Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 118 (всего у книги 130 страниц)

Итак, поскольку Скулбред находил все материалы и платил мне жалование, я оказался в выигрыше, так как не нес никаких расходов. Я рисковал только своим временем, но взамен мог пользоваться самыми чудесными декорациями в Лондоне. Работа же моя заключалась в том, чтобы лишь чуть подправлять старые декорации, принадлежащие Опере, и рисовать новые для оперы Магноли «Иль Кампадор». Мой помощник, которому тоже платил наниматель, был в состоянии сделать большую часть переделок, а так как я знал, что его работа начнется только в сентябре, у меня оставалось шесть месяцев бесплатного пользования помещением, и я мог распоряжаться своим временем.

Я перевез свои пожитки и сразу же приступил к работе. У меня ушло полдня на просмотр альбома декораций вместе с Гримшо, который в то время был плотником сцены, и еще пара дней – на осмотр декораций перед тем, как мы могли взяться за дело. Декорации оказались старомодными – почти сплошь задники, очень редко нарисованные на холсте, не говоря уже об остальном. Тяжелые, старые конструкции, которые нельзя было сложить; и вокруг валялось столько старых деревяшек, что их хватило бы на корабельную верфь. Старый Скулбред велел привести декорации в рабочее состояние, чтобы, когда придет время отправлять оперы на гастроли, все было готово. Я видел, что старику Гримшо предстоит та еще работенка – разрезать и закрепить на петлях массу декораций, чтобы их можно было сложить пополам для перевозки. Однако Гримшо был добрым малым, и работа его не пугала. Он снял куртку, и стоило ему начать работу со своими помощниками, я не мог его догнать. Да, Скулбред так торопился закончить всё в срок, что даже не ворчал, когда мне пришлось нанять второго помощника и еще двух рабочих. Учтите, для него это много значило, так как жалование за неделю – это живые деньги, а расходы наличными нужно было оплачивать каждую субботу. Опер было семнадцать, так что приходилось пошевеливаться, чтобы привести всё в состояние, пригодное для транспортировки. Но работа декоратора отличается тем, что если упростишь «постановку», то потом сэкономишь на рабочей силе. Правда, чем больше у вас декораций – не построенных на сцене, а задников и холстов, кулис и бордюров, которые нужно держать в порядке для ежевечернего использования и путешествий, доставать их со склада и потом убирать обратно, – тем больше головной боли у бедного художника-декоратора.

Тем не менее, когда мы уже начали и я объяснил помощникам, что мне от них нужно, а также сделал для них наброски, я наконец-то смог заняться собственными срочными делами. В то время у меня их скопился целый ворох. Как вам известно, я тогда только начинал работать самостоятельно, и деньги за каждую оформленную мною сцену шли целиком в мой карман. Говорю вам, я много работал, стараясь уйти вперед и обеспечить себе пространство, чтобы не пришлось вечно биться, как рыба об лед. Мы работали день и ночь; поскольку старик Скулбред не ворчал насчет переработки, мои наемные помощники готовы были трудиться круглые сутки. Наша работа чередовалась с долгими периодами ожидания, и так как рабочие должны быть на подхвате каждый раз, когда они потребуются, они сами обустраивали себе места для сна: сначала притащили старые мешки и тому подобное, но вскоре разнежились, и их устраивали только набитые свежим сеном матрацы и армейские одеяла. Я не возражал и даже делал вид, будто ничего не замечаю. В конце концов, нужно же людям когда-то отдыхать, а если они спят в театре, это позволяет им экономить плату за жилье. Как вы знаете, мы, художники-декораторы, иногда в горячую пору позволяем готовить для себя еду прямо в художественной мастерской, так что эти люди жили почти бесплатно. Естественно, все расходы я включал в счета, а старик Скулбред так торопился, что обычные правила не имели значения. Он был рад, что работа идет быстро, и готов был платить любую цену.

В то время у меня в работе находились декорации к «Манфреду»^[220], которые заказал Уилбур Уинстон. Я быстро разделался со всей прочей работой, чтобы освободить время для этой, поскольку осознавал, что она способна серьезно продвинуть мою карьеру. Сцена грозы в Альпах вознесла бы меня на самый верх нашего цеха. Я ее придержал, так как мне не терпелось сделать нечто замечательное. Это была моя первая работа для Уинстона, и я хотел ему угодить. Более того, у него было задумано замечательное продолжение, и все говорили о прекрасных декорациях в «Бритиш». И в самом деле, декораций было построено и сделано из бумаги изрядное количество, но все они еще были в работе, когда начался оперный сезон. Уинстон к этому не был готов, поэтому попросил меня подержать их до начала репетиций. Конечно, мне пришлось пойти ему навстречу, но, к счастью, в Королевском театре было много места даже после того, как мы расставили отдельно декорации к каждой опере, чтобы было легко разобраться с ними, когда начнутся спектакли. Так что с этим все было в порядке.

Сначала казалось, что сезон выдастся многообещающим, но через пару вечеров дела пошли не слишком хорошо, и Скулбред чуть не сошел с ума. Он уже и так залез по уши в долги и получил последний кредит только в надежде на то, что его кредиторам хоть что-то достанется. Конечно, стоит признаться, они очень хорошо относились к старику и предоставили ему все возможности, но, когда кредиторы увидели, что дела не только не улучшаются, а совсем наоборот, они устроили собрание. На этом собрании были предприняты определенные шаги, и очень скоро после него Скулбред уже проходил процедуру признания его банкротом. Суд назначил временного управляющего, и он официально вступил в свои права. Все в театре были этим огорчены – кроме меня. У меня был договор аренды, и я чувствовал себя в полном ажуре.

Тем не менее вскоре я обнаружил, что не все так прекрасно даже при наличии договора аренды. Как наемный работник, я получал жалование, если оно было, но ликвидатор урезал расходы, и меня уволили вместе со всеми остальными, притом что в качестве арендодателя я должен был платить по договору найма. Задолго до этого, как я уже сказал, работа Скулбреда закончилась, и я трудился над выполнением своих собственных контрактов. Грех было слишком уж сильно жаловаться, так как арендная плата была маленькой, и, хотя мне почти не платили жалованья в прошлом, я мог пользоваться ателье, поэтому вносил ренту регулярно и радовался возможности работать. Имелось только одно маленькое неудобство: так как все здание Оперы оказалось в ведении временного управляющего, а арендованное мною ателье составляло лишь малую его часть, мне приходилось получать особое разрешение на вывоз всех моих декораций, когда они были готовы. Я не хотел создавать себе лишних хлопот, поэтому никогда не возражал, а официально запрашивал разрешение, когда мне оно было нужно. Временный управляющий оказался добрым малым и вел себя очень учтиво. Мы даже подружились. Скулбред продолжал ставить свои шоу с санкции ликвидатора. У него были хорошие сборы, как вы помните, и он нанимал прекрасных певцов.

Однажды я встретил его, когда он был в ярости. Я спросил у старика, что его так расстроило, но сначала он почти не мог говорить. Наконец, слегка успокоившись, Скулбред провозгласил: «Этого хватит, чтобы свести человека с ума! Я тратил деньги без счета, чтобы люди полюбили оперу, а теперь, когда у меня просто замечательная труппа и дела должны идти хорошо, случилась эта катастрофа, и меня просто с ног сбило. И самое худшее – старые долги, не считая владельца здания, а уж он-то будет хуже всех. Я возродил его старое крысиное гнездо, которое пустовало так долго, что в нем не осталось ни одного фута дерева, которое не сгнило бы. А теперь он пришел и сделал меня банкротом – как будто ему от этого есть какая-то выгода!»

«Но, – возразил я, – ведь не это привело вас в такую ярость сегодня утром?»

«Это – косвенным образом!»

«Не понял».

«Я только что получил предложение из Америки – великолепное предложение, от такого любой администратор вскочил бы и заплясал от радости. Состояние, сэр, состояние – и гигантское. А потом – все крупные города в Соединенных Штатах, Канаде, Мексике и Южной Америке, где все с ума сходят по опере».

«Но ведь это должно вас радовать, а не злить, – сказал я. – Не могли же вы топать ногами от ярости только потому, что вам неожиданно представилась возможность заработать целое состояние в ближайшем будущем?»

«Именно это все и осложняет!»

«Боюсь, я не понимаю».

«Вот как, ты не понимаешь, да? – с горьким сарказмом в голосе ответил Скулбред, и его тон свидетельствовал о том, что его ярость уже прошла. – Тогда лучше я тебе объясню. Что толку предложить мне возможность заработать состояние и потом отобрать ее у меня?»

«Может, я очень глупый, мистер Скулбред, – ответил я, – но я по-прежнему не понимаю».

«Как я могу воспользоваться этой золотой возможностью, если мне нельзя уехать отсюда? Разве у нас здесь не работают судебные приставы? Разве нет официального временного управляющего? Как я поеду в Америку, если они не выпустят из здания Оперы ни одной вещи? Нельзя ставить оперу без декораций, реквизита и костюмов, глупец! У нас есть семнадцать опер – самых лучших, самых популярных, – они все готовы к турне, отрепетированы и совершенны во всех деталях. И все-таки мы не можем даже начать. Если бы я смог уехать в Америку в любое время в течение следующих двух месяцев, ничто не стояло бы между мною и успехом. Никто не сопротивляется – да они и не могли бы организовать сопротивление за такое время. Более того, у меня все популярные артисты, все до единого. Они наняты на два года, получают английское жалование и могут играть там, где я пожелаю и когда пожелаю. Да, они помогали бы мне в течение месяца, сначала за половинное жалование или даже совсем без оного, и вдобавок сами платили бы за себя. Заметьте, никто из них не посмел бы отказаться, потому что они в безвыходном положении. Они наняты мной и не могут играть с другим антрепренером, так что, если я их не займу в спектакле, они вообще не смогут играть. И все равно я, мы все, застряли из-за отсутствия палок и тряпок. Это жестоко! Это мерзко! Это подло! Ах, если бы я только мог уехать отсюда!»

Пока мы разговаривали, меня посетила мысль, от которой мне стало не по себе: «А как все это отразится на вашем покорном слуге?» С тех пор как мне разрешили выносить из здания Оперы некоторые мои собственные работы из числа срочных заказов, положение стало хуже. Тогда катастрофа только угрожала – теперь она разразилась. Что было бы, если бы судебные приставы арестовали и мое имущество, а не только принадлежавшее старику Скулбреду? И вновь у меня промелькнула мысль: как же мудро было подписать тот договор об аренде!

И тут Скулбред, пристально наблюдавший за моим лицом, внезапно произнес: «Но я не могу уехать. Никто из нас не может. Они формально владеют всем, что находится в здании, и, черт возьми, позаботятся о том, чтобы получить возможность захватить все, когда придет время».

«Только не мои вещи!» – возразил я, и старик в восторге потер ладони.

«Это правда, у тебя есть договор аренды. Я рад этому. – Он немного подумал, и его лицо вытянулось. На мгновение оно осветилось радостью, но радость эта исчезла так же быстро, как и появилась, и теперь на нем возникло выражение грустной безнадежности. Такая же безнадежность звучала в его голосе, когда он вновь заговорил: – Этот временный управляющий – большой проныра: хитрый, хладнокровный, бессердечный негодяй! Скоро он перестанет считаться и с тобой, и со мной. Я тебя предупреждаю, Тернер Смит: не доверяй ему и, по мере возможности, не проси его об одолжении. Позже, возможно, это будет допустимо, но в данный момент он должен думать о себе».

«Что вы имеете в виду?» – спросил я.

«Он обязан выполнять свою работу. Возможно, он и хочет помочь тебе, но его главная обязанность – угодить суду, который его нанял».

Через два или три дня Скулбред пришел ко мне и сказал, что собирается открыть новое направление в опере, и в связи с этим хочет дать мне некое поручение.

«Я собираюсь поставить реалистическую, современную оперу; фактически старомодную драму в стиле театра Аделфи^[221], но в ней будут только петь, – объяснил он. – Она будет называться «Во имя любви актрисы». Все декорации будут интерьерами театра, за исключением третьего акта, в котором действие происходит во дворце порочного миллионера на Парк-лейн. Героиню, конечно, будет петь сопрано, она – дочь художника-декоратора. По сюжету у нее любовь с тенором, который является непризнанным сыном миллионера, рожденным в тайном браке. Миллионер (конечно, бас) – вдовец, и хочет взять ее в жены, но она отказывается. Тогда он выходит из себя и увозит ее. Тенор врывается во дворец на Парк-лейн, и там они поют замечательное трио, которое заканчивается с появлением короля и всех его дворян, что пришли на обед к миллионеру. У короля в кармане случайно оказывается свидетельство о браке первой жены миллионера, а также о рождении ее сына, поэтому он прямо там проводит заседание Палаты лордов, и они находят миллионера виновным. Вызывают палача, и его собираются казнить, но сопрано в страстной молитве призывает короля пощадить его. «Пощадите, о, пощадите, милостивый правитель, деда моего еще не рожденного ребенка!» Потом миллионер передает свои деньги сыну, которого король делает герцогом, и все заканчивается хорошо. Как тебе это нравится, мой мальчик? А?»

«Ну, если вы спрашиваете меня, – ответил я, – то я думаю, что это самый безумный вздор, какой мне только доводилось слышать!»

Он хлопнул меня по плечу с очень веселым видом и объяснил: «Правильно, мой мальчик, ты абсолютно прав. Это даже вздором нельзя назвать! Вот поэтому я так на него надеюсь. Мы будем играть это с мрачной серьезностью, и не будет ни одной сцены, где бы не торчали во все стороны нарушения канонов. Весь Лондон ринется посмотреть пьесу и посмеяться от души. Музыка красивая, мелодичная – именно то, что нужно пустоголовому разодетому обществу, которое желает развлекаться. Мы будем на коне, уверяю тебя, мой мальчик! – Объявив это, старик сделал мне очень щедрое предложение за создание декораций к спектаклю. Он сказал, что выработал эти условия в общем, потому что не сможет заплатить мне, пока опера не пойдет на сцене. Это было вполне разумно, поэтому я согласился. Затем Скулбред сказал, что для первого акта нет ничего лучше, чем написать ателье точно таким же, как в жизни. – Понимаешь, оно выглядит как настоящая мастерская художника. Все принадлежности для создания декораций готовы, и художник за работой – прекрасный образец реализма. Одно это подкупит публику. Тенор – Уилли Ларком – даже загримируется под тебя. И так как будет полезно показать публике, как дорого обходится постановка оперы, у тебя, или, скорее, у него будет двенадцать помощников, все загримированные под самых известных членов Королевской академии художеств. Конечно, они будут петь хором, и петь с оригинальной остановкой дыхания в рефрене – с таким диссонансом, похожим на потрескивание лебедки».

Уже уходя, старик обернулся у самой двери и прибавил: «Да, кстати, две просьбы. Первая: ни слова об этом! Ни одной живой душе! Вторая: неожиданность обеспечит половину победы в битве, поэтому я хочу выпустить оперу как можно быстрее, а ты должен закончить декорации к первому акту в максимально сжатые сроки. Поскольку это будет изображение твоего собственного ателье, и рисуешь ты сам, нет необходимости в модели. Ты можешь начать немедленно. Чтобы сэкономить время, я велел подготовить задник – во всю сцену, мой мальчик, – и натянуть новые холсты на складные панели для гастролей. На них нет ни единой морщинки. Заметь, пожалуйста, мне нужно, чтобы сцена, в которой встречаются влюбленные, была освещена ярким лунным светом. Ты должен нарисовать настоящую луну – большую луну, – которая светит сквозь стеклянную крышу. Я хочу показать новый эффект лунного света».

Итак, я погрузился в работу, и через три дня все было почти готово. Двери в ателье я запирал, и ни одна душа не была посвящена в эту тайну, кроме Скулбреда, меня самого и, конечно, моих собственных рабочих, но им я мог доверять.

Увы, не обошлось без задержки, но, наверное, это было неизбежно. Оказалось, что Уилбур Уинстон назначил дату для «Манфреда» и хотел сразу же заняться сценой грозы, чтобы можно было проводить репетиции с освещением. Он решил это четырьмя днями раньше, но рассказал об этом только нескольким друзьям, пока не был готов приступить к репетициям. Я договорился с ним, что декорации доставят к вечеру следующей субботы, после того как закончится спектакль, и получил соответствующее разрешение полиции, что было необходимо, потому что в постановке оказалось задействовано дьявольски много предметов, и к тому же огромных: некоторые детали декораций имели в длину больше сорока футов, а одна панорама на холсте почти полностью закрывала три стороны сцены. Ее пришлось везти на двух деревянных телегах, связанных вместе. Я должен был прийти рано утром в воскресенье и посмотреть, как декорации соберут на сцене, после чего Уинстон в тот же вечер начнет ставить свет с полным составом, а репетиции должны были начаться с понедельника.

Скулбред очень помог мне с организацией. Он, несомненно, умел подгонять, когда брался за дело! Он взялся организовать и отслеживать перевозки. Мне оставалось лишь сказать ему, сколько повозок мне потребуется и каких именно. У старика был контракт с Лондонской компанией грузовых перевозок, в котором учитывалось количество людей, лошадей и затраченных часов, поэтому я понимал, что он не мог бы меня обсчитать. Впрочем, за стариком все равно необходимо было присматривать, так как он был самым ловким старым негодяем из всех, кого я знал. Я велел своему помощнику проследить за ним, и он взялся обеспечить благополучную отправку декораций. Конечно, предварительно я договорился с временным управляющим о разрешении на отправку. Он был очень любезен, и я получил от него письменное разрешение по всей форме. Этот господин оказался вовсе не таким, каким его представил мне старый Скулбред. Что ж, теперь я еще лучше понимаю, каким лживым был этот старый мошенник.

Скулбред попросил меня установить на сцене новые декорации, но повыше, чтобы они не мешали репетиции в воскресенье, после того как дневная смена рабочих уйдет домой. В тот вечер мы не играли, поэтому это было легко выполнить. Я привел своих работников и несколько из тех, что прислал директор, – штатные сотрудники оперного театра ушли во второй половине дня, поскольку директор наметил на тот день совместный выезд для рабочих и служащих театра, и им предстоял большой обед в Ислингтоне. Они утверждали, что старик устраивал им очень щедрые обеды. Освещение было вполне обычным – газовым, и все светильники наверху оказались точно такими же, как в нашем ателье. Пришел Скулбред и сам проследил за их установкой. Мы не хотели никакой суеты, поэтому в здании не было никого, кроме тех, кто был занят работой. Старик наговорил мне уйму комплиментов за декорации, заявив: трудно поверить, что можно сделать скучное старое ателье таким роскошным.

«Если бы я думал, что ты можешь сделать из него такое, я бы сдал его тебе за наличные!» – сказал он в приступе не свойственной ему откровенности.

«Но вы же специально меня о том просили, – ответил я. – Вспомните, вы сказали, что хотите, чтобы ателье выглядело как чудо артистической роскоши. Признаюсь, мне было довольно трудно нарисовать всю эту красивую старую мебель. Дагмар разрешил мне сделать несколько эскизов в его доме; он сказал, что с радостью позволит своим вещам появиться здесь…»

«О, я не жалуюсь, – ответил старик. – Собственно говоря, я и сам намеревался немного обновить мебель и решил, что установлю несколько практичных сейфов и тому подобное. Вот почему я пришел к Дагмару и забрал их – и заплатил наличными, иначе он бы мне их не отдал. Когда он по секрету мне сказал, какие вещи ты выбрал в качестве моделей, я их купил. Они в данный момент стоят у меня в комнате. Я их пришлю сюда завтра, чтобы подготовиться к репетициям».

В тот день произошел всего один неприятный инцидент, и, как ни странно, по неожиданной причине: судебные приставы обиделись, что их не пригласили на ежегодный обед. Их позиция была возмутительной, поскольку единственной обязанностью этих господ было находиться в помещении, а не вне его. Однако люди в их положении могут доставить много неприятностей просто тем, что ничего не делают, и все, кому не повезло находиться с судейскими в доме, знают, что лучше не портить им настроения. Я и сам немного нервничал, так как они все-таки были представителями суда и могли разорить меня, намеренно допустив ошибку в моем разрешении, а я не мог исправить ее до понедельника. Если бы Уинстон не получил свою сцену грозы в субботу вечером, он мог прийти в ярость и отказаться от всей сделки – и где бы я тогда оказался?

– В заднице, мой мальчик, в заднице! – произнес комик.

– Ш-ш-ш! – хором прошипела вся труппа: им хотелось услышать, чем все закончилось.

– К счастью, Скулбред утешил приставов обещанием устроить обед специально для них. В субботу вечером я увидел, как эти люди усаживаются за стол. Старик, несомненно, не обидел их, заказав обед в ресторане «Олд Ред Пост»: суп, рыбу, закуски, мясо, сладости, сыр, десерт и кофе. Более того, шампанского было хоть залейся, а потом – ликеры, бренди, виски и сигары. Все это было выставлено на стол одновременно, и эти господа смотрели так, словно наслаждались одним этим зрелищем.

«С этими парнями у меня не будет неприятностей по поводу разрешения, – сказал себе я. – Этот пир Гелиогабала^[222] ослепит их. Более того, они очень скоро ослепнут по-настоящему. И проспятся не раньше, чем завтра после обеда!»

Успокоив себя таким образом, я дождался Рука, своего помощника, который должен был проконтролировать отправку декораций, и ушел домой, чтобы хорошенько выспаться. Я знал, что, когда Уинстон начнет репетировать свою великую сцену, времени на сон и отдых не останется.

В воскресенье, как раз тогда, когда я подготовил сцену для осмотра Уинстона в Британском театре, вошел Рук с очень взволнованным видом и отвел меня в сторонку: «Ох, этот чертов мерзавец!» – начал он.

Помощник был так возбужден, что я с трудом заставил его начать. Тем не менее он в конце концов заговорил: «Этот старый негодяй Скулберд! Как вы думаете, что он сделал? Оказывается, он все-таки заключил контракт с Америкой – тот самый, который, как он вам рассказывал, ему предложили, – на постановку всех семнадцати опер. Как вам известно, у него все было готово, но загвоздка была в том, что старик не мог вывезти декорации, так как они находились в руках суда, и судебные приставы за ними следили. Итак, он, очевидно, наметил для отъезда вчерашнюю ночь. У него уже стоял под парами большой атлантический пароход «Рокфеллер», и вечером он погрузил на него всю труппу, служащих и хор. В полночь у него стоял наготове караван повозок – их была, наверное, целая сотня, – и под предлогом вывоза одной нашей декорации старый мерзавец вывез из Оперы их все. Разумеется, грузчики начали эту работу только после окончания нашего рабочего дня, так как я находился там и мог представлять опасность для их планов. Конечно, я ушел, когда наши декорации увезли. Фактически, я уехал с последней повозкой и видел, как все доставили в Британский театр. Словом, весь этот треп насчет новой оперы был обманом, а новая сцена – всего лишь дымовой завесой, чтобы мы были спокойны и ничего не заподозрили. Что касается луны и мебели – это шутка Скулберда. Он действительно поставил диваны, как и обещал, после чего заставил внести туда же приставов и уложить на них. Эти господа всё еще там, насколько мне известно, и потребуется целый день, чтобы они пришли в себя. Но это дело казалось полицейским и остальным продолжением одного и того же: у них был приказ временного управляющего и разрешение для полиции, так что, на первый взгляд, все было в порядке. Когда повозки выехали, никому не было дела до того, куда они направляются. Вот так этот старый негодяй и сделал ноги. Сейчас он уже плывет по синему морю со всем своим хозяйством и вернется с целым состоянием. Хозяин помещения не станет ворчать, потому что Скулберд должен заплатить за аренду, иначе они привлекут его за кражу декораций. Временный управляющий тоже не станет – он обеспечен выгодной работой по крайней мере на следующий год, причем делать там нечего, а плата ему обеспечена. Даже приставов, которых Скулберд надул, придется оставить здесь, и у них тоже будет непыльная работенка. По-моему, они каждый день будут ожидать такой же пирушки, как вчера вечером, хотя и напрасно. Эти господа просто не знают Скулберда: он бывает очень щедрым, когда ему что-то нужно, но ничего не отдает просто так!»

И все же справедливости ради я должен вам сказать, дамы и господа, что в каждом правиле не обойтись без исключений. Старый Скулбред еще до возвращения из Америки прислал мне погашенный счет от временного управляющего на все время моей аренды ателье. Он оплатил его сам.

В тот момент, когда Тернер Смит закончил свой рассказ, ветер донес до собравшихся в вагоне далекий шум, а потом раздался пронзительный свисток. Все вскочили на ноги. Вскоре в боковую дверь салона громко постучали, и кто-то отодвинул дверь в сторону под аккомпанемент летящего снега и пронзительно холодного ветра. С трудом закрыв дверь обратно, в вагон вошли два железнодорожника, и один из них воскликнул:

– Все в порядке! Из Данди прислали снегоочиститель с двумя паровозами и ротационной машиной, который расчистил пути от заносов. Мы быстро разводим пары, и этой ночью вы будете спать в своих постелях, где бы они ни были. Кстати, мы бы не отказались от вашего «Джонни Уокера», да погорячее!

ГОСТЬ ДРАКУЛЫ

^{(сборник)}

Гость Дракулы^[223]

Когда мы выехали на прогулку, солнце ярко сияло над Мюнхеном, а воздух был наполнен радостью начала лета.

Как раз в момент нашего отъезда герр Дельбрук, метрдотель гостиницы «Quatre Saisons»^[224], где я остановился, спустился к экипажу с непокрытой головой и, пожелав мне приятной поездки, сказал кучеру, все еще держась за ручку дверцы кареты:

– Не забудь, вернуться надо до наступления темноты. Небо выглядит ясным, но холодок северного ветра подсказывает, что может неожиданно начаться буря. Впрочем, я уверен, что вы не опоздаете, – тут он улыбнулся и прибавил: – …Ведь ты знаешь, какая сегодня ночь.

Иоганн ответил эмоциональным: «Ja, mein Herr»^[225], коснулся шляпы и быстро тронулся в путь.

Когда мы выехали за пределы города, я сделал ему знак остановиться и спросил:

– Скажи мне, Иоганн, что это сегодня за ночь такая?

Тот перекрестился и лаконично ответил:

– Walpurgis nacht.^[226]

Затем вынул часы – большие, старомодные, из немецкого серебра, размером с репу – и посмотрел на них, сдвинув брови и нетерпеливо передернув плечами. Я понял, что таким образом он выражал почтительный протест против ненужной задержки, и снова откинулся на спинку кареты, взмахом руки приказав ехать дальше. Карета быстро двинулась вперед, словно кучер желал наверстать потерянное время. Кони то и дело вскидывали головы и подозрительно втягивали воздух. В такие моменты я часто тревожно оглядывался по сторонам. Дорога была довольно мрачной, так как мы пересекали нечто вроде продуваемого ветром высокого плато. По пути я заметил еще одну дорогу, которой, похоже, редко пользовались и которая ныряла глубоко в маленькую извилистую долину. Она выглядела такой заманчивой, что, несмотря на риск обидеть Иоганна, я крикнул, чтобы он остановился, а когда кучер натянул поводья, сказал ему, что хотел бы поехать по ней. Он выдвинул множество доводов против, часто крестясь при этом. Это подстегнуло мое любопытство, и я стал задавать ему всевозможные вопросы. Он отвечал уклончиво и все время поглядывал на часы в знак протеста.

В конце концов я сказал:

– Что ж, Иоганн, я хочу поехать по этой дороге. Не стану просить тебя сопровождать меня, если не хочешь; но скажи мне почему – больше я ничего не прошу.

Вместо ответа он так быстро спрыгнул на землю, что, казалось, просто слетел с козел. Затем умоляюще протянул ко мне руки и стал просить не ездить туда. Из его речи на смеси английского с немецким я понял общую нить разговора. Казалось, он вот-вот сообщит мне нечто, сама мысль о чем явно пугала его; но каждый раз он замолкал и произносил лишь: «Walpurgis nacht!»

Я пытался возражать, но трудно спорить с человеком, когда не знаешь его языка. Преимущество было, безусловно, на его стороне: хотя Иоганн и начинал говорить на английском языке, пусть ломаном и малопонятном, он все время впадал в возбуждение и переходил на родной немецкий – и каждый раз при этом смотрел на часы. Потом кони забеспокоились и начали нюхать воздух. Тогда Иоганн сильно побледнел и, с испугом оглянувшись вокруг, внезапно прыгнул вперед, взял их под уздцы и отвел футов на двадцать. Я последовал за ним и спросил, почему он это сделал. Вместо ответа он перекрестился, показал на то место, с которого мы ушли, и повел карету в сторону другой дороги, где указал на крест и сказал, сначала по-немецки, потом по-английски:

– Похоронили его – того, что убил себя.

Я вспомнил старый обычай хоронить самоубийц на перекрестке дорог.

– А! Понимаю, самоубийца. Как интересно! – Но мне никак не могло прийти в голову, почему так испугались кони.

Пока мы разговаривали, до нас донесся звук, похожий одновременно на лай и на визг. Он доносился издалека, но кони очень встревожились, и Иоганну пришлось их долго успокаивать. Он побледнел и сказал:

– Похоже на волка, но сейчас здесь нет волков.

– Нет? – спросил я. – И давно волки подходили так близко к городу?

– Давно, давно, – ответил он, – весной и летом; да и совсем недавно тоже, когда лежал снег.

Пока он гладил коней и пытался их успокоить, по небу быстро бежали темные тучи. Солнце исчезло, мы ощутили порыв холодного ветра. Однако это было пока слабое дуновение, больше похожее на предостережение, так как солнце снова ярко засияло.

Иоганн посмотрел на горизонт, заслоняя рукой глаза, и произнес:

– Снежная буря, он скоро придет сюда.

Потом опять посмотрел на часы и сразу же, крепко ухватив вожжи, так как кони все еще били копытами и трясли головами, и взобрался на козлы, словно пришла пора продолжать наш путь.

Я проявил некоторое упрямство и не сразу сел в карету.

– Расскажи мне о месте, куда ведет эта дорога, – потребовал я и показал вниз.