Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 111 (всего у книги 130 страниц)

Проработав месяц в самых разных условиях, мы все так хорошо выучили свои реплики, что умели очень точно рассчитывать время и часто являлись на места в последний момент перед своей репликой. Моя собственная роль была для этого особенно удобной, и, боюсь, я начала слишком точно отсчитывать нужный момент – я ложилась на свое место за секунду или две до того, как появлялся Коггинз с королевским покрывалом.

Наконец, однажды во время спектакля в театре Лидса «Гранд» – вы знаете, какой это огромный театр и как там трудно попасть на нужный этаж, – я переступила границу безопасности. Я болтала в гримерке с Берди Сквирс, когда по коридору промчался посыльный с криками: «Мисс Венейблз, мисс Венейблз. Вы опаздываете! Поторопитесь, иначе возникнет пауза!» Я бросилась к двери, помчалась по коридору и оказалась за кулисами как раз вовремя, чтобы встретиться с невозмутимым Коггинзом, но на этот раз его невозмутимость куда-то подевалась. Как обычно, у него через руку было перекинуто покрывало, но другой рукой он яростно жестикулировал.

«Сюда! – кричал он шепотом группе других рабочих сцены. – Кто, черт подери, взял мой реквизит?!»

«Твой реквизит? – переспросили они. – Дьявол! Ты шутишь. Разве он не у тебя на руке?»

«Это? С ним все в порядке, – ответил он. – Я имею в виду не покрывало. Мне нужно то, что я им должен накрыть».

«Ну, так разве ж там нет кровати? Не теряй голову и не дури!»

Больше я ничего не слышала, так как проскользнула мимо и забралась на кровать. Коггинз, очевидно, решил, что нельзя пренебрегать этой частью его обязанностей. Он отвечал не за фигуру на кровати, а только за покрывало, и вот покрывало-то следовало положить на место. Изумление на его лице, когда он обнаружил, что покрывало не лежит так ровно, как во время первой попытки, меня позабавило. Я услышала, как он бормочет себе под нос: «Это такая шутка, да? Вот так взять и положить реквизит обратно. Ну, я с ними поговорю, когда закончится акт!»

Коггинз был крепким парнем, и я слышала, что раньше он профессионально занимался боксом, поэтому мне захотелось самой увидеть последствия его огорчения. Наверное, это было несколько жестоко с моей стороны, но я и сама была огорчена. Я была новичком на сцене и до сих пор испытывала некий интерес к Коггинзу. Мне виделось нечто романтичное в его нежной, ежевечерней преданности своей работе, центральной фигурой которой была я. Он был выходцем из народа, а я – из высшего общества, но он был мужчиной, а я – женщиной, а преданность мужчины всегда нравится женщине. Я часто принимала близко к сердцу романтичный смысл высказывания Клода Мелнотта в ответе Полины^[178] ее воздыхателю: «Вот что королева Наварры ответила бедному Трубадуру: «Покажите мне того оракула, который может сказать народам, что я красива»».

Но тут до меня начало доходить, что Коггинз, мой друг и скромный почитатель, вовсе мной не интересуется. Моя роль в пьесе завершалась до окончания сцены, и поэтому, когда двери закрывались, я покинула свое место, однако не ушла к себе в гримерку, как обычно, а подождала, чтобы посмотреть, что будет делать Коггинз. Как правило, он приходил и забирал покрывало, так оказалось и теперь; и тут на его лице снова появилось выражение раздраженного удивления, когда он обнаружил, что покрывало ровно лежит на кровати. Бедный малый пробормотал: «Значит, они опять украли реквизит? Ну, сейчас я с ними разберусь…»

Когда он забрал королевское покрывало, пришли двое других рабочих, чтобы, как обычно, поднять и унести кровать, ведь королевская спальня больше не участвовала в пьесе. Так как до конца пьесы делать было больше нечего, я пошла к двери на сцену под тем предлогом, чтобы спросить, нет ли для меня писем, но на самом деле потому, что там обычно собирались рабочие, когда не были заняты на сцене, и именно там я ожидала развязку. Несколько плотников и реквизиторов курили у служебного входа, и вскоре к ним подошел Коггинз с угрожающим, воинственным видом.

«Послушайте, парни, – начал он, – я кое о чем хочу у вас спросить и намерен получить ответ прямо сейчас! Кто из вас надо мной подшутил?!»

«Ты о чем это? – ответил один из рабочих не менее агрессивно. Он был из местных и выглядел драчуном. – В чем ты нас обвиняешь?»

Коггинз, понимая, что с противником следует считаться, отвечал так спокойно, как только мог: «Я хочу знать, кто шутит шутки с моим реквизитом!»

«С каким реквизитом, Коггинз?» – спросил один из его дружков.

«Ты знаешь это не хуже меня; с тем, что я накрываю этим покрывалом на кровати».

Мужчины разразились хохотом и осыпали его градом шуточек:

«О, так вот какой у тебя реквизит, Коггинз! Интересно, что скажет твоя женушка, когда услышит об этом!»

«Это же не реквизит, это девушка!»

«Что ж, парни, когда дело дойдет до развода, мы сможем подтвердить, что на кровати его никто не ждал. Когда старый судья услышит, что наш Коггинз не видит разницы между реквизитом и девушкой, он встанет и скажет: «Невиновен. Заключенный покидает суд, ничем не запятнав своей репутации»».

Коггинз смертельно побледнел и спросил с озадаченным видом: «Парни, это все какой-то розыгрыш или что?»

«Никакого розыгрыша, – ответил один из них. – Ты хочешь сказать, что не знал, что каждый вечер закутывал в одеяло одну из юных леди?»

«Нет! – горячо заверил их Коггинз. – Откуда мне знать? Я всегда появлялся как раз в тот момент, когда надо было накрыть кровать покрывалом и подоткнуть его. Там темно, и никто мне ничего не говорил! Как мне, черт возьми, было догадаться, что та чертова штука – живая?»

Это было сказано так искренне, что я не сдержалась и рассмеялась. Коггинз сердито оглянулся, но, увидев меня, снял кепку и поздоровался как обычно.

«Это и есть твой реквизит, Коггинз!» – произнес один из мужчин, и бедный реквизитор лишился дара речи.

Конечно, все над ним немилосердно насмехались, и надо мной тоже. Разные члены труппы приобрели привычку подходить ко мне при каждом удобном случае и, пристально посмотрев в глаза, дотронуться до меня, а потом удивленно воскликнуть: «Вы поглядите, эта чертова штука живая!»

По-видимому, Коггинз с некоторыми из них выяснял отношения при помощи кулаков. Многие недели он ходил с по крайней мере одним подбитым глазом, и в таком же состоянии появлялись не только большинство мужчин в труппе – мы оставляли после себя множество побитых мужчин, куда бы ни приезжали. Я понимала, что бесполезно говорить что-то по этому поводу самой, равно как и просить друзей не использовать столь славный повод для насмешек – с таким же успехом можно просить ветер не дуть на гумно. Но через некоторое время нам пришлось сжалиться над беднягой Коггинзом, так как он подал заявление об уходе. Я знала, что у реквизитора есть семья и он ни за что не ушел бы с хорошего места, если бы его так не достали, поэтому решила поговорить с ним об этом. Думаю, в его объяснении было больше неосознанного юмора, чем в самом факте ошибки, но Коггинз одновременно вызывал сочувствие и показывал себя, по его мнению, истинным джентльменом.

«Есть две вещи, мисс, от которых я не могу уйти, – начал он. – Моя жена – хорошая женщина, она прекрасно заботится о детях. Только вот она считает, что в мире нет другого такого Коггинза, а поскольку мне приходится надолго уезжать из дома на гастроли, она думает, что есть и другие, такие же глупые женщины. Словом, она немного ревнива, и, если бы услышала, что я каждый вечер укутываю одеялом красивую юную леди в кровати, она бы задала мне жару. И, кроме того, мисс, – надеюсь, вы меня простите, но я хочу поступить правильно, если смогу: я не зря бросил плотницкое дело и подался на сцену; я кое-что узнал о повадках знати. Я работал в театре герцога Йоркского, когда они играли пьесу, в которой показывали, как поступают в высшем свете: если по вине мужчины у девушки начинаются неприятности, пусть даже несерьезные, и над ней начинают потешаться приятели, он обязан жениться на ней и все исправить. Вы же понимаете, мисс, раз я уже женат, я не могу поступить правильно… поэтому я уволился и должен искать другую работу…»

– Вас устроит история о мертвом младенце? – спросила швея, обводя вопросительным взглядом компанию. – Я знаю одну такую, совершенно пронзительную.

Последовавшее молчание было весьма выразительным. Никто не сказал ни слова; все задумчиво смотрели на огонь. Второй комедиант вздохнул, и швея продолжала задумчивым и извиняющимся тоном, словно думала вслух, а не выступала перед публикой:

– Я не слишком много знаю о младенцах – у меня никогда детей не было, и только отчасти потому, что я не была замужем. Все равно случая родить ребенка как-то не подворачивалось – замужней или незамужней…

Тут костюмерша, которую в труппе звали просто Ма, почувствовала себя обязанной, в качестве признанной матроны компании, высказаться на эту тему:

– Ну, младенцы – интересные существа, и живые, и мертвые. Правда, не знаю, когда от них больше шума – от живых, умирающих или мертвых. Мне кажется, шум есть всегда – вопли, плач или скорбные рыдания, что бы вы ни делали. Поэтому, дорогие мои, лучше принимать все таким, как оно есть, и извлекать наибольшую пользу.

– Ставлю на кон свою бессмертную душу, – сказала вторая комедийная актриса, – Ма рассуждает здраво!

Повинуясь инстинкту профессии, все зааплодировали, а Ма заулыбалась, оглядываясь вокруг. Ей редко доставались аплодисменты.

– Ладно, тогда поехали дальше, – произнес энергичный ведущий. – Выберите собственную тему, миссис Ригллуорт – или, правильнее сказать, мисс Ригллуорт, как мне следует вас называть после вашего недавнего признания в том, что вы не были замужем.

Швея откашлялась, прочищая горло, и выполнила все подготовительные действия, присущие неопытным выступающим. Во время возникшей паузы прозвучал низкий голос трагика:

– Мертвые младенцы всегда веселят. Мне они нравятся на стенах Академии. Самый низкий бас из «Менестрелей Кристи», когда он выводит припев «Колыбелька опустела; младенец умер», наполняет меня восторгом. В такую ночь, как эта, в окружении ярких проявлений губительных сил Природы, это как раз подходящая тема. По-моему, те снежные призраки, которые бушующая метель швыряет в окна нашей тюрьмы, – это стук пальчиков мертвых младенцев, которыми они посылают леденящий холод в наши сердца.

Все члены труппы, особенно женщины, задрожали; тут же последовали различные комментарии.

– Господи! – воскликнула костюмерша.

– Кости, – таково было прозвище трагика, – никогда не упустит случая. Он захочет, чтобы об этом написали пьесу, – сказал комик из фарса. Трагик бросил на него гневный взгляд и тяжело засопел, но ничего не сказал и удовольствовался тем, что одним глотком допил остатки своего пунша.

– Наполните Кубок смерти! – произнес второй комик мрачным тоном. – Эй, Денди, – он обратился к «ведущему юноше», – передай виски!

Присущее швее желание угодить публике заставило ее приступить к выполнению задания.

– Что ж, мистер Бенвиль Нонплассер, – начала она, – а также вы, дамы и господа, надеюсь, вы не ждете от меня многого с точки зрения литературы? Если бы речь шла о пришивании пуговиц – неважно, куда именно! – я могла бы рассказать много забавных историй, если бы память моя не была такой дырявой, а также если бы дамы не возражали, – хотя румянец так идет им, моим милым! Или если бы мне надо было что-то делать с иголкой и ниткой, даже в спешке, в темноте, а меня ждали бы на сцене…

Тут ее перебил комик, который произнес вкрадчиво:

– Продолжайте, дорогая. Сейчас не время и не место возражать против чего-либо. Румянец дам пойдет им на пользу и заставит нас всех почувствовать себя снова молодыми. Кроме того, – тут он подмигнул поочередно всем в труппе, – юмор, сознательный или подсознательный, в различных ситуациях, которым будет пронизано ваше эпизодическое повествование, сделает усопшего гомункулуса еще более пугающим.

– Какой вы злой, мистер Парментир, – шепнула ему «поющая субретка»^[179]. – Если она заставит нас покраснеть, вы будете за это отвечать.

– Я принимаю ответственность! – галантно ответил он ей и прибавил вполголоса суфлеру: – И мне не понадобится никакая страховка от разбойного нападения от Ллойда^[180], чтобы защититься от этой опасности.

Швея тем временем продолжала:

– Ну, что касается мертвого младенца, сама мысль о котором заставляет меня плакать, и его бедной молодой матери, которая все холодеет, несмотря на горячие припарки…

Ее голос начинал приобретать гнусавость, который у женщин из ее класса является одновременно прелюдией и причиной слез, поэтому администратор быстро перебил рассказчицу:

– Мы просто в восторге от младенца, но не могли бы вы в качестве вступления к этой истории поделиться с нами какими-нибудь личными воспоминаниями? Младенец, видите ли, не мог быть вашим собственным, и, следовательно, о нем вы могли только слышать от кого-то…

– Благослови вас Бог, сэр, но мне нечего вспомнить.

– Ну, что угодно, о чем вы слышали или что видели в театре. Ну же, вы уже давно занимаетесь этим делом; неужели вы никогда не видели ничего героического?

– Чего бы, например, сэр? С героями-то мне редко приходится встречаться…

– Ну, например, неужели вы никогда не были свидетелем того, как находчивость, или изобретательность, или смелость, или умение терпеть боль спасали положение?

– О, да, сэр, я видела все это вместе, но оно не имело никакого отношения к мертвому младенцу.

– Ну, так расскажите нам сперва, как это случилось и как находчивость, готовность, и умение терпеть боль спасли положение.

С этими словами администратор обвел труппу многозначительным взглядом, а швея начала свой рассказ.

Стройные сирены

– Первое шоу, с которым я выехала в составе труппы мистера Слопера «Светская девица», называлось «Сирены». Видите ли, когда этот спектакль поставили в первый раз, в обществе были в моде высокие талии, тонкие губы и почти плоский бюст, и дам, игравших в первой постановке, выбирали в соответствии с этими требованиями. Господи! Это были худющие девицы, просто кожа да кости. Какие трико они носили! Их ноги напоминали пустой шланг для воды; казалось, их уместно было наматывать на катушку. А что до бюстов, их можно было положить под гладильный пресс без особого ущерба, разве что остался бы небольшой бугорок, как от складки на резине. Но пьеса так долго шла в театрах, что мода поменялась, и теперь светским щеголям начали нравиться полненькие, поэтому девушки тоже изменились. Некоторые восполняли пробел плотными трико и специальными корсетами, приподнимающими грудь, которые убирают плоть с живота и перемещают ее под шею, пока не добьются модного стандарта. Господи, чего я только ни навидалась, чего только девушки ни делали, чтобы выглядеть более толстыми, чем их создала природа! Во всяком случае, после двух первых гастролей мистер Слопер решил добиться большего соответствия с модой. «Лови волну!» – вот какой у него был девиз, поэтому состав актеров, нанятых для нового варианта «Светской девицы», был потрясающий!

В костюмерной обычно считалось, что существует стандарт двадцатого размера, и тех, кто ему не соответствовал, не брали на роль. Конечно, гардероб театра или гастролирующего шоу не годился для «Стройных сирен», – так теперь стали называть пьесу. Нам пришлось сделать на заказ многочисленные трико, и, когда их доставили, тот молодой человек, который их привез, смеялся до слез. Он даже хотел остаться и посмотреть, как их надевают, но я его прогнала. Никогда в жизни не видела таких трико. Они были сотканы с таким перекосом, что у меня упало сердце, когда я подумала о том, как мы будем поднимать на них петли; потому что полной девушке приходиться делать это гораздо чаще, чем стройной, не говоря уже о том, что при надевании их приходится растягивать гораздо сильнее. Но трико – это еще не худшее. Вы помните, миссис Соломон, есть эпизод, когда в высшем обществе собираются разыгрывать сценки из Ват-хо, и все переодеваются пастушками? Мистер Слопер не хотел тратить лишние деньги, поэтому он пошел в лавку «Моррис Ангел», захватив с собой меня и миссис Бейльби, костюмершу «Стройных сирен». Старик Моррис вытащил все атласные бриджи, какие у них были на складе. Конечно, большая часть из них не годилась нашим малышкам, но нам удалось выбрать несколько подходящих для дам большого размера. Они подошли кое-кому из массовки, а основным исполнителям их, разумеется, сшили на заказ. Они, в конце концов, были ненамного больше, чем бриджи от «Ангела», потому что наши дамы, хоть и довольно объемистые, любили плотно облегающие вещи. Разумеется, на генеральной репетиции они выглядели так, будто их расплавили и влили в бриджи. Мистер Слопер, режиссер-постановщик и некоторые джентльмены из синдиката, которые пришли посмотреть репетицию, веселились без конца, да и мы хохотали, глядя и слушая, что они говорили, какие шуточки отпускали и как девушки бегали за ними и награждали игривыми шлепками. А вы говорите «краснеть»! Бросьте! Самым недовольным из всех, кому не понравились эти шуточки и насмешки, оказался мистер Сантандер, который собирался вывозить труппу в качестве администратора, – его прозвали «Чмок» Сантандер. Одну из девушек, свою подружку, он поставил на главную роль, хотя остальные девушки говорили, что она не имеет права на такое повышение. Но девушки почти всегда ведут себя так, когда одну из них вдруг начинают продвигать и оказывать ей поддержку. Чего мы только не наслушались и не навидались лишь потому, что кого-то из девушек поставили в первый ряд! Когда мисс Амонтильядо – так ее звали – одевали в костюмерной, – потому что мистер Сантандер настаивал, чтобы ее одевали тщательно, – я запомнила замечание миссис Бейльби. «Ну, мисс, – сказала она, – нельзя отрицать, что вы очень красивая и видная актриса!» Ее слова были истинной правдой, и скрыть это было невозможно ни в костюмерной, ни на сцене, а уж тем более в первых рядах партера. Сидящие там джентльмены никогда не уходили к своему виски с содовой, или к пиву и картам, или чтобы покурить, пока мисс Амонтильядо не удалялась в свою гримерку, а большинство даже купили себе новые театральными бинокли – даже те, кто никогда не пользовался ими прежде.

Итак, во время генеральной репетиции мистер Слопер произнес, пытаясь говорить очень серьезно: «Леди, вы должны постараться проявить осторожность; помните, что вы имеете большой вес!»

На этой фразе его речь закончилась, так как он поперхнулся смехом и смеялся, пока джентльмены из синдиката не подошли и не похлопали его по спине, а после тоже покатились со смеху.

Когда мы начинали сезон, мистер Сантандер послал за мной и заговорил о мисс Амонтильядо; он сказал, что, если с ней что-то будет не так, это будет стоить мне моего места. Я ответила ему, что сделаю все, от меня зависящее, а потом отвела мисс Амонтильядо в сторону на пару слов.

«Мисс, – говорю я, – когда прекрасная, крепкая молодая дама вроде вас ходит в таких бриджах, она искушает судьбу. Вы двигаетесь так свободно, – говорю я, – а атлас – это в лучшем случае всего лишь атлас. И хотя обычно завязки пришиты и сверху, и снизу, на ваших бриджах завязки сделаны по кругу. Так что на вашем месте я бы не рисковала», – говорю я.

А она смеется и отвечает: «Ладно, бабуля», – потому что она была юной дамой и всегда добродушно и ласково разговаривала с теми, кто ниже ее по положению, – а что бы вы сделали на моем месте?

«Ну, мисс, – говорю я, – будь я так богато одарена, как вы, я бы велела вшить в них прочную тесьму, которая не лопнет, и тогда не будет заметно, если случится худшее».

Она же только смеется в ответ, протягивает мне шесть пенсов и говорит: «Вы добрая старушка, Шмыгалка, – так меня прозвали некоторые из молодых актеров, – и я скажу Чмоку, как хорошо вы обо мне заботитесь. Тогда он, может быть, прибавит вам жалованье».

И мистер Сантандер, и мисс Амонтильядо волновались перед первым представлением, и в гримерках заключали пари насчет того, как она исполнит свой танец, во время которого высоко задирает ноги. Вы помните, миссис Соломон, как развивалось действие в той пьесе и как, к всеобщему удивлению, юная девушка из высшего света внезапно заткнула своим танцем за пояс всех профессиональных танцоров. Когда мисс Амонтильядо оделась к первому акту в свой костюм пастушки, я ей говорю: «Прошу вас, мисс, будьте осторожны».

И мистер Сантандер добавляет: «Слушайся ее».

«О, со мной все в порядке, – отвечает она. – Смотри, Чмок».

Тут она подпрыгивает и садится на шпагат, да так внезапно, что у меня чуть сердце не выпрыгнуло, а потом опять вскакивает на свои каблучищи – никто и глазом моргнуть не успел!

В этот момент я слышу, как по коридору бежит мальчик-посыльный и кричит: «Мисс Амонтильядо! Мисс Амонтильядо!»

«Я тут», – отвечает она, и, когда мальчишка вбегает в комнату, наша прима прикладывает руки к голове и кланяется так низко, что ее волосы едва не касаются пола. И – представьте себе! – когда она сгибается пополам, я слышу ужасный треск – ее бриджи лопаются по шву и расходятся так, что в прореху можно просунуть швабру.

«Ну что, мисс, добились своего?» – говорю я, а она одновременно и смеется, и плачет, потому что для нее это не шутка – вот так поставить под угрозу свою главную сцену на первом же представлении. Мистер Сантандер рвет на себе волосы, которых и так немного осталось, и ужасно ругает ее, угрожая разорвать с ней контракт, потому что он не был джентльменом, это уж точно. И все это время мальчик-посыльный орет: «Мисс Амонтильядо, на сцене будет пауза!», а сам хохочет до слез, нахальный маленький павиан!

Я понимала, что нужно что-то сделать, и очень быстро, поэтому схватила большую иглу для шитья парусины, которой мы сшивали брезент, и тесьму для лестничных ступенек и починки балетных тапочек. Это ведь дело серьезное – порвать бриджи на такой полной девочке, когда те сидят на ней так плотно. Я попыталась схватить обе стороны прорехи и свести вместе, но – видит Бог! – она была такой широкой, что я не смогла этого сделать. Костюмерша была со мной, она пыталась помочь, но ничего не вышло. Потом мистер Сантандер подошел и тоже попытался, но без толку. Тогда я схватила за волосы мальчишку-посыльного и заставила его тоже тянуть края прорехи, ведь он мотоциклист, и у него крепкие пальцы. Потом пришел на помощь газовщик с двумя парами клещей, но что бы мы ни делали, нам не удавалось соединить края прорехи.

Мы пришли в отчаяние, а время шло; до нас доносилось улюлюканье зала, возмущенного задержкой, а помощник режиссера бегал взад и вперед, сыпал проклятиями и кричал: «Что, черт возьми, происходит? Где эта проклятая девица? Почему она медлит?»

В этот самый момент на меня снизошло вздохновение. Это было вздохновение, и больше ничего, ведь на карту был поставлен успех бедной девушки и, в чуть меньшей степени, ее положение.

«Дорогая, – сказала я, – ложитесь на диван лицом вниз, положите грудь на подушки, а ноги вытяните так, чтобы каблуки болтались в воздухе».

Она мгновенно поняла, что я задумала, и плюхнулась на диван, а мальчик-посыльный подсунул диванный валик ей под ноги. Боже, она так сильно прогнулась, что я услышала, как с треском лопнула тесьма того безобразного пояса, который был на ней надет.

Но, дамы и господа, мы спасли положение – эта поза оказалась удачной. Два края прорехи прижались друг к другу так тесно, как близнецы в поцелуе, и вы не успели бы ахнуть, как я уже схватила иголку и сшила их прочными стежками. Я так спешила, что некоторые стежки прихватили кожу вместе с атласом, но мисс Амонтильядо была мужественной девочкой, и она взвыла, но не шевельнулась. Не было времени перерезать дратву, и как только я сделала последний стежок, она вскочила – при этом стежки распороли ее кожу – и выскочила на сцену с болтающейся сзади иголкой. Учтите, кровь в ней бурлила, и она вылетела на сцену как ни в чем не бывало.

Надо было слышать, каким ревом встретили ее парни в зале!

Впрочем, это не имеет ничего общего с тем, что я собиралась вам рассказать о том мертвом младенце…

– …О, к черту мертвого младенца! – воскликнул второй комик. – Засуньте его в бутылку и держите на полке, пока она не понадобится. После такого примера истинного, живого мужества, о котором вы нам только что поведали, мы не желаем слушать о мертвецах!

– Следующий! – воспользовавшись паузой, провозгласил ведущий.

Комик из фарса, который был следующим на очереди, нервничал все больше по мере того, как приближался его черед; было очевидно, что в арсенале этого актера не нашлось оружия, пригодного для создания повествования экспромтом. Некоторые из тех, на которых он привык оттачивать свое остроумие, знали, инстинктивно или по опыту, об этой слабости товарища и начали мстить за все то, что претерпели от него. Они стали подбадривать комика, как казалось, искренне и весело, но – со скрытой иронией, которая делала его еще более чувствительным к тому, что угрожало его ощущению собственной значительности.

– Встряхнись, старик!

– Давай, остряк!

– Нет, сначала выпей. После этого ты всегда становишься более забавным!

– Что ты имеешь в виду? – возмущенно спросил комик. – Что ты имеешь в виду своим «после этого»? Хочешь сказать, когда я пьян, или перебрал, или что?

– Я всего лишь пошутил! – с упреком ответил суфлер, так как это неудачное замечание принадлежало ему.

Тут вмешался актер, игравший жестокого отца, который обычно служил мишенью для шуток комика:

– Возможно, он хотел сказать, что твои намерения становились более забавными после того, как подворачивалась возможность быть забавным в действительности.

Комик не придумал достойного ответа, поэтому отплатил той же монетой:

– На твоем месте, старина, я бы перешел на «ирландца», потому что после «шотландца» тебя трудно понять!

– Время! – крикнул ведущий, стремясь предотвратить начинающуюся ссору. – Бутылка – или я должен называть ее «эстрада»? – принадлежит мистеру Парментиру.

Комик несколько секунд задумчиво смотрел в огонь, потом провел ладонью по волосам и, сердито окинув взглядом аудиторию, начал:

– Полагаю, вам известно, дамы и господа, что все считают, будто актер, играющий в фарсе, должен всегда смешить…

– Ха-ха! – разразился совершенно мефистофельским смешком трагик, а потом продолжал: – Если и считают, то это ошибка; или, в лучшем случае, уже опровергнутое представление. Несомненно, юмор – это последнее качество, которого следует ожидать от комика, не говоря уже об актере, играющем в фарсах. Но, конечно, может быть, я предубежден; лично я никогда не ценил это ярмо.

– Ти-ши-на! Ти-ши-на! – голосом судебного пристава произнес бдительный мистер Рэгг, а «ведущий юноша» шепнул суфлеру:

– На этот раз Кости отомстит ему за пальчики мертвых младенцев!

Комик же продолжал:

– Что ж, если ждать юмора в личной жизни, то его не всегда можно дождаться, как очень правильно заметил Кости в своей лучшей манере «сбей с ног и вынеси»; однако мы можем обмануть публику своим искусством и публичными высказываниями. – Он прочистил горло и перешел непосредственно к рассказу.

Новая отправная точка для искусства

– Помню, как однажды меня призывали проявить чувство юмора при обстоятельствах, когда я чувствовал, что развеселиться так же трудно, как поймать летучую мышь на удочку.

Члены труппы, с натренированным инстинктом слушателей, – а все актеры должны уметь сделать вид, что они им обладают, – одновременно сделали нетерпеливое движение, выражающее напряженное внимание. Одновременность и согласованность этого движения – искусство, но за ним скрывался дух правды, так как все чувствовали: все предстоящее – реально. Комик, обладающий натренированным инстинктом актера, ощутил контакт с аудиторией и позволил себе чуть более свободную манеру повествования:

– За неимением лучшего я играл Мошенника в пьесе «Шокрон»^[181]. Мне дали эту роль потому, что я умел изображать ирландский акцент. У нас была жалкая труппа, и мы ездили по таким же жалким городишкам, достаточно захолустным, чтобы оказывать нам хороший прием. В конце концов мы очутились в маленьком городке к западу от Алленских болот^[182]. Это были глухие места, и жили там бедняки; зал, в котором мы играли, представлял собой ужасную дыру, а кабак, в котором мы жили и называемый там гостиницей, был настоящим кошмаром. Грязь на полу застыла коркой, и нам казалось, что под ногами у нас песок. Что же касается кроватей…

– Ох, не надо, мистер Парментир, это слишком ужасно! – взмолилась ведущая актриса с содроганием, и рассказчик, кивнув, продолжал:

– Во всяком случае, зрители – сколько бы их там ни было – были хорошие. Они не привыкли к игре актеров, и, по-моему, большинство из них принимали то, что видели, за реальность, – конечно, пока занавес был поднят. Мы играли три вечера; на второй, когда я вышел, крепкий молодой человек подошел ко мне и спросил с ужасным ирландским акцентом: «Сэр, можно вас на два слова?»

«Ясно дело, можно, – ответил я, стараясь говорить с таким же акцентом, как он. – И на двадцать можно, если хотите!»

«Тогда отойдем в сторонку», – сказал он и, взяв меня за руку, перевел на противоположную сторону улицы, где мы были одни.

«В чем дело?» – спросил я.

«Я вас видел, сэр, сегодня вечером на поминках. Клянусь, это было здорово. Уверен, настоящему покойнику они бы понравились, а вот его друзьям – не очень. Я подумал, не согласитесь ли вы нас выручить, по-соседски?»

Он произнес эти слова очень почтительно, а в его манерах чувствовались доброта и обаяние, свойственные ирландцам, поэтому я ответил со всей доступной мне сердечностью, что постараюсь, и спросил, как я могу это сделать. Лицо молодого человека просветлело, и он ответил:

«Сегодня у нас поминки. Настоящие поминки, ваша честь, в Кенаге, неподалеку, и вдова просто ужас как горюет. Если бы можно было как-то развлечь ее на поминках, это бы ее немного подбодрило. У нас народ простой, сэр, все местные парни и девчонки, но будет полно виски и табака, и, если бы пришел такой знатный человек, как вы, ему все были бы рады».

Это решило дело! Для того, кто принял меня за знатного человека, я был готов сделать что угодно! Говорю вам, нужно некоторое время таскаться по тем местам, где мы ездили, и сносить презрение, которым там награждали актера во времена моей молодости, чтобы в полной мере оценить влияние таких слов на нашу самооценку. Я сказал приятелям, что иду на местную вечеринку, так как не хотел сразу ронять свое достоинство, и отбыл вместе со своим новым другом. Мы поехали на повозке без рессор, запряженной осликом. Впрочем, какова дорога, такова и карета! В повозке лежала связка соломы, и сидеть мне было довольно удобно, за исключением тех моментов, когда колеса попадали в необычно глубокую колею – тогда меня подбрасывало так, что я не мог удержаться от крика.