Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 127 (всего у книги 130 страниц)

– Не нужно отчаиваться, Джейкоб Сетл. Бог очень добр, и его милосердие велико. Продолжайте жить и работать в надежде, что когда-нибудь вы, возможно, почувствуете, что искупили прошлое. – Тут я сделал паузу, так как увидел, что он постепенно погружается в сон, на этот раз – в естественный.

– Спите, – сказал я, – я побуду с вами, и сегодня нам больше не будут сниться кошмары.

Он с усилием собрался с духом и ответил:

– Не знаю, как вас благодарить за вашу доброту ко мне нынче ночью, но, думаю, сейчас вам лучше меня покинуть. Я постараюсь забыться; чувствую, что тяжесть свалилась с моей груди после того, как я вам все рассказал. Если я еще не совсем перестал быть мужчиной, я должен сам попробовать побороться за свою жизнь.

– Сегодня я уйду, если вы хотите, – ответил я, – но послушайте моего совета: довольно вам проводить свои дни в одиночестве. Идите к людям, живите среди них. Делите с ними свои радости и горести, и это поможет вам забыть. Одиночество превратит вас в меланхолика и сведет с ума.

– Я так и сделаю! – ответил Джейкоб почти в забытьи, так как сон уже овладевал им.

Я двинулся к выходу, а он смотрел мне вслед. Взявшись за щеколду, я выпустил ее, вернулся к кровати и протянул ему руку. Он схватил ее обеими руками и сел, а я пожелал ему доброй ночи, стремясь подбодрить.

– Мужество, приятель, мужество! Для вас есть работа на этом свете, Джейкоб Сетл. Вы еще сможете надеть белые одежды и войти в те стальные ворота!

Затем я ушел.

Неделю спустя я обнаружил хижину Сетла покинутой, и на его работе мне сказали, что он «уехал на север», а куда, никто точно не знал.

Через два года я на несколько дней остановился в Глазго у моего друга, доктора Мунро. Он был человек занятой и не мог уделить много времени прогулкам со мной, поэтому я проводил дни на экскурсиях в Троссекс^[280], на Лох-Катрин^[281] и вдоль берегов Клайда. В предпоследний вечер я вернулся домой несколько позже, чем обещал, и обнаружил, что мой хозяин тоже опоздал. Горничная сообщила мне, что доктора вызвали в больницу по делу о несчастном случае на газовом заводе, и обед откладывается на час. Поэтому я снова вышел, сказав ей, что пройдусь и отыщу ее хозяина, а потом вернусь вместе с ним.

В больнице я обнаружил Мунро, когда он мыл руки, готовясь идти домой. Я походя спросил, зачем его вызвали.

– О, обычное дело! Гнилая веревка, а жизни людей ничего не значат. Два человека работали в газгольдере^[282], когда веревка, скрепляющая мостки, на которых они стояли, лопнула. Наверное, это случилось перед самым обеденным перерывом, так как никто не заметил их отсутствия, пока остальные не вернулись. В газгольдере было около семи футов воды, так что им пришлось побороться за жизнь, беднягам. Тем не менее, когда их обнаружили, один из них был еще жив, и мы, хоть и с большим трудом, его вытащили. По-видимому, он обязан своей жизнью товарищу. Я никогда не слышал о таком героизме. Понимаешь, они плавали вместе, пока хватало сил, но в конце так выбились из сил, что даже проникший сверху свет и люди, обвязанные веревками, которые спускались на помощь, не могли заставить их бороться. И тогда один из них опустился на дно и поднял товарища над головой. Те несколько вдохов, подаренные им, и стали решающими в победе жизни над смертью. На них страшно было смотреть, когда их достали оттуда, так как газ и деготь окрасили воду в пурпурный цвет. Тот человек, который выжил, выглядел так, словно его выкупали в крови. Б-р-р!

– А второй?

– О, он еще хуже. Должно быть, это был очень благородный человек. Эта борьба под водой, наверное, была ужасной, это видно по тому, как кровь отлила от его конечностей. Глядя на него, начинаешь верить в возможность стигматов^[283]. Можно подумать, что такая решимость способна совершить все что угодно. Да, она даже может открыть двери в рай. Послушай, старина, зрелище не из приятных, особенно перед самым обедом, но ты же писатель, а случай очень странный. Думаю, это нечто такое, что ты бы не захотел пропустить, так как, по всей вероятности, ты больше никогда не увидишь ничего подобного. – С этими словами он повел меня в покойницкую больницы.

На носилках лежало тело, накрытое белой простыней, подоткнутой со всех сторон.

– Напоминает куколку, правда? Послушай, Джек, если есть доля истины в старом мифе о том, что бабочка символизирует душу, тогда та бабочка, которая выпорхнула из этой куколки, была очень благородной и несла на крыльях весь солнечный свет. Взгляни сюда!

Мунро открыл лицо покойника. Оно действительно выглядело ужасно и казалось покрытым пятнами крови, но я сразу же узнал этого человека. То был Джейкоб Сетл!

Мой друг опустил простыню еще ниже. Какой-то человек с чувствительной душой, судя по всему, скрестил руки Джейкоба на его окрашенной в пурпур груди. Когда я увидел их, мое сердце сильно забилось от волнения, потому что в моем мозгу тут же промелькнуло воспоминание о мучительном сновидении бедняги.

Теперь на этих бедных, отважных руках не было ни пятнышка, они стали белы как снег. И я отчего-то почувствовал, глядя на них, что кошмар Сетла наконец-то закончился. Эта благородная душа в конце концов заслужила право войти в те врата. Ведь теперь на белых одеждах не останется пятен от надевающих их рук.

Пески Крукена

Мистер Артур Фернли Маркем, лондонский торговец и типичный кокни^[284], который снял так называемый «Красный дом» выше Мейнз-оф-Крукен, считал необходимым, уезжая летом в отпуск в горную Шотландию, наряжаться в платье шотландского вождя, каким его изображали на хромолитографиях и на сцене мюзик-холла. Однажды он видел в театре «Империя», как Великий принц – «Король-грубиян» – вызвал гром аплодисментов в роли МакСлогана из одноименного рода, когда спел знаменитую шотландскую песню «Ничто так не вызывает жажду, как хаггис^[285]!», и с тех пор преданно хранил в памяти живописный, воинственный облик этого персонажа. Действительно, если бы истинная природа мнения мистера Маркема о выборе Абердиншира в качестве летнего курорта стала известной, оказалось бы, что на переднем плане этого места отдыха, нарисованного его воображением, вырисовывается красочная фигура МакСлогана из рода МакСлоганов. Тем не менее, как бы то ни было, прекрасная судьба – конечно, если говорить о внешней красоте, – остановила его выбор на бухте Крукен. Это прелестное место между Абердином и Питерхедом, прямо под неприступным скалистым мысом, от которого тянутся в Северное море длинные, опасные рифы, прозванные Шпорами. Между ним и Мейнз-оф-Крукен – деревней, защищенной от ветра с севера утесами, – лежит глубокая бухта, окаймленная множеством изогнутых дюн, на которых можно увидеть тысячи кроликов. Таким образом, на каждом конце бухты находится по скалистому выступу, и, когда лучи рассвета или заката падают на скалы из красного сиенита^[286], возникает очень красивый эффект. Дно самой бухты покрыто ровным слоем песка, и вода во время отлива уходит далеко в море, оставляя гладкую твердую поверхность, усеянную там и сям сетями рыбаков, поставленными на лосося. На одном конце бухты возвышается небольшая группа скал, вершины которых во время прилива поднимаются немного выше уровня воды, за исключением тех штормовых дней, когда волны захлестывают эти зеленые возвышенности. Во время отлива они обнажены до уровня песка, и здесь находится, вероятно, единственный опасный песчаный участок на этой части восточного побережья. Среди скал, отстоящих друг от друга примерно на пятьдесят футов, расположен маленький плывун, который, как и Пески Гудвина^[287], опасен только в часы начала прилива. Он простирается далеко в море, исчезая в нем, и тянется в сторону суши, пока не переходит в твердый песок на верхней части пляжа. На склоне холма, который расположен за дюнами, на полпути между Шпорами и портом Крукен, стоит «Красный дом». Он возвышается посреди небольшого ельника, который защищает его с трех сторон, оставляя открытым весь фасад со стороны моря. Ухоженный, старомодный сад спускается вниз к дороге; эту дорогу пересекает поросшая травой тропа, по которой может проехать легкий экипаж. Потом эта тропа выходит на берег и извивается среди песчаных холмов.

Когда семейство Маркем приехало в «Красный дом» после тридцатичасовой качки на абердинском пароходе «Бан Рай» из Блэквелла, последующего путешествия на поезде до Йеллона и поездки длиной в дюжину миль на лошадях, все единодушно признали, что никогда не видели более чудесного места. Всеобщее удовлетворение было тем более удивительным, что именно в тот момент никто из членов семьи, по разным причинам, не был склонен хвалить что-либо или какое-либо место за пределами Шотландии. Хотя семья была большая, процветающий бизнес давал Маркемам возможность удовлетворять личные причуды, в том числе и широкий выбор костюмов. Частая смена платьев девиц Маркем служила источником зависти для их подруг и радости для них самих.

А вот Артур Фернли Маркем не посвятил семейство в планы насчет своего нового костюма. Он был совершенно уверен, что не будет встречен насмешками или по крайней мере сарказмом, и так как отличался чувствительностью в этом отношении, то решил, что лучше оказаться в соответствующей обстановке и там уже предъявить себя домашним в полном блеске. Артур приложил немало усилий, чтобы его костюм шотландского горца был полным. С этой целью он много раз ходил в магазин одежды «Натуральный шотландский тартан»^[288], недавно открытый в Коптхолл-корт господами МакКалумом Мором и Родериком МакДу. Он с беспокойством советовался с главой фирмы – тот называл себя просто «МакКаллум», презирая такие добавления, как «мистер» или «эсквайр». Подробно изучал весь наличный запас пряжек, пуговиц, кистей, брошей и всевозможных украшений и в конце концов нашел перо орла великолепного вида и размера, достойное того, чтобы завершить его костюм. Только увидев законченный костюм, в котором яркие цвета тартана приглушали до трезвой умеренности многочисленные серебряные детали, броши из дымчатого топаза, килт, спорран и дирк^[289], Артур остался окончательно удовлетворен своим выбором. Сначала он выбрал королевский тартан эпохи Стюартов, но отказался от него, когда МакКаллум указал ему на то, что если он случайно окажется вблизи Балморала^[290], это может вызвать осложнения. МакКаллум (который, между прочим, говорил с сильным акцентом кокни) по очереди предлагал клиенту другие расцветки, но теперь, когда встал вопрос о точности, мистер Маркем предвидел сложности, если он случайно окажется на территории того клана, чьи цвета он незаконно присвоил. В конце концов МакКаллум взялся за счет Маркема заказать ткачам особую клетку, не в точности повторяющую уже существующий рисунок тартана, а объединяющую в себе черты многих. Основываясь на королевском тартане Стюартов, он сочетал в себе простоту рисунка МакАлистеров и Огилви, а также нейтральность цвета Бьюкенанов, МакБетов, вождей МакИнтоша и МакЛауда. Когда Маркему показали образец, он слегка забеспокоился, не покажется ли тот его домашним слишком безвкусным, но поскольку Родерик МакДу буквально впал в экстаз от такой красоты, Артур не высказал возражений против завершения работы. Он подумал, – и вполне разумно, – что если такому настоящему шотландцу, как МакДу, ткань понравилась, то она, должно быть, правильная, – особенно учитывая то, что младший партнер и сам был мужчиной представительным. Когда МакКаллум получал свой чек – между прочим, с довольно крупной суммой, – он заметил:

– Я взял на себя смелость заказать немного больше этой ткани на тот случай, если она понадобится вам или вашим друзьям.

Маркем преисполнился благодарности и сказал мастеру, что он будет счастлив, если эта прекрасная ткань, которую они вместе придумали, полюбится всем. Сам же он не сомневается, что так со временем и будет. Одним словом, пусть мистер МакКаллум производит ее и продает столько, сколько захочет.

Маркем примерил наряд в своей конторе однажды вечером, после того как все клерки ушли домой. Результатом он остался доволен, хотя и немного испугался. С другой стороны, МакКаллум сделал свою работу тщательно, не упустив ничего, что могло бы прибавить владельцу костюма достоинств истинного шотландского воина.

– Конечно, я не стану брать с собой спорран и пистолеты каждый день, – сказал себе Маркем, начиная раздеваться. Он решил, что обновит свой наряд после того, как они высадятся в Шотландии.

В соответствии с этим решением в то утро, когда «Бан Рай» ждал у маяка Гёрдл-Несса начала прилива, чтобы войти в порт Абердина, Артур вышел из своей каюты во всем броском великолепии нового костюма. Первым его появление прокомментировал один из собственных сыновей Маркема, который сначала даже не узнал родителя.

– Вот это парень! Образцовый шотландец! – воскликнул он. – Ба, да это же папаша!

С этими словами мальчик тотчас убежал в каюту, где попытался скрыть смех, зарывшись лицом под подушку.

Мистер Маркем хорошо переносил плавание и не страдал от качки, поэтому, когда на него уставились все пассажиры, румяное от природы лицо Артура стало еще более красным от смущения, а щеки вспыхнули. Он мог бы пожалеть, что проявил такую смелость, так как понял, ощутив холод, что из-под его гленгарри^[291], лихо сдвинутого набекрень, виднеется большая лысина. Тем не менее Артур смело пошел навстречу группе незнакомых людей. Внешне он не выдал огорчения, даже когда до него донеслись некоторые комментарии.

– Да он просто свихнулся, – произнес один кокни, носящий костюм в очень крупную клетку.

– На нем мухи, – сказал высокий худой янки, бледный от морской болезни, который собирался поселиться как можно ближе к воротам Балморала.

– Удачная мысль! Давайте воспользуемся шансом и наловим их сачками! – предложил юный студент, едущий из Оксфорда домой в Инвернесс. Но тут мистер Маркем услышал голос своей старшей дочери:

– Где он? Где он?

Девушка со всех ног бежала к отцу; слетевшая шляпка болталась у нее за плечами. На лице дочери отражалось возбуждение: мать только что рассказала ей о том, как выглядит ее отец. Едва увидев Артура, девушка разразилась смехом столь бурным, что он закончился приступом истерики. Нечто подобное случилось и с прочими детьми Артура. Когда все они по очереди отсмеялись, мистер Маркем ушел к себе в каюту и послал горничную жены передать всем членам семейства, что он желает видеть их немедленно. И когда те явились, подавляя свои чувства, насколько им это удавалось, обратился к ним очень тихим голосом:

– Мои дорогие, разве я не обеспечиваю всех вас щедрым денежным содержанием?

– Да, отец! – ответили все торжественно. – Никто не мог бы проявить большую щедрость!

– Разве я не позволяю вам одеваться так, как вам нравится?

– Да, отец! – это прозвучало немного более робко.

– Тогда, дорогие мои, не думаете ли вы, что было бы добрее и любезнее с вашей стороны не пытаться поставить меня в неловкое положение, даже если я надеваю наряд, который кажется вам смехотворным, хотя он достаточно обычен в стране, где мы собираемся пожить?

Ответа не последовало – Маркемы лишь потупились. Артур был хорошим отцом, и они все это понимали. А он, вполне удовлетворенный реакцией домашних, закончил:

– Ну, теперь бегите и развлекайтесь! Мы больше не будем говорить об этом.

Затем Артур снова вышел на палубу и храбро стоял под огнем острот, которые чувствовал вокруг себя, хотя до его ушей они и не долетали.

Однако изумление и насмешки, которые вызвал его костюм на борту судна, не шли ни в какое сравнение с ажиотажем, ожидавшим мистера Артура в Абердине. Когда семейство Маркем направилось к железнодорожному вокзалу, мальчишки, старики и женщины с младенцами, которые ожидали у места высадки под навесом, толпой последовали за ними. Даже носильщики с архаичными мотками веревки и новомодными тележками, которые ждали путешественников у сходней, следовали за ними с удивлением и восторгом. К счастью, поезд на Питерхед должен был вот-вот отправиться, так что эти мучения не продлились слишком долго. В вагоне славный шотландский костюм никто не видел, а на станции в Йеллоне оказалось всего несколько человек, и там все прошло хорошо. А вот когда карета подъехала к Мейнз-оф-Крукен и семьи местных рыбаков бросились к дверям, чтобы посмотреть, кто это проезжает мимо, волнение перешло все границы. Дети в едином порыве махали шапочками и с криками бежали за каретой; мужчины бросили сети и наживки и припустили за ними; женщины тоже ринулись следом, прижимая к груди младенцев. Лошади устали после долгой дороги в Йеллон и обратно, а гора была крутая, поэтому у толпы было достаточно времени, чтобы окружить карету и даже забежать вперед.

Миссис Маркем и старшие девочки пытались протестовать или сделать хоть что-нибудь, чтобы дать выход обиде на насмешку, которую они видели на всех лицах, но лицо новоявленного горца выражало твердую решимость, которая вызывала у них уважение, и они промолчали. Возможно, перо орла (даже вздымавшееся над лысиной), брошь из топаза (даже на пухлом плече), а также клеймор^[292], пистолеты и дирк (даже висящие на ремне, опоясывающем обширный живот, и торчащие из гольфа на крепкой лодыжке^[293]), сыграли свою роль символов войны и устрашения! Когда компания добралась до ворот «Красного дома», там их уже ждала толпа жителей Крукена. Стоя с непокрытыми головами, они почтительно молчали, пока остальные с трудом взбирались на гору. Молчание нарушил только один звук – низкий мужской голос:

– Да ведь он забыл волынку!

Слуги приехали на несколько дней раньше, и все уже было подготовлено. Получив удовольствие от доброго ланча после трудного путешествия, Маркемы забыли все неприятности путешествия и все горести, явившиеся следствием выбора главой семейства столь предосудительного костюма.

Во второй половине дня мистер Маркем, по-прежнему в полном обмундировании, прошелся по Мейнз-оф-Крукен. Он гулял один, поскольку – как ни странно – у его жены и обеих дочерей после утомительного переезда сильно разболелась голова, и они легли отдохнуть. Старший сын, который требовал, чтобы его называли молодым человеком, отправился самостоятельно изучать окрестности дома, одного из его братьев не смогли найти, а другой, узнав о том, отец приглашает его на прогулку, умудрился – случайно, разумеется, – упасть в бочку с дождевой водой. Мальчика пришлось сушить и заново переодевать, а так как его одежду еще не распаковали, то это, конечно, невозможно было сделать без задержки.

Мистер Маркем не получил полного удовлетворения от прогулки. Он не встретил ни одного из соседей. Не то чтобы вокруг было мало людей – казалось, что в домах и коттеджах полно народу но люди появлялись или в дверях домов далеко позади Артура, или на дороге далеко впереди. Проходя мимо, он видел их макушки или белки глаз в окнах или за углом в дверном проеме. Единственный разговор, который у него состоялся, был неприятным. Он произошел со странным стариком по имени Сафт Тамми, от которого обычно не слышали ни слова, разве что когда он произносил вместе со всеми «Аминь» во время молитвы. Его единственным занятием было ожидание у окна почтовой конторы с восьми утра доставки почты в час дня, после чего старик относил сумку с письмами барону в соседний замок. Остальную часть дня он проводил на скамейке в той продуваемой ветрами части порта, куда выбрасывали рыбные отходы, остатки наживки и домашний мусор и где обычно с удовольствием пировали утки.

Так вот, когда Сафт Тамми заметил приближение мистера Маркема, он поднял взгляд, обычно направленный в пустоту перед его скамейкой, словно ослепленный вспышкой солнечного сияния, протер глаза и заслонил их ладонью. Затем вздрогнул и обличающим жестом воздел руку к небу.

– Суета сует, говорит проповедник. Все есть суета. Парень, выслушай своевременное предостережение! Берегись ландышей полевых, ибо они не знают тяжкого труда, они не прядут, и все же Соломон во всем своем великолепии не наряжался одним из них. Парень, парень! Твое тщеславие подобно зыбучему песку, который поглощает все, что попадает в его пределы. Берегись тщеславия! Бойся песка зыбучего, подстерегающего! Следи за собой! Осознай свое собственное тщеславие! Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя! – Сказав так, старик замолчал и вернулся на свою скамью, как прежде неподвижный и с ничего не выражающим лицом.

Маркем невольно почувствовал, что его расстроила эта тирада. Только из-за того, что ее произнес человек, который казался безумцем, он готов был отнести ее на счет некой эксцентричной демонстрации шотландского юмора или дерзости, но торжественность этого пророчества – ибо оно выглядело именно так – делала невозможным подобное толкование. Тем не менее, он твердо решил не уступать насмешкам, и, хотя пока что не видел в Шотландии ничего, что напоминало бы ему хотя бы килт, был твердо намерен носить свой наряд.

Вернувшись домой меньше чем через полчаса, Артур обнаружил, что все члены его семьи ушли на прогулку, несмотря на головную боль и прочие неприятности. Решив воспользоваться представившейся возможностью, он заперся в своей гардеробной, поменял костюм горца на другой, фланелевый, и лег поспать. Когда же шумное возвращение семейства разбудило его, мистер Маркем тотчас же снова надел свой наряд и явился в гостиную пить чай.

Во второй половине дня он больше никуда не ходил, но после обеда снова надел шотландский наряд – к обеду он, разумеется, переоделся в обычный костюм – и в одиночестве отправился на берег моря. К этому времени Артур пришел к выводу, что должен мало-помалу привыкать к наряду горца, пока тот не станет для него обычной одеждой. Легко различая в первом свете луны тропу между песчаными холмами, он вскоре вышел на берег. Был отлив, и песок стал твердым как камень, поэтому Артур прошагал на юг почти до конца бухты. Здесь его внимание привлекли два отдельно стоящих утеса чуть дальше линии дюн, и он пошел к ним. Добравшись до ближайшего, мистер Маркем взобрался на его вершину и уселся там, с высоты пятнадцати-двадцати футов наслаждаясь красивым мирным видом пустынного песчаного берега. Луна поднималась над мысом Пеннифолд, и ее свет как раз коснулся вершины самой дальней из Шпор, примерно на расстоянии трех четвертей мили. Остальные скалы тонули в темных тенях, но по мере того как луна поднималась все выше, обе Шпоры, а потом и пляж постепенно заливал свет.

Довольно долго мистер Маркем сидел и смотрел на восходящую луну и все увеличивающееся по мере ее восхода освещенное пространство. Затем он, обратившись к востоку и подперев подбородок ладонью, стал смотреть на море, наслаждаясь покоем, красотой вида и ощущением свободы. Рев Лондона – темнота, напряжение и усталость городской жизни, – казалось, ушел куда-то, и он жил в тот момент более свободно и возвышенно, чем когда-либо прежде. Артур смотрел на сверкающую воду, которая постепенно подкрадывалась по ровному песку все ближе и ближе, – начинался прилив. Вскоре он услышал очень далеко на берегу крик.

«Рыбаки перекликаются друг с другом», – сказал себе мистер Маркем и огляделся. Каково же было его потрясение, когда он, несмотря на внезапно наступившую вокруг темноту из-за скрывшего луну облака, увидел на мгновение на вершине противоположной скалы лысый затылок и гленгарри с громадным орлиным пером. То было его собственное изображение! Артур отшатнулся, нога его соскользнула, и он начал беспомощно съезжать вниз, на песок между двумя скалами. Его не испугала возможность упасть, так как песок был всего в нескольких футах под ним, к тому же все мысли занимала фигура или подобие его самого, которое уже исчезло. Мистер Маркем был готов спрыгнуть, так как это виделось ему самым легким способом достичь твердой земли. Все произошло за считанные секунды, но человеческий мозг работает быстро, и, уже готовясь к прыжку, Артур увидел, что песок под ним, только что ровный и твердый, как мрамор, как-то странно дрожит и трясется. Мистера Маркема охватил внезапный страх; колени его подогнулись, и вместо прыжка он соскользнул вниз по скале, попутно оцарапав голые ноги. Коснувшись песка, ступни погрузились в него, как в воду, и Артур утонул в нем по колено, прежде чем успел понять, что попал на зыбун. Он отчаянно ухватился за скалу, чтобы не погрузиться еще глубже, и, к счастью, нащупал выступ, в который сумел инстинктивно вцепиться. Попытался закричать, но дыхание перехватило, и, только сделав над собой большое усилие, он смог издать хоть какой-то звук. Потом крикнул еще раз бедняге показалось, что звук собственного голоса вернул ему мужество, благодаря чему ему удалось продержаться на скале, за которую Артур цеплялся в слепом отчаянии, дольше, чем он сам считал возможным. И все же пальцы мистера Маркема уже начали слабеть, когда – о радость! – он услышал ответный крик, а потом прямо над ним раздался грубый голос:

– Благодарение богу, я не опоздал!

С этими словами рыбак в высоких сапогах поспешно перелез через скалу. Он мгновенно осознал опасность положения и с ободряющим возгласом «Держитесь крепче, приятель! Я иду!» стал спускаться, пока не нашел на скале прочный упор для ног. Затем, одной сильной рукой уцепившись за скалу над головой, он нагнулся и, схватив Маркема за кисть, крикнул ему: «Держитесь за меня, приятель! Хватайтесь другой рукой!»

Пустив в ход свою огромную силу, рыбак потащил Артура вверх, выдернул из жадного зыбучего песка и надежно устроил на скале. Затем, едва дав ему время перевести дух, он снова стал тянуть спасенного, не отпуская ни на секунду, пока не вытащил на твердый песок за скалой, и наконец поставил его, еще дрожащего от осознания размеров опасности, высоко на песчаном берегу. Тут он заговорил:

– Я успел вовремя. Если бы я не посмеялся над теми глупыми парнями и не пустился бежать сразу же, вы бы уже провалились туда с головой! Вулли Бигри решил, что вы привидение, а Том МакФейл клялся, что вы похожи на гоблина, танцующего на кранцах^[294]! «Не-а, – сказал я. – Это тот чокнутый англичанин, который сбежал из музея восковых фигур». Я подумал, что вы чужак и невежда – или и то, и другое – и ничего не знаете о зыбучих песках, вот и закричал, чтобы вас предостеречь, а потом побежал, чтобы вас вытащить, если понадобится. И, благодарение Богу, – пускай вы глупец или только наполовину отупели от тщеславия, – не опоздал!

С этими словами он почтительно приподнял шапку.

Конечно, мистер Маркем был глубоко тронут и благодарен рыбаку за спасение от ужасной смерти, но очередное обвинение в тщеславии всерьез задело его, и обида победила унижение. Он уже собирался гневно ответить своему спасителю, как вдруг его охватило чувство благоговения – бедняга вспомнил слова того полубезумного письмоносца: «Ты должен встретиться лицом к лицу с самим собой, и тогда, в этот момент, ты познаешь роковую силу своего тщеславия! Осознай его и раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!», и свой собственный облик, который недавно видел, и неожиданную опасность смертоносного зыбучего песка, возникшую вслед за этим. Помолчав минуту, англичанин произнес:

– Мой добрый друг, я обязан вам жизнью!

Отважный рыбак ответил с почтением:

– Нет! Нет! Этим вы обязаны Богу; что до меня, то я очень рад быть скромным орудием его милости.

– Но вы разрешите мне вас отблагодарить? – сказал мистер Маркем, схватил обе большие ладони спасителя в свои руки и крепко их сжал. – Мое сердце никак не успокоится, а нервы испытали слишком большое потрясение, и сейчас я не могу сказать много; но, поверьте мне, я вам очень, очень благодарен!

Было совершенно очевидно, что бедный старик глубоко тронут, так как по его щекам потекли слезы. Рыбак ответил с грубой, но искренней вежливостью:

– Ладно, сэр! Благодарите меня, если вашему бедному сердцу будет от того легче. Думаю, на вашем месте я бы тоже был благодарен. Но, что до меня, сэр, мне не нужна никакая благодарность. Я рад, вот и все!

Практическое подтверждение благодарности Артура Фернли Маркема местные жители увидели чуть позже. Не прошло и недели, как в порт Крукен пришло самое чудесное рыболовное судно, какое когда-либо видели в гавани Питерхеда. Оно было полностью укомплектовано парусами и всевозможными снастями, а также самыми лучшими сетями. Построивший его мастер со своими людьми уехал поездом, предварительно оставив жене рыбака, ловившего лосося, бумаги, подтверждающие его права владельца.

Когда мистер Маркем и этот рыбак шагали вдвоем по берегу, англичанин попросил своего спутника не упоминать о том, что недавно он оказался в таком опасном положении, так как это лишь расстроило бы его дорогую супругу и детей. Он сказал, что должен предупредить их всех о зыбучем песке, и с этой целью тут же стал задавать вопросы, пока не убедился, что получил полные сведения по этой теме. Но перед тем как они расстались, Артур спросил у рыбака, не видел ли тот еще одного человека, одетого так же, как он, на другой скале, когда спешил к нему на помощь?

– Нет-нет! – услышал он в ответ. – В этих местах нет другого такого дурака. И не было со времен Джейми Флимана, что был шутом у лэрда^[295] Удни. Я вам так скажу, приятель: такого варварского наряда, какой был на вас до сих пор, сроду не видали в этих краях. Думаю, что такое платье никогда не предназначалось для сиденья на холодных скалах, как вы тогда сидели. Приятель, разве вы не боитесь ревматизма или люмбаго^[296], если плюхаетесь на холодные камни голым задом? Я подумал, что вы чудак, когда увидел вас утром в порту, но это просто глупость или безумие с вашей стороны так поступать!

Мистер Маркем не стал спорить насчет этого, и так как они теперь были близко от его дома, он пригласил рыбака выпить стакан виски. Тот согласился, и они расстались на ночь. Артур же постарался предупредить всех членов своей семьи о зыбучих песках, упомянув, что и он сам попадал там в опасное положение.

В ту ночь он совсем не спал. Слышал, как часы отбивали один час за другим, но, как ни старался, не мог уснуть. Снова и снова он вспоминал ужасный эпизод с зыбучим песком, начиная с того момента, когда Сафт Тамми прервал привычное молчание, чтобы прочитать ему проповедь о грехе тщеславия и предостеречь его. В его мозгу все время вертелся вопрос: «Так ли я тщеславен, что пополнил ряды глупцов?», и ответ приходил к нему словами безумного прорицателя: «Суета сует, говорит проповедник. Все есть суета. Раскайся, пока зыбучий песок не поглотил тебя!» Неизвестно почему, но он начал ощущать приговор судьбы. Бедняге казалось, что ему на роду написано погибнуть в том зыбучем песке. Разве он уже не встретился там лицом к лицу с самим собой?