Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 110 (всего у книги 130 страниц)

– Никакой!

– И нам придется провести ночь в поезде, а вы не сможете обеспечить нам никаких удобств?

– Точно.

После этих слов раздался всеобщий стон, а администратор продолжал:

– Тогда мы должны сделать все, что сумеем, чтобы хотя бы согреться. Например, развести здесь костер.

– Что?! Развести костер в вагоне железнодорожной компании и сжечь все дотла?! – воскликнул охранник и добавил решительно: – Вы этого не сделаете!

– И кто нам помешает? – столь же решительно ответил администратор.

– Я!

– Неужели? И как вы это сделаете?

– Властью, данной мне Большой Северной железнодорожной линией, представителем которой я являюсь, официально предупреждаю вас: я запрещаю разводить огонь в вагоне.

Объявив это, охранник замолчал, чрезвычайно довольный собой. Администратор же достал из кармана блокнот и написал несколько слов, а потом учтиво произнес:

– Но вы же понимаете, что в таком случае мне не остается ничего другого, кроме как призвать вас, как представителя вашей компании, выполнить условия договора и высадить нас в Лондоне.

– Вы же знаете, я не могу этого сделать.

– Значит, вы это признаете и, я думаю, надеетесь, что общее положение о форс-мажоре освобождает вас от обязательств?

– Ага!

– Тогда прочтите эту бумагу; вы видите, что это официальное уведомление. Если вы надеетесь на форс-мажор, то и мы тоже, причем у нас гораздо более серьезный форс-мажор, чем у вас! Поэтому мы разведем здесь костер и, если потребуется, будем драться за него с вашими людьми. Брук, иди в вагон к рабочим и позови их сюда.

Мальчик-посыльный отправился выполнять поручение, а администратор, видя, что кондуктор готов сдаться, продолжал уже более добродушным тоном:

– Мы не нанесем ущерба, и вы сами скоро убедитесь в этом. Но и умирать здесь, как крысы в ловушке, мы не собираемся. Нам нужен огонь, и мы так всё организуем, чтобы не нанести ущерба. Все наши люди придут сюда; кстати, и ваши тоже могут прийти и погреться вместе с нами, когда здесь станет тепло.

– Ага! Когда станет, – пробормотал машинист. Администратор улыбнулся.

– Вот увидите, – заметил он, – я поставлю этот спектакль. Вы же можете посмотреть и получить подсказку, как действовать, когда в следующий раз застрянете в снегу.

В этот момент дверь резко распахнулась, и в вагон вбежало полдюжины рабочих сцены, монтажников и бутафоров, возглавляемых механиком сцены и заведующим реквизитом. Замыкал шествие заведующий багажом. Ноги у всех были облеплены снегом.

Администратор тут же заговорил, пока не началась драка:

– Тихо, ребята! Дорогу завалило снегом, и нам придется довольствоваться теми удобствами, какие удастся создать. Мы должны развести здесь костер. Рагглз, – обратился он к реквизитору, – вы можете принести из багажных вагонов какие-нибудь вещи?

– Это легко, сэр! Мы не слишком перегружены, так что по вагонам можно пройти.

– А вы, Хемпич? – этот вопрос был обращен уже к механику сцены.

– То же самое, сэр. Мы тоже не очень загружены.

– Прекрасно! Но для начала мы должны развести костер в этом вагоне.

Здесь его перебил кондуктор:

– Никакого костра здесь не будет! Только через мой труп.

– Тихо, приятель! – произнес администратор, поднимая руку. – Все будет в порядке. Только подождите немного, и вы в этом убедитесь, а нам не придется бить вас по голове или связывать. Теперь, Хемпич, вытащите вон тот железный лист и положите его на полу с подветренной стороны вагона напротив окна. Да, вот здесь. Вы увидите, кондуктор, что это предохранит пол. А вы, Рагглз, принесите добрый кусок ваяльной глины из реквизита «Пигмалиона» и сделайте круг на полу, чтобы угли не рассыпались во все стороны. Потом, Хемпич, возьмите полдюжины железных скоб и положите их на сценические боксы или на поленья. На получившуюся платформу мы поставим один из каминов; подойдет любой. Затем, Рагглз, вы пристроите над ними дымоход из «Людовика Одиннадцатого» с защитной стенкой и соорудите из асбестовой ткани трубу, которую выведете в окно; можно изолировать ее глиной. Машинист принесет нам горящих углей из паровоза, а один из плотников может взять пилу и распилить участок ограды, сделанной из старых шпал, я его видел неподалеку.

Железнодорожники были умными людьми и признали безопасность и удобство этого плана, поэтому беспрекословно отправились к паровозу за углями. Когда они вернулись, администратор обратился к заведующему багажом:

– Хорошо бы принести пару корзин с мехами из «Майкла Строгова»; они помогут нам устроиться поудобнее. А теперь, дамы и господа, вам лучше достать ваши запасы провизии. Я вижу, вы все запаслись едой для поездки в Лондон, так что мы можем поужинать. У меня есть большая бутылка шотландского виски, и мы проведем время так весело, как только сумеем.

Все засуетились, и, хотя некоторое время в салоне стоял смертельный холод, пока различные заказанные вещи вносили в вагон, импровизированный камин был построен так быстро, а пламя горело так хорошо, что вскоре стало тепло и уютно. Машинист принес кое-что из своих личных запасов, в том числе плоский чайник, который, наполненный тающим снегом, вскоре уже шипел на огне. Заведующий реквизитом принес посуду из театральных запасов, и ужин начался в обстановке всеобщего комфорта и хорошего настроения.

Когда с ним было покончено, члены труппы приготовили пунш и чай и, пустив их по кругу, закурили трубки и сигары, а сами, закутавшись в меха, как можно ближе придвинулись к огню.

Прошло не так уж много времени, и гул общей беседы начал стихать, а отдельные редкие реплики ознаменовали переход к полному молчанию. Еще несколько минут спустя администратор прервал его, внезапно разразившись речью, которая, казалось, разбудила дремлющие таланты его спутников.

Проблема домашних любимцев

– Однажды мне уже приходилось провести некоторое время с труппой в салоне-вагоне, и это был не совсем удачный опыт.

– О, расскажите нам о нем! – попросила ведущая актриса. – Нам здесь предстоит провести по крайней мере несколько часов, и это поможет убить время.

– Точно, точно! – подхватили остальные члены труппы; они всегда были готовы слушать то, что говорит администратор. Тогда администратор встал и поклонился, прижав руку к сердцу, будто стоял на авансцене, потом снова сел и начал свой рассказ.

– Это случилось много лет назад – около десяти, как мне кажется, – когда я вез на гастроли основную труппу, которая ставила «Откровения светского общества». Некоторые из вас вспомнят эту пьесу. Она долго шла как в городе, так и в сельской местности.

– Я ее хорошо знаю, – перебил его «благородный отец». – Когда я был «ведущим юношей», я играл роль Джоффри д’Альмонтьера, негодяя-француза, в пьесе труппы старого Джорджа Бакнила «Семья Смолл», где Эванжелина Деструд играла роль леди Маргарет Скеффингтон. И это была чертовски хорошая пьеса. Я часто удивляюсь, почему никто не возобновит ее постановку. Она стоит дюжины этих дрянных, сентиментальных…

– Тише, тише! – закричали ему все остальные, заставив прервать негодующую речь. Администратор же продолжал:

– В тот раз у нас была эпидемия собак.

– Чего?

– Как?

– Собак?

– Ох, объясните же! – послышались восклицания труппы.

– Собак и других животных, – кивнул администратор. – Но лучше я начну с самого начала. Во время предыдущих гастролей я возил спектакль «Урок креста». Так как мы рассчитывали на сбор у благочестивой публики, я счел за лучшее создать видимость достойного морального облика труппы, поэтому специально выбирал актеров семейных. С нами отправились только такие люди, и неважно, какими старыми и уродливыми были бы женщины, – я знал, что они встретят радушный прием у тех зрителей, на которых мы делали ставку. Но я не ожидал того, что произошло: они все взяли с собой детей. Я бы ничего не имел против, если бы дети были постарше, ведь тогда они могли бы пополнить толпу зрителей. Я бы даже платил им гонорар. Но мои актеры взяли младенцев и малышей, которые нуждались в постоянном присмотре. Вы не поверите, сколько юных нянек и служанок из работных домов и других заведений мы везли с собой. Когда я приехал на вокзал и увидел поезд, который выделил мне инспектор, то глазам своим не поверил. Из всех окон высовывались няньки с младенцами на руках, а платформу заполняли старухи и детишки. Все они ворковали, хохотали, и плакали, и щелкали пальцами, и вытирали слезы, и махали платочками. Почему-то к поезду прибежало множество гуляющей публики, так как день был воскресный, и эта толпа все росла. Мне ничего не оставалось делать, как только запереться в своем купе, опустить штору и молиться, чтобы мы отправились вовремя.

Когда мы добрались до Манчестера, где начинались гастроли, посмотреть на актеров собралась обычная воскресная публика. Едва поезд заскользил по дуге Биржи, я выглянул в окно и с удовольствием увидел людей, которым не терпелось первыми увидеть «знаменитую театральную труппу, играющую «Урок креста»», как броско гласили наши афиши. Но тут я заметил, как по всем лицам шеренги пробежало выражение удивления, подобно ветерку, пробегающему по пшеничному полю, а потом на всех лицах, у мужчин, женщин и детей, сверкнули белозубые улыбки. Я посмотрел назад и опять увидел тот же чертов парад младенцев, болтающихся в окнах. Толпа разразилась веселыми криками; я подождал, пока они столпились вокруг младенцев, а потом сбежал к себе в гостиницу.

То же самое повторялось снова и снова на протяжении всего турне. В каждом городе, куда мы приезжали и откуда уезжали, собиралась такая же толпа; мы приезжали и уезжали под взрывы хохота. Я бы не возражал, если бы это приносило нам пользу, но почему-то многие люди оказывались разочарованы и желали получить обратно свои деньги, когда приходили смотреть пьесу, в которой задействована толпа младенцев, и обнаруживали, что они не участвуют в спектакле. Я тихонько поговорил с некоторыми актерами труппы насчет того, нельзя ли отправить часть малышей домой, но все они мне ответили, что уже все организовали и не могут изменить свои распоряжения насчет детей. Только одна молодая супружеская пара меня повеселила. Я знал, что они только что поженились. С ними была маленькая девочка, лет трех, которую они нарядили мальчиком. Когда я их разоблачил, они откровенно сказали мне, что, так как у всех остальных были с собой дети, они решили, что будут слишком выделяться на общем фоне, поэтому взяли девочку напрокат у одной бедной родственницы и пообещали нести за нее ответственность во время турне. Это меня рассмешило, и я больше ничего не смог сказать.

И потом, все эти дети имели еще один недостаток: не было ни одной эпидемии детской болезни на сто миль вокруг нас, которую не подхватил бы кто-то из них – корь, коклюш, ветрянка, свинка, стригущий лишай – все, что угодно, пока поезд не только стал похож на детские ясли, но и запах в нем стоял, словно в яслях и больнице одновременно. Поверите ли, вся сеть железных дорог Англии была усыпана бутылочками с сосками и сухариками.

– Ох, мистер Бенвиль Нонплассер, как вы можете? – запротестовала ведущая актриса на роли старух. Администратор же продолжал:

– Прямо перед окончанием гастролей я собрал всю труппу и объявил, что больше никогда не позволю брать в мои турне ни одного младенца; во всяком случае, в свой особый поезд. И это решение я выполнял с того дня по настоящее время.

Наше же следующее турне было совсем иным. Мы ставили, как я уже говорил, «Откровения высшего света», и, конечно, состав исполнителей был другим. Нам нужно было создать стильный, аристократический эффект, поэтому мы взяли с собой много актеров-любителей из высшего общества. Большие роли, конечно, были поручены профессионалам, а все мелкие – великосветским любителям. Это было не слишком приятное время, поскольку они без конца завидовали друг другу. Великосветские любители, как обычно, считали себя более талантливыми, чем настоящие актеры театра, и некоторые напускали на себя вид, который вас бы рассмешил. Могу вам сказать, они вели себя так бестактно, что выводили из себя наших людей. Сначала я пытался сохранять мир, поскольку эти любители придавали пьесе как раз ту атмосферу, которая нам была нужна, но через некоторое время это привело к разделению на два лагеря, и я обнаружил, что все время делаю что-то не так. Что бы я ни делал, что бы ни доставал, все хотели получить это; и при том не допускалось ничего, что могло бы принести хоть малейшее преимущество одной из сторон конфликта. Наконец мне пришлось решительно настаивать на каждом своем решении, и всякий раз при этом где-то таилась опасность, так что мне приходилось постоянно быть настороже, чтобы не остаться вообще без труппы. Мне кажется, я не мог даже на час избавиться от постоянных жалоб завистников друг на друга. Конечно, предотвратить ссору заблаговременно не составляло для меня большого труда, да вот беда – они постоянно возникали в новом месте, и зачастую я узнавал о причинах, только когда было уже слишком поздно что-то делать. Но главное: запретив после предыдущего тура младенцев во время гастролей, я не подумал о том, что необходимо запретить что-то еще, и в результате внезапно обнаружил, что у нас возник взрыв числа домашних животных.

У моей тогдашней ведущей актрисы, мисс Флоры Монтрессор, которая ездила со мной в турне семь раз и стала признанной фавориткой всей провинции, был маленький золотистый той-терьер, которого она брала с собой повсюду, пока работала со мной. Часто другие члены труппы спрашивали своего администратора, нельзя ли им тоже взять с собой собаку, но он всегда им отказывал, говоря, что железнодорожники этого не разрешают и что лучше не настаивать, поскольку мисс Монтрессор занимает привилегированное положение. Этого всегда было достаточно в обычной труппе, но у всех новых ее членов были свои домашние любимцы, и после первого турне, когда их внимание обратили на это нарушение правил, они просто предъявили собачьи билеты и сказали, что сами за них заплатят. Все прочие тут же воспользовались поданным примером, и еще до начала следующей поездки во всей труппе не осталось ни одного человека, не везущего с собой домашнего любимца. В основном это были собаки, и довольно странные, от крохотного той-терьера до огромного мастифа. Железнодорожники не были готовы к их появлению – для них потребовался бы багажный вагон нового типа, – и я тоже, поэтому ничего тогда не сказал, зато в следующее же воскресенье собрал всю труппу и заявил, что не смогу позволить этому продолжаться. Вокзал превратился в нечто вроде собачьей выставки, и я почти не слышал собственных слов из-за лая, тявканья и воя. Там были всевозможные представители семейства собачьих, – мастифы и сенбернары, колли и пудели, терьеры и бульдоги, скай-терьеры, таксы и кинг-чарльз-спаниели, – но не только. Один мужчина держал на поводке кота в серебряном ошейнике, у другого была ручная лягушка, а у нескольких человек – белки, белые мыши, кролики, крысы, канарейка в клетке и ручная утка. Наш Второй Купец из фарса завел себе поросенка, но тот сбежал на станции, и он не успел его догнать.

Пока я говорил, труппа молчала, и все подняли свои билеты на собак – все, кроме мисс Флоры Монтрессор, которая тихо произнесла: «Но ведь вы много лет назад разрешили мне брать с собой моего песика…»

Итак, я понял, что ничего нельзя поделать, разве что устроить скандал, а мне этого не хотелось. Поэтому я ушел к себе в купе, чтобы обдумать эту проблему.

Вскоре я пришел к заключению, что требуется преподать всем некий наглядный урок, и тогда меня осенила гениальная идея: надо самому завести домашнего любимца!

Мы тогда ехали в Ливерпуль, и в начале недели я тайком отправился к своему старому другу Россу, импортеру животных, чтобы посоветоваться с ним. В молодости мне пришлось иметь дело с цирком, и я подумал, что в данном случае могу с пользой применить свои знания. Росса не оказалось дома, поэтому я спросил одного из его служащих, не порекомендует ли он мне домашнее животное, путешествие вместе с которым не доставит удовольствия нервному человеку. У парня отсутствовало чувство юмора, и он сразу же предложил тигра. «У нас имеется прекрасный взрослый экземпляр, – сообщил он, – только что из Бомбея. Свирепый до невозможности. Нам приходится держать его отдельно от всех остальных, потому что, когда мы помещаем его в одну клетку с любым другим тигром, он нагоняет на них такой ужас, что те готовы из шкуры выпрыгнуть».

Такое средство показалось мне чересчур радикальным: я не хотел закончить свое турне на кладбище или в психушке, поэтому попросил кого-то более смирного. Служащий пытался соблазнить меня пумами, леопардами, крокодилами, волками, медведями, гориллами и даже молодым слоном, но ни один из этих зверей не показался мне подходящим. Как раз в тот момент вернулся сам Росс и повел меня посмотреть кое-что новенькое.

«Только что доставили удавов из Суринама, – сказал он, – общим весом в три тонны. Самые прекрасные экземпляры, какие мне попадались!»

Когда я посмотрел на этих змей, мне стало не по себе, хотя опыт молодости немного приучил меня к подобным животным. Они лежали в ящиках, как на дынных грядках, и были накрыты только стеклянной рамой, которая даже не запиралась. Огромная, скользкая, разноцветная масса, сложенная во много раз и свернутая во множество колец. Если бы там и сям не высовывались головы, то можно было бы подумать, что это всё – одна огромная рептилия. Росс увидел, как я слегка отпрянул, и попытался меня подбодрить: «Тебе нечего бояться. При такой погоде они наполовину погружены в спячку. Сейчас довольно холодно, и даже если бы мы их подогрели, они бы не проснулись».

Мне удавы все равно не понравились, особенно когда один из них делал глотательное движение, проталкивая внутрь пищу, которую переваривал в данный момент, – крысу, или кролика, или что-то еще, – и все масса начинала слегка шевелиться, колыхаться и извиваться. Но потом я подумал о том, как мило эти змеи смотрелись бы среди моей труппы, и тут же согласился на предложение Росса взять их напрокат в следующее турне. Один из его помощников должен был приехать к моим рабочим в Карлайл, куда мы направлялись, чтобы забрать их обратно.

Я договорился с железнодорожной компанией и арендовал на эту поездку один из их больших экскурсионных салонов-вагонов, чтобы все члены труппы путешествовали вместе, а не размещались в отдельных купе и не образовывали группировки. Когда они собрались на станции, все были недовольны, но тем не менее никто открыто не ворчал. Накануне я пустил слух, что я и сам еду вместе с ними и приготовил для них «гостинец». Актеры явно ожидали чего-то вроде пикника и буквально засыпали носильщиков и заведующего багажом вопросами, прибыли ли уже мои вещи. Я же из предосторожности договорился с людьми Росса, чтобы мои чемоданы грузили в последний момент, и лично дал на чай кондуктору, попросив его быть готовым отправиться сразу же после прибытия моего багажа. Наш особый поезд шел по расписанию скорого и не делал остановок между Ливерпулем и Карлайлем.

Так как время отправления приближалось, труппа расселась по местам, которые они уже успели занять в салоне; при этом первые из прибывших разместились в самых дальних концах. Вагон оказался естественным образом разделен на два лагеря, а собаки, принадлежащие обоим, находились в центре. Когда помощник администратора объявил, как обычно: «Посадка закончена», последние члены труппы заняли свои места. Тогда вдоль платформы быстро проехала тяжелая тележка, окруженная несколькими мужчинами. На ней стояли два больших ящика с незапертыми крышками, и так как рабочих рук было много, их быстро подняли в салон-вагон. Один ящик поставили напротив двери с наружной стороны вагона, а второй – внутри за входной дверью, которую он загородил.

Затем эту дверь захлопнули и заперли, раздался свисток кондуктора, и мы отправились.

Нет нужды упоминать о том, что все это время собаки лаяли и выли изо всех сил, а некоторых из них с трудом удерживали хозяева, не давая им броситься друг на друга. Кот нашел убежище на полке для шляп и стоял там, шипя и размахивая распушившимся хвостом. Лягушка мирно сидела в своей коробке рядом с хозяином, а крыс и мышей вообще не было видно в клетках. Когда внесли мои ящики, некоторые собаки припали к земле и задрожали, а другие яростно залаяли, и их с трудом удалось сдержать. Я достал воскресную газету и начал спокойно читать ее, ожидая дальнейших событий.

Некоторое время рассерженные псы продолжали лаять, а один из них, мастиф, просто вышел из-под контроля. Его хозяин крикнул мне: «Я не смогу его долго удерживать! Должно быть, в том ящике что-то такое, что его взбесило».

«В самом деле?» – ответил я и продолжал читать.

Затем некоторые члены труппы встревожились; один из них подошел и с любопытством посмотрел на ящик, потом нагнулся, с подозрением принюхался и отпрянул. Это пробудило любопытство остальных, и еще несколько человек подошли и наклонились, принюхиваясь. Потом они начали перешептываться, пока одна дама не спросила у меня напрямик: «Мистер Бенвиль Нонплассер, что в том ящике?»

«Всего лишь мои домашние любимцы», – ответил я, не поднимая глаз от газеты.

«Очень неприятные животные, независимо от породы! – заметила она горячо. – Они пахнут прескверно».

На это я ответил: «У всех свои причуды, моя дорогая: у вас – свои, у меня – свои. Поскольку все члены труппы взяли с собой животных, я тоже решил завести собственных питомцев. Несомненно, вы со временем их полюбите. Собственно говоря, лучше вам начать это делать уже сейчас, так как они, вероятно, с этого момента будут путешествовать вместе с вами постоянно».

«Можно нам посмотреть?» – спросил один из юношей. Я кивнул в знак согласия, когда он наклонился, чтобы поднять крышку, остальные сгрудились вокруг него – все, кроме мужчины с мастифом, руки которого были заняты этим буйным зверем. Молодой человек поднял крышку. Стоило ему увидеть то, что находится внутри, как пальцы его сами собой разжались, и крышка откинулась назад, открыв содержимое ящика. Толпа с содроганием отскочила, а некоторые женщины завизжали. Я боялся, что они привлекут ненужное внимание, так как мы подъезжали к станции, поэтому тихо произнес: «Лучше бы вам вести себя как можно тише. Ничто так не раздражает змей, как шум. Слыша громкие звуки, они считают, что наступил подходящий момент для поисков добычи!»

Это смелое утверждение, наверное, подтвердило то, что удавы сонно приподняли головы и слабо зашипели, после чего мои актеры ринулись в дальние углы салона-вагона, налетая друг на друга. К этому моменту хозяин мастифа выбился из сил, сражаясь с могучим животным. Так как я хотел, чтобы они как следует усвоили этот урок, я сказал: «Лучше заставьте собак замолчать. В противном случае, за последствия я не отвечаю. Если этот мастиф умудрится напасть на змей, что он и пытается сделать, они выпрыгнут наружу и будут сражаться, а тогда…» – я многозначительно замолчал, так как в подобный момент молчание – это лучшее красноречие. Всеобщий страх отразился на побелевших лицах актеров, а тела пробила дрожь.

«Боюсь, я больше не могу удерживать его!» – задыхаясь, произнес мужчина с мастифом.

«Тогда, – сказал я, – пусть ваши спутники, у которых есть собаки, попытаются вам помочь. Если они этого не сделают, будет слишком поздно!»

Несколько человек подошли к владельцу мастифа, и с помощью веревок им удалось надежно привязать зверя к ножке скамьи.

Видя, что все наполовину парализованы страхом, я снова водрузил на место крышку ящика, и мои актеры вздохнули свободнее. Когда же они увидели, что я буквально сел на ящик, на лицах некоторых появилось нечто вроде улыбки. Я, впрочем, продолжал требовать, чтобы они заставили замолчать своих животных, а так как сделать это было почти невозможно, у них нашлось чем заняться.

Признаться, я и сам сначала немного нервничал. Ударь какой-нибудь удав головой в крышку ящика, и я сей секунд отскочил бы в сторону, однако мои змейки оставались совершенно спокойными, и у меня прибавилось смелости.

Несколько часов прошло мирно, не считая эпизодов, когда кто-то из многочисленных животных нарушал спокойствие. Пение канарейки, например, вызвало у некоторых актеров сердитые проклятия, но им было далеко до взрыва всеобщего гнева, который пал на хозяйку утки, когда молчаливая до того птица вдруг произнесла свое скромное «кря-кря».

«Заставьте же замолчать вашего проклятого питомца!» – послышался сердитый шепот измученного хозяина мастифа. При этом многие из тех, которые уже успели успокоиться, улыбнулись.

Когда часы подсказали мне, что мы уже приближаемся к Карлайлю, я встал на ящик и произнес маленькую речь: «Дамы и господа, я считаю, что сегодняшний эпизод, хоть и был неприятным, окажет полезное действие. Вы поняли, что каждый из вас в чем-то несет ответственность за всеобщее благосостояние и что за эгоистичное удовлетворение собственного удовольствия в мелочах рано или поздно приходится платить. Когда я спорил с каждым из вас по поводу ваших животных, вы предпочитали поступать по-своему и даже зашли так далеко, что смирили свои личные и групповые разногласия, вызванные завистью, и объединились против меня. Поэтому я решил продемонстрировать вам свои трудности радикальным способом! Я своего добился?»

Какое-то время все молчали; потом некоторые заулыбались и утвердительно закивали, а я продолжал: «Теперь, надеюсь, вы все отнесетесь к этому эпизоду с таким же понимаем, как я к происходящему раньше. В любом случае, я принял решение: домашние питомцы вместе с младенцами будут включены в список нежелательных участников наших турне. Что же касается оставшейся части поездки, учтите: если кто-то еще приведет домашнее животное помимо собранных здесь, я тоже сделаю это; думаю, вы уже поняли, что я умею подбирать себе любимцев. Тот, у кого есть возражения, может прямо сейчас расторгнуть контракт. Кто-нибудь хочет высказаться?»

Некоторые пожали плечами, но не раздалось ни звука, и я понял, что одержал полную победу. Тем не менее спускаясь с ящика, я поймал взгляд мисс Монтрессор, полный слез. Она так жалобно смотрела то на меня, то на своего маленького песика, что я вынужден был прибавить: «Запрет не касается мисс Монтрессор, которая получила разрешение возить с собой собаку еще два года назад. Конечно, я не собираюсь лишить ее этой привилегии теперь».

И ни одна живая душа мне не возразила.

– Следующий! – произнес помощник администратора, мистер Рэгг, должность которого вынуждала его быть напористым; обычно он брал на себя ответственность, которой его никто не наделял и которой от него не требовали. В данный момент, в результате, так сказать, естественного отбора, он с молчаливого согласия труппы присвоил себе роль ведущего.

Все молчали, так как сеанс только начался, и никто не хотел выступать добровольцем. Остроглазый Рэгг с одного взгляда разобрался в ситуации и, повернувшись к ведущей актрисе, сидящей слева от администратора, сказал:

– Придется вам выступить следующей, мисс Венейблз. Очередь будет передаваться вместе с вином – разумеется, если у нас в этой поездке есть вино.

Намек не пропал даром для ведущего комика – он быстро открыл крышку своей фляжки и подтолкнул ее, вместе с рюмкой и бутылкой воды, к покрасневшей девушке.

– Вот, – сказал он, – местное вино.

Мисс Венейблз сделала слабый жест протеста, но администратор уже налил в бокал немного виски, щедро разбавив его водой. Ведущая актриса поблагодарила его за любезность изящным легким поклоном, а потом обвела всех присутствующих умоляющим взглядом.

– С удовольствием сделаю все, что смогу, для всеобщего блага, – сказала она, – но я в полной растерянности, ибо искренне не знаю, что вам рассказать. В моей жизни было не так много приключений, и я не могу вспомнить ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания…

Тут один из «юных джентльменов», который тайно восхищался ею издалека, вдруг выпалил:

– Зато я знаю кое-что, что заинтересовало бы нас всех.

– И что же это? – быстро спросил ведущий.

«Юный джентльмен» вспыхнул и с опаской посмотрел на объект своего восхищения. Когда же мисс Венейблз вопросительно посмотрела на него, нахмурив брови, он ответил, слегка запинаясь:

– Это была какая-то шутка… нечто… я не знаю, что это было… это произошло на спектакле «Ее милость прачка», как раз перед тем, как я присоединился к труппе. Кто-то взял со всех участников слово хранить тайну, поэтому никто не захотел рассказать мне, почему все они называли мисс Венейблз «реквизитом Коггинза».

Услышав это, девушка весело рассмеялась:

– О, это сделала я. Знаете, история вышла презабавная. Сама я ничего не имела против, но в ней был замешан еще один человек – бедняга Коггинз. Отличный парень, он так близко принимал к сердцу постоянные насмешки труппы, что даже хотел уволиться. Я знала, что у него жена и дети, и он бы не ушел с хорошей работы, если бы не был сильно задет. Вот почему я взяла со всех обещание не рассказывать, откуда взялось это прозвище. Но я-то словом не связана и поэтому, если хотите, расскажу вам эту историю. К тому же все это произошло так давно, и Коггинз теперь – процветающий строитель в Мидлендс.

– Расскажите, расскажите! – воскликнули все, почувствовав прилив любопытства. И ведущая актриса начала рассказ.

Реквизит Коггинза

– К моменту участия в пьесе «Ее милость прачка» я совсем еще недавно вышла на сцену в первый раз и играла множество маленьких ролей из одной-двух реплик. Иногда я играла роль без слов, а иногда были слова без роли.

– Vox et praeterea nihil,^[177] – пробормотал еще один молодой человек, который учился в средней школе.

– Одна из тех ролей, что со словами, была ролью королевы, которая лежала в кровати в комнате рядом с салоном, представленным на сцене. Край кровати было немного видно, и я должна была высунуть руку с письмом и произнести две фразы. Моя служанка брала письмо, дверь закрывалась – и это всё. Конечно, мне не нужно было одеваться для этой роли, разве что я надевала маленький шелковый жакетик с кружевами и один рукав, якобы от ночной сорочки, поэтому обычно я выходила из кулисы прямо перед своей репликой и забиралась на кровать. Потом приходил реквизитор с покрывалом, расшитым королевскими гербами, набрасывал его на меня и подтыкал край со стороны публики. Обычно эту работу поручали Коггинзу, а так как у него было много работы – пьеса предусматривала большое количество реквизита, – он добирался до меня только в самый последний момент, делал свое дело и убегал до того, как откроется дверь и войдет служанка. Коггинз был отличным парнем – серьезным, вежливым, пунктуальным и рассудительным, да к тому же невозмутимым, как скала. На сцене царила тишина, и то, что выглядело моей спальней, оставалось почти в полной темноте. Зрители должны были видеть за ярко освещенным салоном эту погруженную в тень комнату, видеть, как из-за балдахина кровати появляется белая рука с письмом, и слышать сонный голос, какой бывает у только что пробудившегося человека. Не было возможности поговорить, да и нужды в этом не было: Коггинз хорошо знал свое дело, а ассистент режиссера и его помощники настаивали на полной тишине. После нескольких спектаклей, когда я поняла, насколько внимательно Коггинз относится к работе, я пожелала ему спокойной ночи, когда проходила мимо него у служебного входа, и дала ему шиллинг. Он, казалось, немного удивился, но приподнял шляпу c безукоризненной вежливостью. С тех пор мы всегда здоровались друг с другом, каждый по-своему, и он иногда получал шиллинг, который всегда принимал с некоторым удивлением. В других эпизодах своей вечерней работы я часто сталкивалась, или, точнее, «соприкасалась» с Коггинзом, но он никогда не проявлял такую же деликатность и приветливость, как тогда, подтыкая одеяло в спектакле «Ее милость прачка». Эта пьеса, как вы знаете, долго не сходила с подмосток Лондона, а потом ее весь сезон играла первая труппа. Конечно, администратор взял с собой всех необходимых людей из тех, кто работал в Лондоне, и среди них оказался безупречный, невозмутимый Коггинз.