Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 112 (всего у книги 130 страниц)

В конце концов мы остановились напротив маленького домика, стоявшего ярдах в ста от дороги. Свет лился из окошек и открытой двери и казался очень ярким в сплошной темноте ночи. Как сумел, я стряхнул с себя солому и слез с повозки. Из темноты, подобно демону-привратнику, появился мальчик и увел ослика с повозкой. Казалось, он растворился в пространстве, потому что, когда они исчезли в просвете живой изгороди, колеса тут же перестали стучать по мягкому дерну. Мой друг предупредил: «Осторожно, сэр! Тропинка немного неровная!»

Он был прав, так и было! По пути я с трудом, спотыкаясь, преодолел, по-видимому, русло ручья, усыпанное странными, бугристыми валунами. Мы подошли к дому, и свет из него несколько разогнал тьму, а когда мы приблизились к выступающему крыльцу, белый овал открытой двери справа заслонила фигура человека, который вышел нас встречать. Это была пожилая женщина с седыми волосами, в белом чепце и в черном платье. Увидев мою одежду, она присела в реверансе и сказала с достоинством, присущим большинству ирландских женщин в моменты сдержанности и всем добрым женщинам – в горе: «Добро пожаловать, ваша честь. Сердечно вам благодарна за то, что посетили наш дом в минуту горя!»

«Да хранит вас всех Господь!» – произнес мой чичероне^[183], снимая берет.

Я повторил это приветствие, чувствуя в горле некоторое стеснение, и мы вошли в дом вслед за женщиной.

Комната была приличных размеров, потому что я попал не в крестьянскую хижину, а в довольно большой фермерский дом. Внутри сидело человек тридцать-сорок мужчин и женщин, старых и молодых. Почти все мужчины курили, некоторые – короткие трубки, черные, как ваша шляпа, другие – длинные, глиняные, явно взятые из груды, которая лежала на столе рядом с большим батоном лимерикской халы. Табак был крепким, как и легкие курильщиков, поэтому в комнате стоял плотный дым, и его кольца колебались каждый раз, когда порыв ветра влетал в открытую дверь. В очаге горела огромная куча торфа, над которой висел громадный черный чайник, пыхтящий паром, как локомотив. В воздухе висел аромат пунша из виски – несколько больших кувшинов этого напитка стояло в разных местах комнаты. Гости пили из самых разнообразных сосудов: стеклянных, глиняных, жестяных и деревянных; каждый из них, по-видимому, принадлежал всем сразу, так как время от времени его хватал тот, кто сидел ближе. Так как сидячих мест для стольких людей явно не хватало, многие женщины, как старые, так и молодые, сидели на коленях у мужчин – с самым безразличным видом и совершенно благопристойно.

Мой чичероне, которого со всех сторон окликали именем Дэн, взял со стола трубку и набил ее. Одна из девушек, вскочив со своего «живого табурета», щипцами достала из огня кусочек горящего торфа и протянула ему, чтобы он прикурил. Потом Дэн глотнул пунша из ближайшего сосуда, обвел взглядом комнату и повторил приветствие: «Да хранит вас всех Господь!»

Сама вдова силой усадила меня в кресло, которое для этого освободил могучий на вид молодой парень, на каждом колене у которого сидело по девушке. Затем она подала мне порцию горячего пунша в одном из немногих стеклянных бокалов без ножки, который вытерла краем своего передника перед тем, как наполнить. Еще она дала мне трубку, табак и сама принесла кусочек горящего торфа для трубки, когда я ее набил. Это было явным проявлением учтивости к чужаку – долг, которым, несмотря на горе, нельзя было пренебречь.

Почти все присутствующие казались веселыми; некоторые смеялись, и я невольно почувствовал, что инстинкт и цель данного мероприятия должны каким-то образом уравновешивать мрачность и горе, центром которых был черный гроб, стоящий на двух стульях посередине комнаты. Сам я невольно растрогался и помрачнел, глядя на него. Крыша была закрыта неплотно и слегка сдвинута вниз, открывая застывшее, восковое лицо покойника, лежащего внутри. На крышке гроба лежало распятие из черного дерева с белой фигурой и какими-то цветами, среди которых выделялся белоснежной красотой букет аронника^[184].

Наверное, мне и в самом деле стоило выпить пунша, чтобы прийти в себя: было нечто настолько трогательное во всем этом – глубокое горе, сдерживаемое с такой суровой решимостью, сочувствие стольких друзей, которые своим присутствием помогали, как могли, отражать холод смерти теплом живых и любящих сердец, – что я чуть не сломался. Было ясно, что здесь раньше звучала музыка, так как на столе лежала флейта, а в углу стояло несколько волынок. Я сидел тихо и ждал, потому что опасался, в своем неведении, задеть чувства скорбящих своим поступком или бездействием. Я чувствовал некоторую неловкость, занимая один целое кресло, когда все другие сидения в комнате несли двойную или тройную нагрузку, и поймал себя на том, что начинаю думать, захочет ли одна из девушек подойти и сесть на мое колено. Но ни одна не подошла.

– Продемонстрировали хороший вкус! – заметил трагик с угрюмой улыбкой, снова прикладываясь к своему пуншу.

– Вот именно, Кости! – резко ответил комик. – Они продемонстрировали хороший вкус! Вспомни, что это был не кабацкий сброд, к которому ты привык, а порядочные, уважаемые люди, которые, возможно, давно знали друг друга и не думали плохо о соседях и о самих себе. Они бы не унизились до фамильярности с чужаком, особенно если ошибочно думали, будто их гость принадлежит к высшему обществу.

В любом случае они показали хороший вкус, по моим представлениям или по меркам трагика, так что я сидел в торжественном одиночестве и постепенно мирился с этим фактом при помощи пунша из виски. Сдержанность, вызванная присутствием постороннего, вскоре исчезла, и я с интересом слушал их музыку – старинные мелодии с веселым ритмом, в которых тем не менее всегда таилась грустная нотка. Это особенно ясно чувствовалось в игре волынок, потому что ирландские волынки отличаются от шотландских тем, что добиваются мягкости тона, невозможной для тех. Возможно, вы не знаете, что ирландские волынки берут половинные ноты, а шотландские – только целые.

Тут в непосредственной близости от музыкального руководителя послышалось что-то вроде сдавленного фырканья и прозвучало тихое замечание, в котором слышались слова «яйца» и «курицу». Комик бросил в ту сторону быстрый взгляд, но ничего не сказал и продолжал после паузы:

– Тогда Дэн встал и произнес: «Вдовушка, этот джентльмен – самый смешной комик, какого мне доводилось видеть. Может, ты не будешь против, если он покажет нам свое умение?»

Вдова мрачно кивнула и ответила: «Что ж, раз уж Его честь так по-отечески к нам отнесся, мы все будем ему признательны. И какие же шутки Его честь может показать?»

Я почувствовал, как у меня упало сердце. Вы знаете, что я не склонен краснеть от стыда…

– Так и есть! Только когда выпьешь! – вставил Трагик. Комик улыбнулся. По тихому «ш-ш-ш!», пробежавшему по вагону, он понял, что слушатели на его стороне, поэтому удержался от остроумного ответа и продолжал: – Как правило, не склонен, но всему свое время. Тогда, в присутствии смерти, о которой настойчиво напоминали мне свечи вокруг гроба, мигающие сквозь дым, мне показалось, что шутки сейчас неуместны. Смех же Дэна, когда он заговорил, вызвал у меня почти отвращение.

«О, – сказал этот малый, – он удивительно смешной человек! Я видел сегодня, как он играл, и думал, что у меня от смеха пуговицы от штанов отлетят».

«А что он делал, Дэн?» – спросила одна из девушек.

«Клянусь Богом, он представлял покойника. Смешнее я ничего в жизни не видал».

Его прервали отчаянные рыдания вдовы, которая, накрыв голову передником, села рядом с гробом; она тянула к покойнику руку, пока не коснулась его мраморной щеки, и стала раскачиваться взад-вперед, заливаясь слезами. Все ее самообладание, казалось, рухнуло в одно мгновение. Некоторые из молодых женщин из сочувствия к ней тоже залились слезами, и вся комната тут же превратилась в сцену безграничного горя.

Однако же сама цель организации поминок требовала бороться с горем и его бурными проявлениями. Те в комнате, кто был сильнее и опытнее, переглянулись и тут же приняли меры. Один старик обнял рукой вдову, с большим трудом поднял ее на ноги и отвел обратно на прежнее место в углу у очага, где она еще немного посидела, раскачиваясь, но уже молча. Каждый из тех парней, у которого на коленях сидела плачущая девушка, обхватил ее руками и принялся целовать и утешать, и вскоре рыдания прекратились. Тот же старик, который подходил к вдове, произнес, почти извиняющимся тоном: «Не обращайте на нее внимания, соседи! Конечно, так все женщины себя ведут, когда у них душа болит. Бедняжкам тяжело, да, все время держаться, и на них нельзя сердиться, когда они срываются. А мы, мужчины, ведем себя иначе!»

Мужчина этот всем своим видом выражал железную решимость, но его дрогнувший голос показал мне, что самообладание дается ему не без усилий.

«Кто он?» – спросил я у сидящего рядом человека.

«Да ведь это брат покойника, сэр!» – ответили мне. Это слова оправдания сопровождались покачиванием головы, кивками и выражениями сочувствия и симпатии:

«Воистину, так и есть!»

«Видит Бог, это правда!»

«Женщины, в конце концов, – всего лишь женщины!»

«Бедное создание; да облегчит Господь ее страдания!»

Под эти восклицания Дэн продолжал говорить как ни в чем не бывало. То, что его усилия не пропали даром, подтверждали повеселевшие лица всех присутствующих.

«Ничего смешнее в жизни не видал! Он сам был покойником, но совсем не мертвым. Ну и странные же получились поминки! Покойник ухитрялся выпить пунш у плакальщицы, стоило ей только задремать».

Тут плакальщица, которая сидела на низкой табуретке рядом с гробом вдали от очага, услышала сквозь сон, что ее подозревают в пренебрежении своими обязанностями. Она мгновенно проснулась и, бросив на говорящего сердитый взгляд, заявила: «Плакальщицы не спят до тех пор, пока над могилой не будут сказаны все слова». Затем, словно для того, чтобы показать, что она сама вовсе не спит, добрая женщина подняла вой. Начавшись на тихой и печальной ноте, этот звук становился все громче и пронзительней, пока, казалось, от него не зазвенели и задрожали даже стропила дома. С этого мгновения плакальщица весь остаток ночи время от времени принималась завывать, выбирая такие моменты, когда перерыв в событиях придавал наибольшее значение ее скорбным обязанностям. Тем не менее никто не считал ее профессиональные труды помехой, а продолжал так, будто ничего не происходит. Нет, сначала собравшиеся смущались, но через некоторое время плач стал для них ничуть не большей помехой, чем тиканье стенных часов, свист ветра или шум и плеск волн. А Дэн продолжал: «Потом он взял табак и швырнул его в физиономии полицейским».

«Для чего же он это сделал? Только зря потратил табак на таких типов», – спросила сурового вида женщина.

«Наверняка чтобы вывести их из строя!»

«Вывести их из строя! Табаком! Табаком! – язвительно произнесла она. – Не таким бы я способом выводила из строя полицейских; хоть, впрочем, они и так никуда не годятся. Их надо ветками терна по черепу, и покрепче!»

Последовала короткая пауза, которую прервала старуха, сказав рассудительно: «Кто бы мог подумать, что на поминках разыгрывают комедии! Может, и так, но только я полсотни лет хожу на поминки и еще никогда не видела там комедий».

Услышав такое, Дэн сразу же бросился защищать свой выбор: «Все потому, что этот джентльмен не был настоящим покойником. Если бы вы его видели, как я в тот вечер, вы бы животы надорвали от смеха, ручаюсь!»

«Покойники вообще-то серьезные, – заметил старик. – Думаю, было бы хорошо побывать на веселых поминках, чтобы немного развлечься».

Похоже, Дэну не понравилось, что его все время прерывают. В парне взыграл импресарио, и ему явно хотелось осуществить то, что он считал своим вкладом в развлечение, поэтому он пустился в объяснения: «Может, и так, но разве вы не понимаете, что это был не настоящий покойник, а человек, который только притворялся покойником? Это была постановка, а Его честь – самый лучший комик из всех, каких я видел».

– Ограниченные возможности вызывают ужасные последствия! – пробормотал трагик, но никто не обратил на него внимания, и комик продолжал свой рассказ:

– Дэн повернулся ко мне и говорит: «Не могли бы вы, Ваша честь, сделать что-нибудь забавное?»

«Упаси Бог! – отвечаю я. – Я не могу развлекать людей в присутствии покойника, это было бы неуважением!»

«Выкиньте это из головы, сэр, – говорит тогда брат покойника, – конечно, все эти друзья и соседи пришли сюда из уважения, и все-таки они изо всех сил стараются развеселить бедную вдовушку, которую мало что может утешить в ее горе. И помочь ей забыть горе – это уж наверняка доброе дело!»

Что ж, то явно было правдой, и я уступил требованию, сказав, что изо всех сил постараюсь их позабавить. Только мне надо минутку подумать, с их позволения. С деликатностью, присущей ирландцам, эти добрые люди начали беседовать друг с другом, якобы оставив меня в покое, как я того хотел. Дэн улыбался всем вокруг с сознанием, что его усилия вот-вот увенчаются успехом, и заметил ради всеобщего блага: «Представьте только: на тех поминках, о которых я вам рассказывал, был один странный момент – все девушки на сцене одна за другой подходили и целовали покойника!»

Раздался всеобщий ропот недоверчивого изумления, и девушки начали перешептываться и отбиваться от тех мужчин, у которых сидели на коленях.

«От тебя не убудет, Кэтти!» – заметил один молодой парень сидящей рядом с ним девушке, но она резко ему ответила: «Этот обычай был бы хорош для тебя, дружок, потому единственный твой шанс получить поцелуй – лежать в гробу!»

Последовали невидимый щипок и звонкая пощечина, от которой у любого менее крепкого человека, чем этот молодой ирландец, голова болела бы весь день. Было ясно, что все говорили обо мне, так как следующие замечания касались меня и моей работы.

«Подумать только! Какая интересная вещь эти представления! – сказал один мужчина. – Я видел одно на ярмарке в Лимерике. Там выступали куры и выглядели довольно мило».

«А я однажды видел, как человек на ярмарке в Баллинаслоу Хейфере извлекал музыку из ящика, и с ним была обезьянка, одетая генералом!»

«А я видел собак, которые взбирались по лестнице, и притворялись мертвыми, и прыгали через обруч на высоту твоей головы. Интересно, сэр, – обратился ко мне раасказчик, – вы не могли бы немного попрыгать через обруч? Имейте в виду, смотреть на это очень забавно, и бедняжке вдове такое очень помогло бы».

Я не мог вынести подобного; чересчур унизительно было сравнение нашего Искусства с трюками кур, обезьян и собак, будто мы все равны. Но у всех говоривших были такие добрые намерения, что я решил исполнить для них комическую песенку и спел «Ты там, Мориарти!»^[185], насколько хватило способностей. С точки зрения актерского мастерства это был успех, хотя песенка прославляла полицейских и была, как я понял, когда уже начал ее петь, совершенно неподходящей к событию. Добрые ирландцы оказались великолепными слушателями, и, начав их развлекать, я почувствовал, что могу всецело им довериться, поэтому продолжал и старался изо всех сил. Но до чего же ужасно сперва было стоять там, смотреть на мертвеца в гробу и видеть вдову с опухшими от слез глазами, распятие, цветы и поминальные свечи. И это перед ними я пытался ломать комедию! Это было самое ужасное, что я испытал в жизни и испытаю когда-либо впредь. Сначала я чувствовал себя извергом, хамом, негодяем и зубоскалом одновременно. Фактически могу сказать, что в именно в тот ужасный момент я понял, что значит быть трагиком! И, лишь увидев, как вдова медленно отняла от лица передник, а ее несчастные, измученные глаза ярче блестят сквозь слезы, я начал понимать, насколько благотворна цель поминок. Под конец я продекламировал им «Шеймуса О’Брайена»^[186], и веселье разгорелось, как лесной пожар.

Так мы встретили рассвет. Когда серый свет просочился в узкие окна и открытую дверь, а догорающие свечи стали выглядеть жалко, мужчины уже клевали носом, а многие девушки крепко спали в их объятиях, положив головы на плечи кавалеров, обтянутые ворсистой байкой, и приоткрыв во сне алые губы. Я тоже ужасно устал к тому моменту, когда вышел из дома и отправился обратно в Феней на повозке с сеном, запряженной осликом, но я чувствовал, что мои усилия не пропали даром: большая компания друзей – а теперь они стали мне настоящими друзьями – отправилась провожать меня до проселочной дороги. Бедная вдова с благодарностью смотрела мне вслед и махала рукой из открытой двери, освещенная первыми розовыми лучами восходящего солнца, сулящими проблеск надежды.

Когда стихли аплодисменты, администратор встал и произнес:

– Дамы и господа, прежде чем мы продолжим, я хочу увидеть одну вещь: как два моих добрых друга пожмут друг другу руки. Два очень хороших человека, два лидера и представителя великих направлений в искусстве, которое всем нам дорого и представлять которое – наше призвание: трагедии и комедии. Я не считаю это таким уж необходимым, так как в тесном сотрудничестве, обусловленном нашей работой, мы можем безжалостно поддразнивать друг друга. Но здесь присутствуют несколько посторонних людей, вот эти джентльмены, – тут он указал на железнодорожников, – и они наши гости. Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, будто осыпание друг друга пассажами, полными иронии и сатиры, которое только что имело место между двумя опытными представителями трагедии и комедии, нарушает их добрую дружбу.

Оба упомянутых актера признали справедливость его слов, встали и протянули друг другу руки.

– Остряк, старина, пью за твое доброе здоровье и твою семью, и пусть они будут здоровы и благоденствуют, – произнес трагик.

– Кости, мой старый приятель, – ответил комик, – пью за гвоздь в твоем гробу и за отсутствие волос на твоей голове. Когда я смотрю на твои гиацинтовые локоны и вижу силу и симметрию той формы, которой так гордятся все твои товарищи, я думаю, что это равноценно проявлению чувств, самому далекому от недоброжелательства.

И эти двое, которые на самом деле были старыми и испытанными друзьями, хотя и непрерывно сражались друг с другом, сердечно пожали друг другу руки. Администратор понял, что инцидент исчерпан.

– Следующий! – произнес он, указывая на суфлера рукой, которая не держала кружку горячего грога, и тот начал:

– Наверное, я должен рассказать о моем личном опыте, который связан с театром. Жаль, что мои возможности так ограничены; если бы я мог рассказать о приключениях моей юности во время наводнений и на полях сражений, «я бы мог поведать такую повесть», от которой вас «обдало бы стужей, и каждый волос встал стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе»^[187].

– Кстати, насчет наводнений: о каком это наводнении вы говорили с Остряком недавно ночью? Кажется, эта тема вас обоих очень заинтересовала, – произнес «благородный отец».

– Ах, это, – ответил суфлер, усмехнувшись. – Занятный случай, но его нельзя назвать историей в полной мере. Кроме того, хотя я был там, все, что произошло, не касалось меня лично. Мистер Хаппл тоже был там, и он может рассказать больше: я знал лишь о том, как выбирались из наводнения и что сказал дирижер, а он слышал признания.

– Сейчас не об этом, – возразил ведущий. – Потом мы до него дойдем.

– Да-да, расскажите о вашей роли.

Это предложение внес администратор, поэтому суфлер воспринял его как приказ или по крайней мере как указание режиссера.

– Мистер Бенвиль Нонплассер, любое ваше пожелание должно быть выполнено, – ответил он, низко поклонившись.

Мик-Дьявол

– Это произошло в восьмидесятых годах. Я тогда работал в Америке, в «Виндзорской театральной компании». Между прочем, был вторым ведущим актером, но – увы, времена меняются! Итак, мы съездили на север, на восток и на запад, и как раз начиналась последняя четверть восьмимесячного турне, когда труппа прибыла в Новый Орлеан. В тот год выдалась необычно сухая осень, и уровень воды в реках упал до такого уровня, какого не видали уже много лет. Земля вся спеклась и потрескалась, деревья сгубил суховей, а трава и подлесок стояли бурые, как папоротник в декабре. Воды` в Миссисипи осталось так мало, что под набережными стали видны трубы, а бурлящие водовороты под ними выглядели густыми, как гороховый суп. Мы договорились играть три недели, до, во время и после Марди Гра^[188], а поскольку вот уже два месяца давали разовые выездные спектакли, все рады были передохнуть на одном месте. Никто не может представить себе, пока не попробует сам, как это утомительно – менять место жительства каждый день, да пусть даже через день. Иногда это все так изматывает, что просыпаешься утром и не понимаешь, где находишься, даже если накануне вечером не работал на сцене вместе с остальными.

Прямо перед Марди Гра погода изменилась. На два дня установилась душная, влажная жара, и это было самое ужасное из всего, что я испытал. Сухим было остаться решительно невозможно, и я каждый вечер боялся, что у актеров потечет грим. Просто чудо, как не отклеивались усы, а что касается молодого красивого румянца на девичьих щеках – ну, «божество намерения наши довершает, хотя бы ум наметил и не так»^[189]. Затем полил дождь. Боже мой, что это был за дождь, в смысле его количества и качества! Казалось, небо заполнили ангелы, которые лили воду из ведер. Земля была такой твердой, что сначала дождь не впитывался в нее, а стекал ручьями и реками. Вы знаете, что за город Новый Орлеан. Его верхушка чуть возвышается над водой, пока уровень реки низкий, но, когда Миссисипи поднимается, сточные трубы переполняются, река выходит из берегов и заливает город. Мы ничего не имели против дождя – хотя он портил наше выступление на улицах, зато охлаждал воздух, а это уже много значило.

Я нигде не видел более уродливых улиц, чем в Новом Орлеане. Теоретически это восхитительный город, и если бы я привел одни голые факты, то ввел бы вас в заблуждение. Например, что бы вы подумали об улицах, по обеим сторонам которых текут потоки воды, и вы постоянно слышите их журчание, когда идете по ним? Звучит мило, правда? Но ведь весь город – это глина, и вода от нее мутная; ручьи, текущие вдоль улиц, полны грязи, в которой лениво вращаются разнообразные отбросы. Стоит копнуть на фут на любой улице, и найдете воду; вот почему газовые трубы проложены по воздуху, а покойников хоронят выше земли в оштукатуренных склепах, похожих на хлебопекарные печи.

Итак, дождь все шел, и Миссисипи все поднималась, пока не дошла до уровня выше набережных, и мы начали гадать, когда город затопит. Однажды, увидав, как основания берегов начинают прогибаться, я обрадовался, что этой ночью мы покинем Новый Орлеан. Мы направлялись в Мемфис, и наш поезд должен был отправиться по расписанию в час ночи. У входа я встретил участкового инженера, который шагал взад и вперед, немилосердно жуя сигару, и мы с ним разговорились. Я видел, что инспектор встревожен, и спросил его, чем именно. Он рассказал мне по секрету – «между нами», как он выразился, – что на том участке долины, по которому мы должны были проезжать, случился подмыв полотна, и поэтому нам придется ехать в объезд. Естественно, поскольку и я должен был ехать с ними, я тоже забеспокоился и стал расспрашивать, инспектора, делая вид, будто совсем не боюсь. Он клюнул и объяснил мне, в чем проблема.

«Видите ли, я опасаюсь за участок Байу-Пьер. Там есть болотистый промежуток шириной в пару миль, через который переброшен мост на рамных опорах, и вам предстоит по нему проехать. Эти опоры беспокоят меня и в лучшие времена, потому что почва там настолько ненадежная, что в любой момент может что-то случиться. Но теперь, после двух недель дождей, когда Миссисипи поднялась выше набережных и разлилась по полям, это проклятое место будет похоже на морской лиман. Мост не предназначен для такой погоды, и вода наверняка его затопит, а состав, идущий по нему, будет подвергаться большому риску. Непонятно, на месте ли сам мост, и если какая-то его часть исчезла, смытая водой, или разрушена, тогда только Всевышний спасет поезд! Больше ничего не могу сказать, потому что все его пассажиры погибнут, как крысы в ловушке!»

Отрадно это было слышать одному из тех самых пассажиров, как полагаете? Я не знал, что говорить и делать, поэтому с трудом задал вопрос, стараясь не выдать себя: «Как долго добираться до Байу-Пьер?»

«Ну, если вы выедете, скажем, часа в три, то окажетесь там около полудня или чуть раньше!»

Я попрощался с инспектором и сел на поезд, твердо намереваясь проснуться очень рано и постараться придумать себе дело в каком-нибудь из местных городков часов этак в десять.

Спал я не очень хорошо и отключился, лишь когда серый рассвет начал проникать под темную шторку моей спальной полки. Мне снилось множество тревожных видений. Последним, помню, приснился огромный крокодил, вылезающий из бушующего потока. Он сжал меня челюстями и начал крутить с чудовищной скоростью. Некоторое время я пытался придумать, что делать. Нельзя было отрицать, что мы неслись с бешеной скоростью: я ясно слышал стук колес. Затем я с ужасом вспомнил, что крокодилы передвигаются не на колесах, и спрыгнул со своей полки даже быстрее, чем в тех случаях, когда негр-носильщик брался своей черной ладонью за мое лицо, или дергал меня за пальцы ног. Казалось, мы несемся ужасно быстро. Вагон бросало из стороны в сторону, и мне пришлось держаться, иначе меня бы швыряло от стенки к стенке, как на море во время шторма. Я выглянул в окно и увидел пальмы, кипарисы и большие пучки висячего флоридского мха на виргинских дубах, мимо которых мы проносились. Было очевидно, что в ближайшем будущем поезд не собирается останавливаться. Я взглянул на часы – они показывали около одиннадцати. Тогда я пробежал по вагону назад и забарабанил в дверь гостиной, где удобно устроился наш администратор. Он крикнул: «Войдите!» Очевидно, я поверг его в изумление, когда ворвался к нему в пижаме и в диком возбуждении.

«Ну, мистер Галлимант, в чем дело?» – спросил он коротко, вставая.

«Вы знаете, – спросил я, – что мы будем проезжать по мосту-эстакаде, залитому водой, и что мост этот вообще может смыть?»

«Нет, – ответил он совершенно спокойно, – не знаю! Кто забил вам голову такими глупыми разговорами?»

«Инженер этой железной дороги, вчера вечером», – ответил я, не подумав.

«Рассказал вам вчера вечером? – саркастически произнес администратор. – Так почему же вы не поставили меня в известность раньше? О, понимаю: вы хотели сами сойти с поезда вовремя и позволить всем остальным столкнуться с опасностью. Отрицать бесполезно, я вижу это по вашему лицу. Тогда позвольте мне вам сказать, что если бы вы сошли и отстали, то нашли бы свою полку занятой, когда догнали бы нас. Понимаете?»

Я очень хорошо понимал, что сочувствия от него не дождешься, поэтому побежал по поезду в поисках кондуктора, которого нашел в наблюдательном пункте последнего вагона. Несколько членов нашей труппы, видя меня в таком волнении, поняли: что-то случилось, – и последовали за мной.

Когда мы ворвались к кондуктору, который делал записи в своей книге, он поднял глаза и спросил: «Ну и что с вами всеми случилось?»

«Эй вы, остановите поезд! – закричал я. – Мы хотим сойти, пока не утонули!»

«О, неужели? – спокойно произнес он. – И откуда же вы знаете, что вам предстоит утонуть?»

«Потому что, – ответил я горячо, – мы собираемся проехать по мосту на рамных опорах через Байу-Пьер, а он под водой. Кто знает, какая его часть может быть смыта или обрушиться?»

Кондуктор улыбнулся.

«А знаете, – сказал он мне, – вы проявили большие познания как в топографии, так и в проблеме. И поэтому вы хотите сойти с поезда? Так вам это не удастся. Сказать, почему? Мику Девлину поручили вести этот поезд, потому что он самый рисковый машинист на нашей линии. Его прозвали Мик-Дьявол, и сейчас он гонит поезд вперед, выжимая из него все, на что тот способен. Послушайте, он делает чистых семьдесят миль в час. Мик свою работу знает, и, думаю, вам всем надо не суетиться, а сидеть смирно, пока наш Дьявол держит руку на дросселе».

– За удачу Мика! – с энтузиазмом воскликнул машинист паровоза.

– Тихо, тихо! – закричали остальные, которые заинтересовались этой историей, и суфлер продолжал:

– Я спросил кондуктора: «А почему ему надо ехать так быстро?»

«Вот теперь вы заговорили правильно, – ответил он, – и, раз уж вы так много знаете, я вам скажу еще больше. Мик знает, что делает; то, чего он не знает о локомотивах, мостах и наводнениях, и знать не стоит. Понимаете? Мы сегодня переберемся через участок Байу-Пьер и, возможно, проедем по мосту последними до того, как начнется наводнение. Вы знаете о некоторых опасностях, но далеко не столько, сколько знает Мик. Кто-то ввел вас в заблуждение рассказами о болотах, а вы поверили ему даже не как Евангелию, но как всем Евангелиям вместе взятым. Инженер участка – специалист постоянный, и он смотрит на свою работу с точки зрения статичной силы, а особая область Мика – это динамика, понимаете? Он знает все об опасностях, о которых вам наболтал инженер, и рискует вслепую, так как ничего не может поделать. Если где-то смыло часть моста или произошло обрушение, то мы все в любом случае отправимся в мир иной. Но есть и другие опасности, о которых знает Мик, знаю я и, возможно, инженер участка тоже о них знает, хоть и не говорит, потому что они выходят за рамки его профессиональных интересов».

«Какие еще другие опасности?» – выдохнул я, изображая всю доступную мне невозмутимость, потому что в дверях столпилось много людей со смертельно бледными лицами. Кондуктор ответил с улыбкой: «Наверно, лучше мне объяснить, – здесь он искренне рассмеялся, – хотя, должен сказать, некоторые из вас считают довольно утомительным слушать лекцию о грядущих опасностях, пока некий безумный ирландец увлекает вас всех к гибели. Ну, да будет так! Ваш собственный босс подписал контракт, железнодорожная компания дала на него согласие, а мы с Миком взялись его выполнить. Наш диспетчер сказал, что мы должны высадить вас в Нэшвилле, невзирая на наводнение, и мы это сделаем, если будет на то воля Господа. А какова воля Господа, мы постараемся узнать точно. Понимаете, этот потоп продолжается уже почти неделю. Наводнения на таком большом участке, как Байу-Пьер, как правило, обладают недостаточной силой, чтобы смыть мост напрочь, как это делает море или большая река. Но оно может его ослабить. Вода постоянно создает водовороты вокруг основания свай и размывает известковый раствор между кирпичами быков^[190]. Их очень много у того моста, к которому мы приближаемся, потому что, хотя вы с трудом в это поверите, когда увидите его, это всего лишь плоская долина, по которой там и сям бегут ручейки. Но только не в дни наводнений. Тогда быки или кирпичная кладка таким образом ослабевают, хоть и продолжают стоять, как раньше, пока не получат удар – и вдруг все разваливается на куски. Вы понимаете, что это значит? Каждый бык держит кусок моста; и если он рушится, то рушится весь мост. Вы когда-нибудь думали о собственном весе поезда? Такой, как наш – паровоз с тендером, тормоза, товары, пассажиры, – весит больше полумиллиона фунтов. Поместите его внезапно на одну из этих качающихся свай или на один из ослабевших быков, и что произойдет? Вся эта чертова штука рассыплется, развалится, согнется или скрючится; и все это, заметьте, при отсутствии постоянного напора воды, которая смоет остатки известкового раствора, когда он развалится. Поэтому, проехав по мосту, мы вызовем тот подмыв и обрушение, которого опасается инженер участка».