Он ходил на нашу реку удить рыбу, и моя возлюбленная встречалась с ним, пока я работал в школе. Я уговаривал ее отречься от него, умолял, предлагал пожениться сразу же и уехать, начав жизнь в чужой стране, но она и слушать ничего не желала. Было очевидно, она всерьез увлечена этим человеком. Тогда я сам решил встретиться с ним и попросить его поступить с девушкой порядочно, чтобы о ней не пошли разговоры и сплетни. Я пошел туда, где договорился с ним встретиться, чтобы нам никто не помешал, и мы встретились! – Здесь Джейкобу Сетлу пришлось сделать паузу. Казалось, что слова встали ему поперек горла, так что он начал задыхаться. Справившись с приступом, он продолжал: – Сэр, видит Бог на небесах, в тот день у меня не было никаких эгоистических мыслей. Я слишком любил мою красавицу Мэйбл и не удовольствовался бы частью ее любви. К тому же я слишком часто размышлял над своим несчастьем, чтобы не понимать: что бы с ней ни случилось, мне надеяться не на что.

Избранник Мэйбл держался со мной оскорбительно высокомерно – вы, сэр, джентльмен и, вероятно, не можете понять, каким оскорбительным бывает высокомерие человека, стоящего выше вас по положению, – но я все стерпел. Я просил его не причинять моей любимой зла, так как то, что для него могло быть всего лишь развлечением от скуки, разбило бы ей сердце. Я никогда не сомневался в ее искренности и не думал о самом худшем, что с ней может случиться, но боялся лишь того, что она будет несчастна. Однако, спросив этого человека, когда он намерен жениться на Мэйбл, и услышав в ответ смех, я вышел из себя и сказал ему, что не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как делают несчастной дорогую мне женщину. Тут он тоже рассердился и в гневе наговорил о Мэйбл таких жестоких вещей, что я тут же поклялся, что скорее убью его, чем позволю навредить ей. Бог знает, как это вышло, потому что в моменты вспышек гнева трудно запомнить переход от слов к кулакам, но я вдруг обнаружил, что стою над трупом соперника, а мои руки красны от крови, льющейся из его разорванного горла. Свидетелей нашей ссоры не было, к тому же в наших краях он был чужаком без родственников, которые могли бы его искать, а убийство не всегда становится достоянием общественности – по крайней мере, не сразу. Не знаю, возможно, кости этого человека еще гниют в той речной заводи, где я его оставил. Как бы там ни было, никто не заподозрил неладного в его отсутствии, как не задумался и о причинах исчезновения. Никто, кроме моей бедной Мэйбл, которая не смела заговорить. Но все оказалось напрасным: вернувшись через несколько месяцев – а после случившегося я не мог продолжать жить в том месте, – я узнал, что о бесчестье моей возлюбленной узнали люди, и она умерла, не снеся позора. До того момента меня поддерживала мысль, что мой неправедный поступок спас ее будущее, но теперь, когда я узнал, что опоздал и что убитый мною мужчина опозорил мою бедную Мэйбл, я сбежал, терзаемый бесполезным чувством вины, не в силах вынести тяжести этой ноши. Ах, сэр, вы, не совершавшие подобного греха, не знаете, что значит носить его в себе! Может быть, вы думаете, что со временем становится легче, но это не так. Он растет и растет с каждым часом, пока не становится невыносимым, а вместе с ним растет чувство, что вы навсегда останетесь стоять за вратами Рая. Вы не знаете, что это такое, и я молю Бога, чтобы вы никогда этого не узнали. Обычные люди, для которых возможно всё, нечасто думают о Рае, если вообще думают. Для них он название, и только, и они довольствуются тем, что ждут и надеются. Но вы даже представить себе не можете, что Рай означает для тех, кому навечно отказано в возможности попасть туда. Не можете постичь ужасное, бесконечное стремление увидеть, как откроются его врата и ты присоединишься к белым фигурам по другую их сторону.

И здесь мы возвращаемся к моему сновидению. Во сне мне кажется, что передо мной возвышается портал с огромными воротами из толстой стали и брусьями толщиной с мачту, поднимающимися до самых облаков, так близко, что между ними можно разглядеть хрустальный грот, на сияющих стенах которого видно множество одетых в белое фигур с радостными лицами. Когда я стоял перед воротами, мое сердце и моя душа были переполнены восторгом и жаждой того, что я позабыл. А у ворот стояли два могучих ангела с расправленными крыльями и – ох! – с такими суровыми лицами. Каждый из них держал в одной руке огненный меч, а в другой – ремень^[279], качающийся взад и вперед от их малейшего прикосновения. Ближе находились фигуры, закутанные с ног до головы в черное, так что виднелись только глаза. Они вручали всякому подходившему белые одежды, какие носят ангелы, и предупреждали шепотом, что каждый должен надеть предназначенное ему одеяние и при этом не запачкать, иначе ангелы не впустят его внутрь, а поразят огненными мечами. Мне не терпелось надеть свое облачение, поэтому я быстро набросил его на себя и поспешил к воротам. Но ворота не открылись, а ангелы, распустив ремни, указывали на мое платье. Я опустил взгляд и пришел в ужас – его покрывали кровавые пятна. Мои руки тоже были красны, они блестели от крови, которая капала с них, как в тот день, у берега реки. А потом ангелы подняли свои огненные мечи и поразили меня, и ужас закончился – я проснулся.

И с тех пор этот кошмарный сон приходит ко мне снова и снова. Я никогда не запоминаю, что со мной произошло, но сначала во мне всегда живет надежда, и это делает конец еще более ужасным. Я знаю, что кошмар приходит не просто из темноты, где обитают сны, но его посылает Бог в качестве наказания! Никогда, никогда не смогу я войти в эти врата, так как эти окровавленные руки всегда будут оставлять пятна на одеяниях ангелов!

Джейкоб Сетл говорил, а я слушал как зачарованный. В тоне его голоса, в его глазах, которые смотрели как будто сквозь меня, было нечто столь далекое, столь мечтательное, мистическое и притом возвышенное, что совершенно не вязалось с одеждой рабочего и нищенской обстановкой его жилища, что я начал сомневаться, не снится ли сон мне самому.

Мы оба долго молчали. Я с растущим изумлением смотрел на лежащего передо мной человека. Казалось, теперь, после этого признания, его душа, которая почти что упала в грязь, снова распрямилась и поднялась с упругой силой. Полагаю, я должен был прийти в ужас от его рассказа, но, как ни странно, этого не произошло. Конечно, неприятно выслушивать признания убийцы, но этого несчастного грубо спровоцировали на кровавый поступок, и в его преступлении отсутствовали эгоистичные мотивы, так что я не считал, что имею право судить его. Моей целью было утешить несчастного, поэтому я заговорил так спокойно, как только смог, потому что сердце мое сильно колотилось.