Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 114 (всего у книги 130 страниц)

Я пас стада в сельской глуши и вел утомительную жизнь бродяги.

Сто путей истопчет нищий Младший Сын

Прежде, чем добудет собственный очаг, —

Загрустит в пастушьей хижине один

И к разгульным стригалям придет в барак…^[200]

Однажды я оказался в уединенном месте на краю небольшой бухточки. Это был прелестный уголок, и хозяин участка явно не жалел времени и сил, чтобы его украсить, так как все изначально растущие там деревья и цветы были показаны в самом выгодном свете, а особенно приятно было видеть садовые цветы, выращенные на плодородной почве. Мой работодатель, мистер Макрэ, был в некотором роде оригиналом, но в первую очередь он был джентльменом, и моя жизнь благодаря ему стала совсем другой, чем во время работы пастухом. Он также вскоре понял, что прежде я был джентльменом, и поселил меня в доме, а не в грубом сарае во дворе, где обычно живут наемные работники. О, какой комфорт и роскошь – жить в настоящем доме с настоящими постелями и настоящей едой после топчана и пресных лепешек собственного приготовления! Мистер Макрэ был очень добрым, но суровым в некоторых вопросах. Он просто молился на свою маленькую дочь, хорошенькую веселую девочку с золотистыми волосами и большими серыми глазами. Когда я их увидел, мне показалось, что я знал их всю жизнь. Казалось, для отца вся жизнь сосредоточилась в этом ребенке, но и с ней он бывал суровым и даже жестоким до такой степени, равной которой я никогда не знал. Однажды вечером, после ужина, малютка примостилась подле него и играла с ним в своей обычной забавной манере. Отец задал ей какой-то незначительный вопрос, и она попыталась уклониться от ответа. Мистер Макрэ мгновенно сделался суровым и задал еще несколько вопросов с такой жестокой яростью, что девочка испугалась. Как это свойственно женщинам, она попыталась прибегнуть к игривости, как к оружию против гнева, но отец не поддался на это. Он отмахнулся от игры и продолжал свой инквизиторский допрос. Мне было совершенно ясно, что ребенку нечего скрывать, но она испугалась, в страхе уступила своей женской слабости и солгала. Это была невинная маленькая ложь, скорее даже нежелание сказать правду, но отец, казалось, разозлился до белого каления. Его глаза пылали гневом. Тем не менее, он овладел собой, но его холодный гнев был бесконечно хуже горячего. Очень нежно обняв девочку, он спросил: «Малышка, ты знаешь, что я люблю тебя?»

«Да, папочка!» – прозвучал милый голосок сквозь потоки слез.

«И ты знаешь, что я могу причинить тебе боль только ради твоего же блага, дорогая?»

«Да, папочка! Но папочка, о, папочка, не делай мне больно, не надо!»

«Я должен, малышка моя, должен! Тебе придется на всю жизнь запомнить, что такое ложь и что удел лжеца – огонь на земле или в аду. Лучше, если ты узнаешь это сейчас, чем будешь страдать потом и причинять страдания другим людям!»

Мистер Макрэ нагнулся к очагу, держа руку девочки в своей; ее жалкие попытки вырваться не могли одолеть его могучей хватки. Видя, что я инстинктивно подошел ближе, потому что хотел защитить ребенка, он мрачно махнул мне рукой: «Не вмешивайтесь. Необходимо, чтобы мой ребенок усвоил один маленький урок, это спасет ее от более тяжелого испытания в будущем».

С железной решимостью, плотно сжав губы и побледнев, как смерть, он на мгновение прижал розовые пальчики девочки к горячим прутьям каминной решетки. Не обращая внимания на крики боли, он держал их там целую секунду или две, а потом отдернул дочку, теряющую сознание, назад. Ребенок любил отца и верил ему; несмотря на этот жестокий поступок, она льнула к нему, рыдая так, будто ее маленькое сердечко разрывалось. Макрэ крепко прижал ее к себе, а потом очень нежно снял со своей шеи ее руку. Подошел ближе к огню и со словами «Видишь, малышка, нет такой твоей боли, которая не станет моей болью!» сунул свою собственную правую руку в самый центр пламени. Он держал ее там несколько секунд, не дрожа, а добрая девочка закричала, бросилась к нему и вытащила его руку из огня.

«О, папочка, папочка, папочка! – рыдала она. – Это моя ложь заставила тебя так страдать!»

Поскольку я – живой человек, я увидел, как радость вспыхнула в глазах отца, хотя боль, испытываемая им, должна была быть мучительной. Второй рукой он погладил ребенка по золотистым локонам и произнес: «Моя малышка, стоило вытерпеть боль, чтобы ты узнала такую великую истину».

Мне оставалось лишь промолчать перед лицом такого великолепного героизма, и я предложил свои небольшие познания в медицине, чтобы им помочь. Мистер Макрэ весело согласился, и, когда я принес растительное масло и корпию, он сначала заставил меня забинтовать ожог ребенка, и только после этого позволил заняться его рукой. У него был сильный ожог, и я опасался, что все может закончиться очень плохо, однако он притворялся беспечным и старался развеселить девочку. Я старался ему помочь, и хотя рука очень пострадала, он полностью владел ею.

В ту ночь мистера Макрэ так сильно лихорадило, что я настоял на том, что посижу рядом с ним. Мне удалось немного облегчить его страдания, и он был за это благодарен, потому что говорил со мной свободнее, чем когда-либо раньше. Он несколько раз ходил посмотреть, как спит девочка. Вернувшись после одного из этих визитов с мокрыми глазами, он лег в постель и тихо сказал: «Бедная крошка! Да простит меня Господь, если я поступил неправильно, но я считал, что так будет лучше! – Потом он повернулся ко мне и продолжал: – Полагаю, вы считаете меня не просто жестоким, а настоящим злодеем. Но если бы вы знали, как я ценю правду, вы, быть может, отнеслись бы ко мне более снисходительно. Именно ложь сломала жизнь ее матери и мою, и я хочу уберечь девочку от подобного несчастья. Мы с ее матерью любили друг друга, и наша жизнь казалась безупречной. Но однажды, в минуту смертельной опасности, когда мы неслись через бурлящий поток во время наводнения, она призналась мне, что та невинность, которая меня сначала очаровала, была всего лишь ложью, театральной игрой; что она любила другого мужчину до того, как встретила меня, и жила с ним во грехе. Но хватит! Эта страница моей жизни закрыта навсегда».

Он больше ничего не сказал, и, конечно, я никогда больше с ним об этом не говорил. Потом мне показалось странным, что два человека, которых я знал, пострадали от одного и того же – как и я сам когда-то, – но мне и в голову не приходило, что они как-то связаны между собой.

После той ночи мы еще больше подружились, так как стали лучше понимать друг друга. Я полюбил девочку почти так же сильно, как если бы она была моей собственной дочерью. Все это время я много работал и мало развлекался, но обещал побаловать себя, когда поеду в Уорроу, близлежащий город на другой стороне залива, – я узнал от Доры, моей подруги-медсестры, что она работает в тамошней больнице сестрой-распорядительницей.

Время, когда я обещал устроить себе отпуск, приближалось, когда маленькая Дора (девочку звали так же, как и мою подругу) заболела лихорадкой. Белая женщина, которая жила с нами, заболела одновременно с ней, и мы с Макрэ вынуждены были сами ухаживать за ними. Реки разлились, и залив стал напоминать море; слуги-аборигены, увидев в доме больных лихорадкой, сбежали. Хотя температура не поднималась высоко, лихорадка оказалась скоротечной, и через несколько дней женщина умерла, а девочке становилось все хуже и хуже, и ее жалобные стоны было невыносимо слушать. Отец ее часы напролет сидел, обхватив голову руками, и стонал. Однажды вечером я услышал, как он говорит сам с собой, что, будь с нами женщина, которая ухаживала бы за малышкой, Дору можно было бы спасти. Это подсказало мне одну идею: нужно попытаться привезти сюда мою подругу, больничную сестру-распорядительницу.

Я сказал Макрэ, что ненадолго уеду, взял свою кобылу по кличке Дикая Мэг, переплыл разлившуюся реку и рано утром на полном скаку влетел в Уорроу. Я поехал прямо в больницу и спросил сестру. Когда она вышла, сердце мое подпрыгнуло, а в душе словно раздался крик. Как будто соприкоснулись два конца электрического провода. Измученное личико малютки-Доры, которое я видел прошлой ночью на подушке, повторяло бледные черты женщины, стоящей передо мной. Теперь я все понял. Мужчина с его историей; женщина с ее историей; ребенок, оторванный от матери; мать, которая солгала! Само Небо послало меня, приехавшего с другого конца света и держащего в руке два конца этой нити судьбы. Я рассказал медсестре о больной девочке, которая умирает; она зарыдала, но сказала, что долг не позволяет ей покинуть пост. Тогда я описал девочку и одинокого мужчину, и в ее глазах вспыхнул свет. Надежда забрезжила в увядшем сердце! Она не произнесла ни слова, но знаком велела мне подождать и исчезла за зданием больницы. Через минуту она вновь появилась, ведя за повод великолепного чалого коня.

«Поехали!» – сказала она и вскочила в седло.

Мы весь день скакали, не говоря ни слова. Уже под вечер мы подъехали к заливу, как раз когда налетела гроза, и наводнение в одно мгновение превратилось в бушующий поток. Но мою подругу ничто не могло испугать, и она смело въехала в воду. Я последовал за ней, и мы вместе сражались с водной стихией, рискуя жизнью. С большим трудом мы добрались до противоположного берега, однако оба наших доблестных коня пали, когда мы уже видели дом. Мы вбежали в него, она впереди, я за ней. Когда мы появились в дверях, Макрэ вскочил на ноги с воплем: «Дора, Дора, дорогая моя, ты пришла наконец! Теперь девочка должна выжить!»

И с этими словами он без чувств упал на пол.

Мистер Спарбрук умолк и оглядел слушателей. Некоторые из женщин вытирали глаза и шмыгали носом, грудь у них вздымалась, а мужчины вяло уговаривали их: «Ну-ну! Полно!» Единственным услышанным замечанием был комментарий костюмерши:

– Мистер Блоуз сегодня в ударе. Он сделает из этого спектакль. Он был в Австралии, скажите пожалуйста! Ну, а я знала этого господина с самых малых лет, когда его мать держала лавку и торговала пудингами в Ипсвиче, рядом с театром, и уверяю вас, он никогда в жизни не покидал Англию!

– Вы – следующий по списку, – сказал ведущий мистеру Хемансу, второму «благородному отцу», который потягивал свой горячий грог с неестественно мрачным видом.

– Увы, я это знаю! Мне жаль вас всех, но следует выполнить долг. Полагаю, мне нет необходимости бродить по полям романтических историй? – При этом он украдкой взглянул на последнего рассказчика.

– Вы изложите нам факты, старина, – сказал ведущий. – После всех этих героических историй немного убогого реализма будет кстати. Если бы вам удалось рассказать нам о чем-нибудь забавном, мы были бы признательны.

– Что-то вроде истории о мертвом младенце? – спросил мистер Хеманс, и его лицо на мгновение озарил насмешливый огонек в глазах.

– Дамы и господа, и вы тоже, мистер Бенвилль Нонплассер, сэр, как только пожелаете, я готова рассказать о мертвом младенце, чего раньше избегала, если…

– Никаких младенцев в моем рассказе! – резко прервал швею второй «благородный отец», который не намеревался в самом начале отвлечь себя таким образцом реализма. – Благодарю вас, но я собирался поведать почтенному собранию один смешной эпизод о живом младенце. Скажу даже, об очень живом младенце.

– Конечно! Конечно! Тише! Ш-ш-ш!

– Продолжайте! – кивнул ведущий готовому начать рассказчику.

– Возможно, некоторые из вас знают, что я не всегда был актером! И что даже сейчас я не актер, – быстро прибавил он, видя, что трагик вынул изо рта трубку, готовясь отпустить едкий комментарий. – Имея склонность к сцене и особенно к высокой трагедии, я, естественно, стал коммивояжером, так как считал, что самообладание и чистое, неразбавленное, непревзойденное нахальство – это именно те качества, которые я должен культивировать самым старательным образом!

– Послушайте! – начал было трагик, приподнимаясь со своего места, однако, не видя сочувствия на лицах членов труппы, снова сел и глубоко затянулся, а рассказчик продолжал:

– После этого я перешел к профессии гробовщика, так как вскоре понял, что мрачность – наиболее важное качество из всех шаблонных приемов, если мои амбиции когда-либо осуществятся. Тем не менее было странно, что я не преуспел ни в одной отрасли трагического искусства. Клиенты считали меня чуть-чуть слишком мрачным, а потому подозревали в несерьезности, прикрытой внешней мрачностью. Я обнаружил, что крупные центры цивилизации не спешат конкурировать в борьбе за мои зрелые усилия, поэтому, плавая по морям, постепенно приблизился к тому месту, где садится солнце, временно зарабатывая скудное пропитание тем, что рекламировал в окрестностях Черных гор новый лечебный центр, предназначенный для восстановления разрушительных последствий солнечных ударов или обморожений. И вот там-то все это и случилось… – он сделал хорошо рассчитанную паузу, а потом продолжил свой рассказ.

Досужая болтовня

– Однажды вечером мы ехали по западному участку Скалистых гор по железнодорожному полотну, где каждая плохо уложенная шпала грозила оставить нас без зубов.

Путешествие в этой части света, конечно, вызывало очень большие трудности в те времена, о которых я говорю. Пассажирами были в основном мужчины – все изнуренные работой, все слишком нервные и нетерпимые ко всему, что мешало их работе или полноценному отдыху. Во время ночных перегонов постели спальных вагонов стелили рано, а так как все ночные поезда состояли исключительно из спальных вагонов, нам только и оставалось, что сразу же улечься и попытаться проспать как можно больше времени. Так как большинство из нас было обессилено дневной работой, то это всех устраивало.

Погода стояла плохая; все вокруг кашляли и чихали, что делало пассажиров раздражительными, тем более что большинство из них сами принимали участие в хоре из приглушенных звуков, доносящихся из-под пледов и из-за занавесок, но невозможно было выделить каждого нарушителя тишины в отдельности. Однако через некоторое время перемена позы – стоя, сидя или лежа – оказывала некое успокоительное воздействие, и периодический храп начинал вносить разнообразие в монотонность раздражающих звуков.

Вскоре поезд остановился на очередной станции. Затем последовали длительные периоды коротких рывков назад и вперед, таких неопределенных, которые особенно мешают некрепкому сну, после чего в спальный вагон вошли два новых пассажира – мужчина и маленький ребенок. Ребенок был совсем крохой, таким маленьким, что в своем невежестве бросал вызов всем правилам поведения в общественных местах. Он играл по своим правилам, а так как был крайне рассержен и одарен исключительно могучими легкими, то факт его присутствия и эмоциональное состояние, хотя его причина и оставалась тайной, стали очевидны всем. Храп прекратился, и его место заняли приглушенные стоны и ворчание; кашель, казалось, возобновился с новой раздражающей силой, и отовсюду доносилась возня недовольных, но бессильных людей. Занавески сердито отдергивали в сторону, кольца пронзительно звякали о металлические прутья, и нахмуренные лица с горящими глазами и поджатыми губами свирепо смотрели на нарушителя спокойствия, как теперь мы запоздало определили наше прежнее состояние. Новый пассажир, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он упорно продолжал попытки утихомирить ребенка: пересаживал его с одной руки на другую, подбрасывал и баюкал.

Меня очень забавляло раздражение моих соседей по вагону. Сам я не страдал простудой, и поэтому раньше мне мешали издаваемые ими звуки; кроме того, я вернулся в вагон после обеда с клиентами, во время которого мы выпили приличное количество местного вина. Когда у мужчины большая семья – с сожалением должен сказать, что в то время моя первая жена кормила седьмого, – у него вырабатывается определенное безразличие к детским капризам. По правде говоря, он совсем не сочувствует ребенку, приберегая жалость для других людей. Все младенцы зловредны, и естественная испорченность людей, как утверждает древнее проклятие, находит выход в громогласном выражении ими своих чувств.

Признаюсь, что вид плачущего ребенка, особенно сердито плачущего – если, разумеется, он не мешает мне заниматься своим делом, – доставляет мне удовольствие, одновременно вызывая философские мысли, юмористические рассуждения, воспоминания и любопытство.

– О, мистер Хеманз, как ужасно с вашей стороны говорить подобные вещи! – воскликнула ведущая актриса. – Вы же на сам деле не думаете так! Уж я-то знаю, что нет никого, кто любит маленьких детей больше вас и кто относится к ним лучше!

На это рассказчик ничего не ответил, а лишь протестующе поднял руку, с милой улыбкой, и продолжил:

– Этот младенец был особенно ярким представителем своего класса. Казалось, он не чувствует никаких угрызений совести, уважения к родителям, естественной привязанности, и ничто не способно смягчить его злобу. Он вопил, он ревел, он ныл, он орал. В его тоне смешались основные идеи непристойности, сквернословия и богохульства. Он лупил сжатым кулачком по лицу отца, скрюченными пальчиками пытался выцарапать ему глаза, бодал его головой, как тараном. Он лягался, вырывался, извивался, как змея, корчился и бился в конвульсиях с такой силой, что временами от напряжения лицо его становилось почти черным. Все это время стойкий отец просто пытался успокоить чадо, меняя положение и шепча ему: «Ну-ну, малыш!»; «Тихо! Лежи спокойно, детка!»; «Отдыхай, солнышко, отдыхай!» Это был высокий, худой, терпеливый на вид угловатый мужчина с большими грубыми руками и огромными ступнями, которыми он все время переступал, уговаривая младенца, так что и отец, и ребенок ни секунды не оставались в покое.

По-видимому, все это оказывало завораживающее воздействие на большинство мужчин в вагоне. Занавески многих полок раздвинулись, явив множество хмурых лиц. Я тихонько хихикал про себя и пытался скрыть свою веселость, чтобы не испортить развлечения. Долгое время никто ничего не говорил, пока в конце концов один длиннобородый смуглый мужчина с яростными глазами, чем-то похожий на старейшину мормонов, не произнес: «Послушайте, мистер! Что это у вас там за крикун? Ни у кого из вас, парни, нет ружья?»

Со всех полок послышался хор голосов, заявлявших о своем согласии:

«Этого проклятого крикуна следует убить!»

«Воет хуже собак в прериях на полную луну!»

«Когда меня разбудил его вой, я решил, что они опять меня окружили!»

«Ничего, парни, возможно, это тайное благословение. Какая-то беда надвигается на нас в этой поездке, а после такого умирать будет легко!»

«Мне жаль, джентльмены, если она доставляет вам неудобства!» – произнес несчастный отец.

Эти слова были настолько неуместны, что раздался взрыв хохота, от которого, казалось, задрожал вагон. К западу от Миссисипи жизнь суровая, по крайней мере, так было прежде, и идеи соответствующие. Хохот, который прозвучал, был хриплым и грубым, и в тот момент даже худой мужчина почувствовал это. Он только попытался еще крепче прижать девочку к себе, словно стараясь защитить ее от града насмешливых шуточек, раздавшихся после этого.

«Неудобства! О, ничуть! Это самый успокоительный поток сладких звуков, какие я когда-либо слышал».

«Настоящая патока!»

«Умоляю, не будем мешать этому концерту своим сном!»

«Выдай нам еще немного своей музыки!»

«Нет ничего милее дома, где вопит младенец!»

Прямо напротив того места, где ходил взад-вперед мужчина с младенцем, находилась полка с юным великаном, которого я приметил еще в начале вчера. Казалось, молодой человек не замечает всей этой суматохи, но теперь шторки его полки резко раздвинулись, и он, привстав на локте, спросил сердито: «Скажите, а где ее мать?»

Мужчина ответил тихим, усталым голосом, даже не оглядываясь: «Она в багажном вагоне, сэр, в своем гробу!»

Ну, слышали бы вы, как разом затихли все эти люди! Вопли младенца, грохот и шум поезда казались неестественными помехами этой глубокой тишины. В одно мгновение молодой человек в нижнем белье из фланели, оказался на полу рядом с мужчиной.

«Послушайте, незнакомец, – сказал он, – если бы я знал об этом, то откусил бы себе язык раньше, чем заговорил! И теперь я смотрю на вас, бедняга, и вижу, как вы измучены! Дайте мне ребенка, а сами залезайте на мою полку и отдыхайте. Нет-нет, вам нечего бояться, – добавил он, так как увидел, что отец слегка отпрянул и крепче прижал к себе ребенка. – Я из большой семьи и часто нянчил младенцев. Давайте ее сюда! Я о ней позабочусь и поговорю с кондуктором, чтобы вас позвали, когда придет время».

Молодой человек протянул большие ладони, и отец без единого слова отдал малышку на его попечение. Держа ее одной рукой, другой добросердечный великан помог отцу залезть на свою полку.

Как ни странно, девочка больше не сопротивлялась. Возможно, молодая кровь или молодое тело отчасти заменили ей тепло и мягкость материнской груди, по которой она скучала, или свежие, молодые нервы успокоили младенца, а истрепанные нервы горюющего отца ее только раздражали. Как бы там ни было, малышка с мирным вздохом прислонилась к молодому человеку, ее голова упала на его плечо, и в одно мгновение она крепко уснула.

И всю ночь молодой великан во фланелевой пижаме бесшумно ходил в носках взад и вперед по вагону со спящим младенцем на груди, пока на его полке лежал, забывшись сном, усталый и убитый горем отец.

Последовала долгая пауза. Кое-кто шмыгал носом, а по лицам многих текли слезы. Первой заговорила ведущая актриса. На ее лице застыло нежное выражение, а тоска в ее голосе проникла прямо в сердце каждого:

– Может быть, тело матери было далеко от того места, где спали ее младенец и муж, но мне почему-то кажется, что душа ее находилась поблизости.

Снова наступила долгая пауза, которую прервал комик:

– Так вот что вы называете смешной историей! Это довольно странная смешная история, если она вызвала у нас такие чувства. Посмотрите на меня! – и он продемонстрировал свои глаза, припухшие от слез.

Следующей нарушила молчание швея, и голос ее выдавал большую тревогу, когда добрая женщина спросила:

– Младенец умер, сэр?

И вот тут все в вагоне покатились со смеху, выпуская наружу сдерживаемые чувства. Рассказчик огляделся вокруг с самодовольной улыбкой на лице и заметил:

– Ну, если она и впрямь была не смешной, какого дьявола вы все хохочете?

– По-моему, вы следующая, моя дорогая, – обратился ведущий к «поющей субретке».

– Ох, я бы хотела, чтобы кто-то продолжил вместо меня, – запротестовала та с милым смущением или отлично изображая его. – Я так стесняюсь!

– Это состояние предшествует успеху субретки! – перебил ее трагик. Девушка улыбнулась ему с беспомощной жеманностью и спросила:

– А нельзя ли дать шанс моей дублерше?

– Только не мне! – быстро отозвалась та. – Я не против подменить тебя в роли, если произойдет несчастный случай. Но когда тебе было нужно, ты прекрасно играла свои роли сама, и теперь, если нетвердо знаешь роль, сама же и провалишься!

– Совершенно справедливо! – сказал суфлер, который, как правило, недолюбливал дублерш. Администратор кивнул в знак одобрения, поэтому «поющая субретка», оглядев труппу умоляющим взглядом, принялась рассказывать.

Фальшивый официант

– Начиная свою картеру, я честолюбиво желала сиять на сцене в качестве лирической героини – нет, сэр, не на Шафтсбери-авеню^[201]! – Это было ответом на то, что трагик снова вынул трубку изо рта, готовясь к новому едко-саркастичному замечанию. – Я собиралась выступать в Гранд-Опера, не меньше. В то время я была не слишком высокого мнения о комедии, считая ее вульгарной! – Тут трагик что-то одобрительно проворчал. Не оборачиваясь, рассказчица продолжала: – Да-да, столь же вульгарной, сколь и смехотворной! Нечего смеяться, мальчики и девочки, это было, когда я была молода – очень молода, теперь-то я другого мнения и о том, и о другом.

Итак, в Парижской консерватории мне сказали, что я могла бы иметь успех, если бы что-нибудь произошло с моим горлом – например, мой голос стал бы неправдоподобно высоким. Увы, ничего подобного не случилось, и мне пришлось искать другой путь к успеху. В то время я не знала, что во мне скрыты такие таланты в жанре комедии, которые с тех пор вознесли меня на нынешние высоты карьеры. Однако все это не имеет значения, я лишь хочу объяснить, как я стала близкой подругой великой певицы Хильды, моей сокурсницы. Она взлетела, если хотите, подобно ракете, и планка никогда не опускалась, пока не упала в ее могилу! В дни своего успеха Хильда никогда не забывала обо мне и, когда узнавала, что я нахожусь в том же городе, что и она, или недалеко от него, всегда приглашала меня приехать и пожить с ней. Иногда это было для меня приятным разнообразием, потому что я переживала то взлеты, то падения. Она была добрым созданием и умела принимать те почести, которые так и сыпались на нее, с истинным величием. Впрочем, время от времени они, должно быть, тяготили Хильду, потому что, когда я к ней приезжала, она любила делать вид, будто я – выдающаяся звезда, и сажала меня напротив себя за обедом или за ужином после спектакля, когда мы оставались вдвоем, и увешивала меня великолепными драгоценностями, подаренными ей королями и королевами. Сначала мне это нравилось, но через несколько лет, когда тщета этого мира обожгла меня, я начала чувствовать в глубине души горькую насмешку. Конечно, я ни за что на свете не дала бы подруге понять свои чувства, потому что это глубоко ранило бы ее; так что ничего не менялось, и старая детская игра продолжалась до самого конца.

Именно когда я была вместе с Хильдой в Чикаго, со мной и произошло странное приключение. Может, кто-то из вас о нем слышал?

С этими словами рассказчица обвела присутствующих вопросительным взглядом. Недолгое молчание прервал голос трагика:

– Они о нем забыли, моя дорогая, – те, кто еще держится на ногах!

– Кости, когда наносите ответный удар, пусть даже женщине, не следует бить ниже пояса! – произнес один из молодых людей, тот, что учился в Оксфорде. Трагик злобно взглянул на него: возмутительное самомнение юноши, который казался сердитым, и, по-видимому, говорил серьезно, было беспрецедентным. Подумать только, молодой человек делает выговор трагику! Тем не менее Кости чувствовал, что не прав, и молча ждал продолжения. «Поющая субретка» дерзко оглядела слушателей, но губы ее слегка дрожали, а непролитые слезы туманили глаза – удар был чувствительным. Вздохнув, она продолжала:

– Нельзя отрицать, это случилось давно, но я помню все так ясно, будто это было вчера! Я осталась одна в номере-люкс у Хильды. Он находился в «Аннексе», там все апартаменты выходят в коридор и запираются на обычный американский замок. Хильда пела в «Фиделио»^[202] и забрала служанок с собой. Я осталась дома, потому что мне «было не по себе», как выражаются американцы, и я не принимала участия в «Роковом наследстве» – спектакле, который наша труппа давала в тот вечер в «Маквикерсе». Я лежала в удобном кресле и дремала, когда услышала, как в замке повернулся ключ. Я не оглянулась, так как каждый номер обслуживал отдельный официант, и подумала, что он пришел, чтобы узнать, не хочу ли я выпить кофе, как делал обычно примерно в это же время, когда мы бывали дома. Однако официант не заговорил со мной, как делал всегда, поэтому я сонно позвала: «Фриц!»

Ответа не было.

«Думаю, Фриц, – сказала я, – сегодня я бы выпила вместо кофе чашечку чаю».

Он по-прежнему не отвечал, поэтому я оглянулась и увидела, что это действительно официант, но мне он не знаком.

«О, – сказала я, – я думала, это Фриц. Где он?»

«Он ушел, мадам! – с безукоризненной вежливостью ответил мужчина. – Сегодня вечером у него выходной, но я его заменяю».

«Тогда, – сказала я, – будьте любезны принести мне чаю, и поскорее. У меня болит голова, и чай мне может помочь».

Сказав это, я снова откинулась в своем кресле.

Прошло несколько секунд, однако я не слышала, чтобы официант выходил, поэтому оглянулась и сказала: «Прошу вас, поторопитесь», – его медлительность меня раздражала. Он вновь не пошевелился, а все стоял там и в упор смотрел на меня. Я немного испугалась, потому что мне показалось, что у этого мужчины дикий взгляд, как у человека, загнанного в угол или отчаявшегося. В комнате Хильды послышался шорох – это делали свою работу горничные. Я быстро встала и пошла к двери, намереваясь выйти к ним и попросить прислать кого-нибудь вместо этого нового официанта, который к тому моменту начал казаться мне безумным. Однако едва я взялась за ручку двери, как тонкий, пронзительный, тихий голос за моей спиной яростно произнес: «Стойте!»

Я обернулась и посмотрела прямо в дуло револьвера, направленного мне в голову. На секунду меня буквально парализовало, и я не могла закричать, а затем поняла, что единственный способ справиться с сумасшедшим – это оставаться спокойной и хладнокровной. Позвольте мне вам сказать, тем не менее, что быть спокойной и хладнокровной при определенных обстоятельствах совсем нелегко. Тогда я бы отдала свое годовое жалованье, чтобы иметь возможность быть взволнованной и возбужденной.

Голос раздался снова: «Садитесь туда!»

Официант указал рукой на табурет возле пианино. Я подчинилась, и тогда он сказал: «Я вас знаю: вы – актриса, «поющая субретка»! Пойте!»

В столь неприятный момент было некоторым утешением узнать, что мои профессиональные способности получили признание, пусть даже у психа. Когда я посмотрела на него, желая узнать, что я должна петь, то увидела, что глаза мужчины зверски вращаются. Я решила, что лучше не задавать вопросов, поэтому сразу же запела замечательную песенку «Поцелуй Джорджа не похож на поцелуй папочки», которую я прославила в комедии-фарсе «С Запада». По-видимому, сначала песня ему не понравилась. Некоторые из вас ее, возможно, слышали – конечно, в ранней молодости. – Тут рассказчица с упреком взглянула на трагика. – Сначала в ней звучит удивление, а потом голос поднимается все выше с каждым куплетом. Это песня, которая требует актерской игры, и в те дни я заканчивала припев на высокой ноте, как бы выражающей внезапное удивление, будто тебя вдруг ущипнули. «Интер-оушн» назвал это «воплем мисс Пескод». Парни на галерке обычно подхватывали песню, и последние куплеты зрители всегда подпевали хором.

Очевидно, мой приятель-псих не слышал этой песни, хотя я целый месяц пела ее в Чикаго три раза в неделю, поэтому я догадалась, что, раз он знает, что я актриса, он, наверное, видел меня в каком-то другом городе. Тем не менее официант проникся духом песни, и, когда услышал конец первого куплета, его лицо расслабилось, и он воскликнул: «Здорово! Здорово!» С этого момента он заставлял меня исполнять припев к каждому куплету по нескольку раз и сам подпевал мне. Казалось, он доволен моим послушанием, потому что, хоть и по-прежнему держал в руке револьвер, но в меня больше не целился.