Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 115 (всего у книги 130 страниц)

Посреди одного из куплетов дверь спальни чуть приоткрылась – так тихо, что я этого не заметила. Мне следовало понять, что горничные явно меня слушали. Это был мой шанс, и я повелительно и резко крикнула: «Войдите!»

Дверь тут же захлопнулась – так быстро, что на этот раз громко хлопнула; в ту же секунду дуло револьвера поднялось и уставилось на меня.

«Тихо! – раздался яростный шепот. – Это угощение – для меня одного. Тот, с кем я его разделю, умрет!»

Я попыталась продолжить петь, но внезапно меня охватил такой ужас, что я вынуждена была приложить руки ко лбу, чтобы только прийти в себя. В это момент я услышала, как щелкнул замок входной двери – очевидно, горничные ушли.

Я посмотрела на официанта. Он ухмылялся со злобным восторгом. Совсем обессилев, я опустилась на пол, и тогда псих произнес, вращая глазами: «Для меня одного! И немедленно! Весь этот завораживающий музыкальный восторг от голоса мастера сцены! – Он наставил на меня револьвер. – Вставай, «поющая субретка»! Пой! Пой для меня! Пой ради спасения своей жизни!»

Поразительно, как правильно использованный револьвер способен вдохнуть новые силы! Знаю только, что, когда у меня будет мой собственный театр, я подарю такой ассистенту режиссера. Это будет быстрая и чудесная помощь!

– Правильно! Правильно! – с энтузиазмом одобрил рассказчицу ассистент режиссера. Она же улыбнулась и продолжала:

– Итак, я быстро встала и продолжила петь песню с того места, где остановилась. Нельзя было шутить при данных обстоятельствах. Я пела так хорошо, как только могла, а псих подхватывал припев с радостным пылом, которого я не понимала. Мне очень хотелось впиться в него ногтями!

Когда он пропел хором со мной всю песню дважды, я начала уставать. Для меня это была не шутка, и если бы дикая игра не казалась мне вопросом жизни или смерти, я бы не могла продолжать. Когда я запротестовала, официант нахмурился, и его рука с револьвером поднялась. Несколько секунд подумав, он сказал: «Можешь пять минут отдохнуть от пения, но продолжай играть».

Я подчинилась и, подумав, что какая-нибудь веселая мелодия успокоит официанта, заиграла шотландский рил^[203]. Выбор оказался удачным, потому что он начал щелкать пальцами и топать ногами, отбивая ритм. Все это время мой мозг лихорадочно работал, и у меня мелькнула мысль, что я бы могла при помощи музыки заставить этого типа двигаться так, как я хочу, а то и придумать какой-нибудь способ избавиться от него. Эта мысль внушила мне такую надежду, что почти полностью овладела мной, и я начала смеяться. Но как только мои пальцы остановились, рука с револьвером вновь поднялась и раздался повелительный шепот: «Играй, иначе тебе конец!»

Природа – это природа, а необходимость – это необходимость, и полагаю, что истерика – это результат борьбы между ними. Во всяком случае, я продолжала играть рил и при этом все время хохотала, вращаясь на табуретке. Вскоре меня прервал новый приказ: «Время!»

Я оглянулась; дуло револьвера смотрело на меня.

«Пять минут прошло, «поющая субретка», делай свою работу! Следуй своему призванию! Упражняйся в своем искусстве! Пой!»

«Что мне петь?» – в отчаянии спросила я, и он ответил с сардонической улыбкой на лице: «Пой опять ту же песню. У тебя будет время придумать что-то другое, пока будешь ее петь!»

Что делать, пришлось мне подчиниться. Раньше эта песенка казалась мне очень забавной, хоть и немного заунывной, но теперь я воспринимала ее как полную унылой чепухи фальшивку – сентиментальную, пустую и грубоватую. После того дня я уже не могла исполнять ее без тошнотворного чувства унижения.

– Конечно, конечно! – произнес трагик, но на него все зашикали, и он умолк. «Поющая субретка» с упреком взглянула на насмешника и продолжала:

– Вскоре псих-официант подошел ко мне ближе и прошептал: «Не останавливайся! Если хоть на секунду замолчишь, тебе конец. Вот идет Фриц, я слышу его шаги».

«Должно быть, у него прекрасный слух, – подумала я. – Но безумцы все такие…»

«Когда он откроет дверь, скажи, что ты разучиваешь песни и тебя нельзя беспокоить. Помни, я за тобой слежу! Стоит тебе запнуться, и вы с ним обречены! Я на все способен! Эта музыка – только для меня, и я об этом позабочусь!»

Псих ушел в спальню, оставив дверь слегка приоткрытой. От наружной двери его нельзя было увидеть, но он меня видел прекрасно, и я его тоже. Его револьвер целился мне в голову, а на злобном лице застыло мстительное, угрожающее выражение. Я понимала, что этот человек убьет меня, если я не буду делать то, что он хочет, поэтому, когда Фриц открыл дверь, крикнула как можно любезнее – есть какая-то польза в театральном образовании: «Я репетирую, Фриц, и не хочу, чтобы мне мешали. Мне ничего не понадобится, пока не вернется мадам».

«Гут!» – любезно отозвался Фриц и сразу же удалился.

Затем мой безумный друг вышел из спальни и сказал, скаля зубы в мрачной ухмылке: «Что ж, ты продемонстрировала смелость и мудрость, «поющая субретка»; теперь пой!»

Итак, я все пела и пела; спела все песни, которые могла вспомнить, пока совсем не выбилась из сил: мне с большим трудом удавалось сидеть прямо, а голова моя кружилась. Маньяк же все больше впадал в безумие. Так как я пела все тише, он целился в меня из пистолета и заставлял продолжать под страхом смерти. У него начало дергаться лицо, глаза бешено вращались, а губы конвульсивно дергались, когда он кричал яростным шепотом: «Продолжай! Пой! Пой! Быстрее! Быстрее! Быстрее!»

Да, он заставлял меня петь все быстрее и быстрее, отбивая ритм своим револьвером, пока я не начала задыхаться. До определенного момента меня поддерживал только смертельный ужас, но вот наступил миг, когда не помогал даже он. Последнее, что я видела, когда падала без чувств, было хмурое лицо официанта и подпрыгивающее дуло револьвера, а в ушах моих слышался крик: «Быстрее! Быстрее!»

Следующее, что я помню, – голос Хильды, который доносился словно издалека. Я узнала этот голос раньше, чем услышала слова, но в голове у меня постепенно прояснилось, и наконец я поняла, что руки подруги приподняли мою голову. Затем я ясно различила ее слова: «О, не беспокойтесь! Какое это имеет значение? Мне гораздо важнее видеть мою дорогую подругу, чем все драгоценности христианского мира!»

Потом прозвучал ворчливый, громкий голос: «Но послушайте, мэм. Сейчас время решает все! Мы не сможем начать, пока не получим какую-нибудь подсказку. Просто расскажите нам то, что знаете, а мы сделаем остальное».

Хильда нетерпеливо ответила: «Я правда ничего не знаю, кроме того, о чем уже вам рассказала. Я вернулась из Оперы и нашла ее здесь в глубоком обмороке. Возможно, когда бедняжка придет в себя, она сможет что-нибудь нам рассказать».

И снова раздался громкий голос: «А вы, Фриц Дармштеттер? Вам больше нечего сказать, кроме следующего: «Я приходил несколько раз за вечер и слушал, как она пела одну и ту же песню, снова и снова, что-то насчет Джорджа и Папочки. Когда, наконец, я открыл дверь, она велела мне уйти, так как она репетирует и не хочет, чтобы ей мешали. Ей ничего не понадобится, пока не вернется мадам»?»

«Та, это так!»

В этот момент я очнулась, открыла глаза, и когда увидела рядом с собой мою дорогую Хильду, то прижалась к ней, умоляя защитить меня. Она мне это пообещала. Тогда, несколько ободренная, я огляделась и увидела, что вокруг собралась настоящая толпа. Слева стоял ряд рослых полицейских во главе с совсем уже гигантским инспектором, справа – множество служащих отеля, мужчин и женщин, включая горничных Хильды, заламывающих руки. Один полицейский держал в руках шкатулку из свиной кожи с оторванной крышкой, где хранились драгоценности моей подруги.

Когда инспектор увидел, что я открыла глаза, он наклонился и одним движением руки поднял меня на ноги.

«Теперь, юная леди, – скомандовал он, – расскажите мне все, что вам известно!»

Полагаю, мы, женщины, понимаем голос мужчины, когда слышим его, и мы, как и наши матери до нас, научились повиноваться, поэтому я инстинктивно ответила: «Этот псих вошел, наставил на меня револьвер и заставил петь весь вечер, пока я не свалилась от усталости!»

«Как он выглядел, мисс?» – все тем же повелительным тоном спросил огромный инспектор.

«Он был худой, – ответила я. – У него были черные бакенбарды и бритая верхняя губа, и еще он вращал глазами!»

Затем я рассказала ему все, что помнила о странном поведении психа. Пока я говорила, на лицах полицейских появилась странная усмешка, а инспектор выразил их чувства словами: «Что ж, мэм, случай совершенно ясный. Догадываюсь, что на этот раз речь идет о Пите Даймшоу. Этот старик надул нас всех. Кажется, он проявил дьявольскую хитрость. Это его любимый план – заставить молодую даму петь все время одну и ту же песню на высоких нотах, как будто она репетирует, пока его сообщники не удерут с добычей. Думаю, они уехали много часов назад на специальном поезде в Озерный Берег, а он сел на скорый и спрыгнул у озера. Пит – просто прелесть! На этот раз он нас обыграл, но я думаю, в свое время мы с ним еще поквитаемся!»

В течение последних минут глаза всех членов труппы постепенно уставились на трагика, который был следующим в очереди. Сам он, как видели люди опытные, демонстрировал некоторое смущение, хоть и старался, используя все свое мастерство, скрыть его под маской самообладания.

Когда предыдущая рассказчица закончила свое повествование – а это в аудитории из актеров происходит только после того, как аплодисменты стихнут окончательно и возможность бисировать и повторить будет исчерпана, – ведущий произнес:

– Теперь, мистер Доверкурт, мы надеемся, что будем иметь честь послушать вас!

Тут же зазвучал хор голосов всей труппы, и так как конферансье произнес это нейтральным тоном – не совсем покровительственным, а как раз выражающим нечто среднее между снисхождением и почтением, – то остальные демонстрировали нарастающее серьезное внимание, начиная с дружеского уважения комедианта и заканчивая самоунижением швеи. Последняя, благодаря тому что течение времени отодвигало ее литературные усилия в историческую перспективу, а выпитые чаши веселящего напитка заставили ощутить вокруг себя ореол воображаемой славы, присоединила свою слезную просьбу:

– А если я могу взять на себя такую смелость, мистер Рэгг, ввиду того что теперь могу считать и себя вашей скромной сестрой по искусству, я рискну попросить вас рассказать нам что-нибудь из трагических преданий. Какой-нибудь случай, не связанный с мертвым младенцем, так как эта тема принадлежит мне, и, – это было сказано с агрессивной решимостью, – я намерена отстаивать свои права, хоть я и скромная женщина, которая знает свое место, несмотря на…

Ее красноречию положил конец ведущий, который сказал с суровой решимостью, проникшей сквозь затуманенное сознание в разум доброй женщины:

– Достаточно, миссис Ригглуорт! Когда снова подойдет ваша очередь, мы вас вызовем, не бойтесь. Пока же вы не должны прерывать никого, а особенно того, которого мы все уважаем и которым восхищаемся как нашим трагиком, гордостью нашего искусства и совершенным его представителем. Мистер Доверкурт, пью за ваше здоровье! Дамы и господа, все присутствующие, по доброму старому обычаю: «Гип-гип, ура!»

Этот тост выпили стоя, и с явным уважением со стороны всех присутствующих, что было действенным вкладом в область мастерства трагика. Ведь как бы ни ворчали его спутники, они всегда втайне уважали его – если не как мужчину, то по крайней мере как артиста.

И вот трагик начал свой рассказ.

Работный дом

– Как уже говорил мой друг Парментир на этом симпозиуме, юмор не всегда характерен только для его амплуа – комика. Он может несколько смягчить мрачность сценического воплощения моих особых ролей, полных страстей. Эта возможность подарена мне – и другим, да, другим – мастером-Шекспиром и целым созвездием драматических, поэтических талантов, которые донесли до наших дней факел трагедии; так разрешите мне в этот час общественного единения, если мне будет позволено так выразиться, сняв котурны^[204] трагика и колпак шута, поведать вам довольно забавный эпизод моей горячей юности, когда я, подобно нашему дорогому принцу Хэлу^[205], случайно заставил содрогнуться небосвод в самые темные предрассветные часы. Оглядываясь назад на череду лет, понимаешь, что те часы шумного веселья оставили в памяти менее прочный след, чем водоворот ревнивой страсти или даже нежные разговоры в часы любви.

– О, мистер Доверкурт! – воскликнула вторая ведущая актриса, ладонью прикрывая застенчивый румянец. Довольный трагик продолжал:

– Возможно, именно контраст между часами, проведенными в том месте, которое я могу назвать своей творческой мастерской, и вне ее границ – один великий писатель назвал это «иронией вещей», – и заставляет мою память цепляться за мелкие, тривиальные абсурдные моменты, давно канувшие в лету. И в то же время так же память потеряла из виду многие часы невероятного триумфа, вырванного у нетерпеливого человечества даже перед лицом тронов земных царей. Ах, увы! Те счастливые дни минули навсегда! Но «терпи, душа», и «смолкни, сердце, скован мой язык»^[206].

Это случилось, когда я работал в репертуарном театре Уигана, а Халлифорд Гринлоу правил театральными судьбами этого дома черного алмаза. Некоторые из нас, избранных, по привычке собирались в пабе под названием «Веселая дева». В действительности это был всего лишь кабак, но там имелось несколько комнат, время от времени занимаемых каким-нибудь пришлым гулякой. Тем не менее это место пользовалось такой дурной репутацией у полиции, что никто добровольно не оставался там после ухода посетителей, разве только те, кого свалили с ног возлияния в честь Бахуса. Естественно, наша беседа была оживленной, а иногда шумной, и естественно, иногда там случались розыгрыши – как злые, так и… и… э… вполне невинные, в зависимости от расположения духа ночных посетителей. В «Деву» заглядывали несколько посторонних, не входивших в наш обычный круг, и они часто предпринимали попытки проникнуть в наше таинственное общество, однако мы были консервативны в своих привычках. Мы не хотели принимать никого из гостей, которых считали плохими компаньонами, а хозяин заведения, добрая душа и при этом человек, обладающий хорошей деловой хваткой, не хотел никаких компаний, не приносящих дополнительного дохода. Естественно, даже с самыми избранными время от времени случались периоды… э… оцепенения, когда фактически им платили гроши; в такие моменты мы имели обыкновение пожинать в практическом виде урожай, семена которого были посеяны в период попустительства, частенько повторявшиеся для некоторых членов нашей разношерстной компании, и некоторые из наших театральных гениев играли роли слушателей.

Однажды вечером произошло нечто странное: явился новый гость. Это был очень молодой человек, хилый и несколько нескладный. Наш добродушный хозяин сначала обратил наше внимание на его… э… эксцентричность тем, что в шутку обратился к нему «милорд» – в те дни было обычным обращаться так и к аристократам, и ко всем, кого матушка-природа в минуту недоброжелательства наградила кривым позвоночником. Юноша смущался, но так явно проявлял стремление присоединиться к нашему веселью и с такой готовностью смеялся над нашими остротами и розыгрышами – будто участвовал в немых сценах, отражая искры наших интеллектуальных мечей, – что мы молча решили позволить ему остаться с нами. Наш полный юмора, но деловой хозяин позаботился о том, чтобы расходы незнакомца на его заказы были соразмерны удовольствию. Во время последующих визитов этого молодого аристократа он так нахально вводил его в излишние траты – явно превосходящие возможности бедняги, так как его одежда выглядела бедной и поношенной, – что один-два человека из числа самых скучных в нашей компании вмешались и заставили его умерить аппетиты.

Этот юноша приходил к нам через неравномерные промежутки времени, но редкая неделя проходила без того, чтобы он не явился. Очень скоро его застенчивость прошла, и иногда он решался вставить замечание – как правило, непонятное и требующее для полного осознания хорошего знакомства с античной литературой. К этому времени мы уже знали кое-что об обстоятельствах жизни юноши. Он был сыном человека, который раньше работал школьным учителем, но погиб во время пожара, помогая спасать людей. Его вдова, оставшись без гроша, вынуждена была отдать парня в работный дом, где мальчик и вырос. Так как он был калекой и не мог играть или работать с другими мальчиками, ему разрешили пользоваться школьными пособиями, и он прочел все книги, какие мог достать, и выучил некоторые мертвые языки. Когда мы узнали эти факты, некоторые из нашей компании вовсе не обрадовались его присутствию. Видите ли, дамы и господа, существует совершенно естественное предубеждение против человека, на котором лежит пятно работного дома, и некоторые из жизнерадостных членов нашего маленького кружка порицали его, а наш добродушный хозяин негодовал больше всех. Будучи сам человеком скромного происхождения, он тем не менее проявлял большую щепетильность и говорил, что его и принадлежащее ему заведение позорит общение «со сбродом из работного дома» – так он шутливо выражался. «Подумать только, – говорил он, – какая наглость с его стороны явиться сюда, в мой дом, в мой отель, и тратить деньги, в то время как его старуха-мать живет в работном доме на те налоги, которые мы с вами платим! Уж я ему скажу, что я о нем думаю, перед тем как отделаюсь от него». Человек, который рассказал нам эту историю, поправил хозяина в одном пункте: старая дама не жила в работном доме, и уже давно. Как только ее сын начал зарабатывать деньги – говорили, он пишет статьи в газеты и журналы, – он забрал ее оттуда, и они поселились вместе в крошечном домике недалеко от города, где арендная плата меньше. Ну так вот, мы обсуждали это дело, когда – представьте себе!..

– Это мои слова! Он украл их у меня! – всхрапнув, вскрикнула швея.

– Ш-ш-ш! – зашикали слушатели, а трагик сердито взглянул на нее и продолжал:

– …Когда – представьте себе! – входит тот самый горбун в новом, с иголочки, костюме. Мы все попытались сделать вид, что в этом нет ничего особенного, но, как бы мы ни старались, разговор с этого момента все время вертелся вокруг работных домов. Наш добродушный хозяин не говорил ни слова, из чего я понял, что он что-то втайне замышляет. Сначала молодой человек покраснел так, что больно было смотреть, но вскоре подошел к бару и тихим голосом сделал заказ. Потом вернулся к нам, встал и произнес нечто вроде речи: «Джентльмены, я хочу, чтобы вы все распили со мной чашу пунша. Сегодня у меня счастливый день, и я хочу, чтобы вы, такие славные люди, позволили мне выразить вам благодарность. Вы сделали для меня больше, чем, очевидно, сами понимаете: разрешали мне приходить к вам, делить с вами веселье и черпать вдохновение в вашем остроумии. Я остро чувствую все, что вы только что говорили насчет работного дома. Никто лучше меня не знает, насколько это все правдиво. Но я кое-чем ему обязан, нет, я в большом долгу перед ним. Он приютил мою мать в беде и давал мне кров в юности. Он дал мне образование и таким образом дал мне шанс, которого я иначе мог бы не получить. Я действительно ему благодарен, пусть жизнь любого работного дома скудна, если не сказать больше, и мало света проникает в его тусклую, печальную обстановку. Я хотел жизни, отличающейся от нее, и вот однажды услышал, как кто-то рассказывал о вас и о ваших веселых вечерах здесь. Я зарабатывал не очень много денег, но школа, которую прошли мы с матушкой, научила нас довольствоваться малым, и я мог каждую неделю откладывать необходимую сумму, чтобы оплачивать мои расходы в этом заведении. Моя дорогая мать этого хотела. Она обычно ждала меня, пока я не возвращался домой после визита сюда, и, перед тем как лечь спать, я рассказывал ей всё о вас и пересказывал многие умные вещи, которые слышал в этих стенах. Потом, используя ваши мысли и сравнивая их с тем, что я уже знаю, я осознал, что смогу приняться за пьесу, которую мне давно хотелось написать. Вы дали мне материал! Вы дали мне вдохновение! Вы дали мне надежду! Как жаль, что вы не можете понять всей глубины благодарности в моей душе. Мою пьесу завтра начнут репетировать в Королевском театре Лондона, и я должен быть там, чтобы помогать режиссеру. Только вчера я получил немного денег за рассказ, и вы видите меня в первом в моей жизни хорошем костюме. Я рассказываю вам все это потому, что вы были так добры ко мне, и теперь я хочу, чтобы вы все – каждый из вас – почувствовали, сколь многим я вам обязан. Эту сорочку, которая на мне, сшила моя мать. Она выстирала и выгладила ее для меня, и как же я был тронут, когда собирался сюда сегодня, а она принесла ее мне и сказала: «Мальчик мой, я не могу пойти с тобой, но хочу, чтобы ты чувствовал, что я рядом. Каждый стежок на этой сорочке сделан с любовью и надеждой, и ты должен это чувствовать, не важно, думаешь ли ты об этом, или нет». Это она посоветовала мне прийти сюда сегодня и поблагодарить вас всех, мои добрые друзья; достойно закрыть дверь в прошлую жизнь и взять с собой, если удастся, в жизнь новую часть тех добрых чувств, которыми вы меня так щедро одарили».

Он казался растроганным, в глазах его стояли слезы. Хозяин принес пунш, и, так как за него платил юноша, нам пришлось, конечно, выпить за его здоровье. Потом наш добрый хозяин встал и сказал, что тоже поставит нам чашу пунша, чтобы мы могли попрощаться с нашим другом. И его пунш мы тоже выпили. Потом хозяин подошел и шепнул мне, чтобы я заказал еще одну чашу пунша. «Я не возьму с вас за нее денег, – сказал он. – Позаботьтесь только, чтобы его светлость выпил побольше; я хочу расквитаться с работным домом!»

По всей нашей веселой компании пролетел шепоток, что наш юный друг сегодня должен надраться как следует. И он надрался. Он явно не привык к такому количеству спиртного, и после первых стаканов его нетрудно было уговорить выпить еще. Помню, бедняга все время напоминал нам, что должен успеть на поезд до Лондона, отправляющийся в четверть девятого утра, и показывал свой билет.

Когда молодой человек окончательно опьянел, мы все вместе уложили его в постель в одном из номеров «Веселой девы». Но перед тем как уйти, мы лишили лоска его новый костюм. Смею сказать, что мы действовали несколько более грубо, чем было необходимо, но было так забавно думать о том, как бедолага проснется с головной болью и увидит, что его новая одежда порвана и прожжена насквозь, проткнута перочинным ножом, заляпана чернилами и свечным салом. Под конец мы засунули его сорочку в дымоход и повозили ее по полу, после чего она приобрела очень живописный вид. Когда мы уходили, наш добросердечный хозяин со смехом заметил: «Когда господин Работный Дом увидит свою одежду, он почувствует себя, прямо как в старые времена».

Что ж, наша маленькая шутка все же не получила завершения. Разумеется, мы хотели, чтобы юноша опоздал на свой поезд, но, очевидно, рано утром его мать пришла за ним и узнала от служанки, где он. Наш добрый хозяин все еще спал, поэтому никто не помешал женщине войти. Думаю, она вовремя посадила сына на поезд – у него ведь не осталось ни гроша после того, как он заплатил за свою чашу пунша.

Я слышал от одного актера труппы Королевского театра, что наш герой явился туда в ужасном состоянии. Должен признать, у него хватило смелости, и он готов был продолжать свою работу, хоть и выглядел как пугало, но по какой-то несчастной случайности администратор Грандисон вовремя увидел его, увел к себе в комнату, заставил умыться и дал кое-какую одежду.

Во всяком случае, юноша больше никогда не возвращался в Уиган. А сейчас – посмотрите, разве это справедливо? – этот выскочка из работного дома богат. Говорят, у него больше ста тысяч фунтов, его жена и мать разъезжают в каретах, в то время как такие гении, как я, вынуждены ютиться в лачугах вместе с театральными бездарями! Фу! – и трагик утопил в стакане с пуншем остаток своего глубокого возмущения.

Некоторое время в вагоне стояла тишина; мужчины курили, женщины потупили глаза себе в подолы платьев. Первым нарушил молчание машинист.

– Забавная история. Очень забавная! Не стану говорить, что я думаю, потому что сейчас – время Рождества, а джентльмен, который ее рассказал, – старый человек и одной ногой стоит в могиле. Я из Уигана, знаете ли, поэтому можете себе представить, как мне интересно было услышать такую историю. Я знаю, где находится «Веселая дева», и знаю также, какой репутацией пользуется тот «добрый хозяин», да поможет ему Бог! Я туда загляну, когда приеду домой в следующий раз, и посмотрю, нельзя ли сыграть еще какую-нибудь шутку!

(Позже слышали, как он сказал в беседе с ведущим с глазу на глаз:

– Послушайте, мистер, вы – человек опытный. Скажите, как судьи в Мидлендc смотрят на потасовки в наше время? Какой штраф они считают справедливым, если возникла крупная ссора, и физиономией какого-нибудь прохвоста вытерли пол?)

– Вы следующий, Мерфи, – сказал ведущий, глядя на ассистента режиссера и одновременно наливая стакан горячего пунша из виски. – Не бойтесь этого виски «Джон Джеймисон».

– Я по природе человек робкий, – ответил тот, предварительно сделав глоток пунша, – и, когда меня вытаскивают вот так, на публику, я всегда теряюсь. Это мое слабое место, так что, думаю, вы меня простите, дамы и господа, если я в чем-то провинюсь перед вами.

Этот ирландец считался в труппе юмористом, и ему казалось, что он обязан оправдывать свою губительную репутацию, – точно так же, как ему приходилось время от времени делать усилия, чтобы говорить с достойным ирландским акцентом.

– Полагаю, лучше мне не ступать на зыбкую почву, а поведать о собственном опыте и не испытывать затруднений, рассказывая о том, чего не знаю. Помните, как говорилось: «Illi robur et aes triplex circa pectus erat»^[207], – ассистент режиссера окончил всего лишь начальную школу, но всегда самонадеянно утверждал, будто за плечами у него колледж.

– Хорошо, Мерфи. Расскажите, о чем хотите, но торопитесь! Не кофр на неделю укладываете, а всего лишь дорожную сумку на воскресенье! – заметил кто-то.

Актеры встретили это профессиональное сравнение смехом и аплодисментами, и Мерфи, умный малый, не стал зря тратить представившуюся возможность на шуточки и увертки, а сразу же начал свой рассказ.

Скупка карлиц

– Я был ассистентом режиссера в театре «Лейн», когда приняли закон о детях-актерах. Мне пришлось потрудиться, потому что в мои обязанности входило нанимать детей, а также статистов, а в тот год это была трудная задача, могу вам доложить. Старик Густав за год до того поссорился с мадам Лаффан, постановщицей танцев с Олд-стрит, которая обычно нанимала детей из Вест-энда, а миссис Пурфой сколотила состояние и ушла на покой, поэтому в западной части не осталось ни одного специалиста с труппой обученных танцам детей. Проект этого закона, как вы помните, проталкивали какие-то чудаки, и не успел никто и глазом моргнуть, как он был принят. Потом начались неприятности. Родители, которые обычно приходили и умоляли взять их детей даже ко мне начали относиться свысока и требовать составления контракта. Они желали удвоить плату. Они думали, что имеют право продавать услуги своих детей, и что новый закон их коснуться не может. Поэтому старик Густав, в свою очередь, придержал коней, когда – представьте себе!..

– Он ворует мои слова! – тихо пробормотала швея. Она не посмела заговорить громко из страха оскорбить рассказчика: Мерфи был доброй душой и часто оказывал ей мелкие услуги.

– …Судьи ужесточили правила и совсем запретили детям наниматься на работу. Мы все чуть с ума не сошли. Рождественской пантомимой в тот год у нас должна была стать «Золушка». В ней играли в основном дети, и все декорации, реквизит и костюмы были уже готовы. Шло время, и я начал беспокоиться. Детей нужно долго обучать и тренировать, и если ты берешь их без подготовки, то дело это нелегкое. Как правило, таких вокруг полно, и при обычных обстоятельствах, если не спохватиться слишком поздно, находится очень много малышей, которые уже играли в спектаклях раньше, и им нужно только освежить навыки и показать, что делать в новой пьесе. Ясно, у каждого театра есть свой список таких детей, которых нанимают каждый раз, – я это говорю, чтобы вы не подумали, будто я единственный первоклассный постановщик пантомимы, работающий со статистами! И вот настал такой момент, когда босс спросил у меня, сколько детей я нанял, и я был вынужден ответить: «Простите, ни одного! Разве вы не помните, что сами не велели мне нанимать этих чертовых малолеток? Я и не нанял!»

Старик Густав был из тех, кто никогда не злится, не ругается и не топает ногами, как некоторые; но язык у него ядовитый, что гораздо хуже. И вот он говорит: «Ах, вот как? В таком случае, мистер Мерфи, позвольте мне сказать вам вот что. Если у меня не будет статистов – не будет массовки, а если не будет детей, тогда уж не знаю, зачем мне нужен постановщик пантомимы, понятно?»

«Понятно!» – отвечаю я и выхожу, пошатываясь.

Я курил у запасного выхода, когда прибежал посыльный, крича: «Вас хочет видеть босс, Мерфи, немедленно!»

Когда я вошел, старик сказал мне очень мягко – так мягко, что я заподозрил, что он задумал какую-то подлость: «Между прочим, Мерфи, когда будешь нанимать их, я хочу, чтобы ты проставил в контракте в качестве нанимателя свое имя. Как знать, может быть, это будет тебе полезно, а для меня это ничего не меняет».

Он еще не договорил, а я уже понял, к чему он клонит, ведь я быстро соображаю.

«Хо-хо! – говорю я себе. – Вот какую игру он затеял, а? Я должен быть их нанимателем! А потом, когда в соответствии с новым законом заявятся полицейские, меня, как нанимателя, и загребут!»

«Могу я получить бланки договора, сэр?» – спрашиваю я тогда.

«Конечно, сколько угодно. Отнеси этот заказ Майлзу, и пускай он их тебе напечатает. – С этими словами Густав вырывает бланк из книги заказов и отдает его мне вместе с образцом контракта, в который он внес изменения. – Скажи им, чтобы напечатали вот так, я там поменял имя».

«Тогда, сэр, – говорю я, – это значит, что я вам их нанимаю. Полагаю, я могу делать с ними все, что захочу?»

«Несомненно, несомненно, – отвечает он. – Тебе дается полная свобода в этом вопросе. А уж потом, когда они мне понадобятся, я подпишу контракт с тобой».

«А их плата, сэр?» – спрашиваю я.

«О, с этим все в порядке. Тебе не придется им платить до начала спектаклей, ты это знаешь».