Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 130 страниц)

– Отец, пойми, наш брак с Рупертом был заключен по всем правилам и согласно обычаям нашей страны. Прежде чем обвенчаться, я объявила о своем желании архиепископу. Как представляющий твою волю в твое отсутствие, он дал разрешение и сообщил об этом владыке и архимандриту. Они согласились, потребовав от меня – что я нахожу справедливым – тайного обещания не отступать от взятой мною на себя задачи. Венчание совершалось по православному обряду, хотя было и необычным, потому что происходило ночью, в темноте, если не считать света, требуемого ритуалом. Что до венчания, то архиепископ или архимандрит Плазакский, помогавший ему, или же владыка, выступавший дружкой, – все они и любой из них расскажут тебе подробности. Твое доверенное лицо, архиепископ, выяснил все, что требовалось, о Руперте Сент-Леджере, жившем в Виссарионе, хотя Руперт не узнал, кто я или кем была. Но я должна рассказать тебе о том, как меня спасли.

И она принялась повествовать о тщетном пути на юг, проделанном ее похитителями; о препятствии, которое они встретили, иными словами, о кордоне, выставленном Рупертом, едва только услышавшим, что «дочери вождя» грозит опасность, хотя Руперт мало что знал про «вождя» и про «его дочь». Она рассказала, как бандиты зверски поторапливали ее, пуская в ход ятаганы; о том, что от ран ее оставались следы крови на земле, по которой она ступала; рассказала о задержке в долине, когда бандитам стало ясно, что дорога на север тоже таит опасность, если вообще не перекрыта; о том, как были назначены ее убийцы и как они караулили ее, пока их сообщники ходили разведать обстановку, и о героическом ее спасении благороднейшим человеком, ее мужем, – сыном моим, как впредь я буду его называть и, благодарение Богу, радоваться этому и гордиться этой честью!

Потом дочь рассказала мне о спешном возвращении в Виссарион, точнее, о состязании в скорости, которое выиграл Руперт, как и должно вождю; о приглашении, направленном архиепископу, и о созыве Национального Совета, который вручил Руперту кинжал своего народа; о пути в Илсин и о полете, совершенном моей дочерью и Рупертом – моим сыном – на аэроплане. Дальнейшее я знал.

Когда она закончила свой рассказ, спящий пошевельнулся и проснулся – мгновенно проснулся, что явно указывало на привычность для него походов и походной жизни. Он тут же вспомнил все обстоятельства и вскочил на ноги. Выказывая уважение, он секунду-другую молча стоял передо мной, прежде чем заговорить. А затем с открытой заразительной улыбкой сказал:

– Я вижу, сэр, вы все знаете. Я прощен? Прощен ради Тьюты и сам заслужил эту милость?

Я тоже уже поднялся. Этот человек мне сразу пришелся по душе. Моя дочь, поднявшаяся с колен, стояла подле меня. Я протянул руку и сжал его руку, скользнувшую навстречу моей с проворством, выдававшим искусного воина.

– Я рад, что ты мой сын! – сказал я. Это все, что я мог сказать, и думал именно так.

Мы обменялись теплым рукопожатием. Тьюта была довольна: она поцеловала меня и стояла, держа в своей мою руку, а другую – вложила в руку мужа.

Он призвал одного из караульных и послал его за Руком. Тот ждал зова и тотчас откликнулся. Когда край палатки был откинут, и мы увидели приближавшегося храбреца, Руперт – теперь я должен называть его так, потому что этого желает Тьюта, да мне и самому это нравится – сказал:

– Мне надо идти: я должен взять на абордаж турецкий корабль, пока он не приблизился к берегу. Прощайте, сэр, – на тот случай, если мы больше не увидимся. – Он так тихо произнес последние слова, что только я мог расслышать их. Потом поцеловал жену и, объявив, что намерен вернуться к завтраку, вышел. У последнего ряда караульных он встретился с Руком – мне непривычно называть его капитаном, хотя Рук действительно заслуживает капитанского звания, – и они вдвоем поспешили в порт на стоявшую под парами яхту.

Книга VII. ВОЗДУШНАЯ ИМПЕРИЯ

Из подготовленного для Национального Совета отчета Кристофероса, военного писаря

июля 7-го, 1907

Когда господарь Руперт и капитан Рук оказались в пределах слышимости от неизвестного корабля, господарь окликнул его, прибегая поочередно к разным языкам – английскому, немецкому, французскому, русскому, турецкому, греческому, испанскому, португальскому и еще одному, которого я не знаю; вероятно, это был американский. К тому моменту вдоль всего фальшборта появились турецкие лица. Тогда господарь на турецком спросил капитана, и последний ступил на шкафут, где и остановился. На нем была форма турецкого военного моряка – в этом я готов поклясться, – однако он сделал вид, что не понял сказанного, после чего господарь заговорил вновь, на этот раз на французском. Прилагаю точный текст имевшего место разговора, не добавив ни слова. Я стенографировал разговор в то время, когда он происходил.

«ГОСПОДАРЬ. Вы капитан корабля?

КАПИТАН. Да.

ГОСПОДАРЬ. Какое государство вы представляете?

КАПИТАН. Это не имеет значения. На этом корабле я капитан.

ГОСПОДАРЬ. Я подразумеваю ваш корабль. Под каким национальным флагом вы плаваете?

КАПИТАН (поднимая глаза на верхний рангоут и такелаж). Не вижу никакого флага.

ГОСПОДАРЬ. Полагаю, вы как командир позволите мне с двумя моими товарищами подняться к вам на борт?

КАПИТАН. Да, если просьба будет сформулирована по правилам!

ГОСПОДАРЬ (снимая шапку). Окажите любезность, капитан. Я имею официальные полномочия от Национального Совета Синегории, в водах которой вы сейчас находитесь, и, представляя интересы Совета, прошу об официальной беседе по неотложному делу».

Турок, который, должен сказать, до сего момента сохранял подчеркнутую учтивость, дал команду офицерам, после чего был спущен сходной трап с площадкой, а на шканцах выстроились моряки, как обычно, по случаю приема почетного гостя на военном корабле.

«КАПИТАН. Добро пожаловать, сэр, приветствую вас и двух ваших товарищей».

Господарь поклонился. Наш трап тут же был готов, и катер спущен на воду. Господарь и капитан Рук, прихватив меня, сели на весла и пошли к военному кораблю, где нас встретили с почестями. На борту было множество людей – солдат и моряков. Складывалось впечатление, что это скорее военная экспедиция, нежели плавание боевого корабля в мирное время. Когда мы ступили на палубу, моряки, при оружии, будто на учениях, взяли на караул. Господарь первым подошел к капитану, капитан Рук и я, не отставая ни на шаг, следовали за ним.

«ГОСПОДАРЬ. Я Руперт Сент-Леджер, подданный его величества английского короля, ныне проживающий в Виссарионе, в Синегории. В настоящее время уполномочен Национальным Советом решать все интересующие Совет вопросы. Вот мой мандат».

С этими словами господарь вручил турку бумагу. Она была написана на пяти языках – балканском, турецком, греческом, английском и французском. Капитан внимательно прочел ее, на время позабыв, что якобы не смог понять вопрос господаря, адресованный ему на турецком.

«КАПИТАН. Я вижу, с документом все в порядке. Могу я поинтересоваться, какой предмет вы хотите обсудить со мной?

ГОСПОДАРЬ. Вы, на военном корабле, находитесь в водах Синегории и, однако, плаваете без какого-либо национального флага. На шлюпках, спущенных с вашего корабля, вооруженные люди высадились на берег, а это значит развязали военные действия. Национальный Совет Синегории требует ответа: какому государству вы служите и почему установления международного права нарушаются подобным образом».

Капитан, видимо, ждал продолжения, но поскольку господарь замолчал, он произнес:

«КАПИТАН. Я подчиняюсь моему начальству и отказываюсь отвечать».

Господарь тут же подал голос.

«ГОСПОДАРЬ. А тогда, сэр, вы как командир корабля, и в особенности военного корабля, должны знать, что, нарушая подобным образом международное и морское право, вы и ваша команда виновны в пиратских действиях. И это не только пиратство в международных водах. Вы находитесь в наших территориальных водах и осуществили вторжение в порт чужого государства. И поскольку отказываетесь назвать национальную принадлежность вашего корабля, я принимаю вас за пирата, каковым вы, вероятно, и являетесь, и я поступлю с вами соответствующим образом.

КАПИТАН (с подчеркнутой враждебностью). Я отвечаю за свои действия. И заявляю вам, не дожидаясь ваших возражений, что, как бы вы ни поступили, вы навредите тем самым себе и вашему Национальному Совету. Больше того, у меня есть основания полагать, что мои люди, высаженные на берег со специальным заданием, подвергаются осаде в башне, которую видно с корабля. С той стороны сегодня, еще до рассвета, доносилась пальба, из чего я заключаю, что их атаковали. Их всего горстка, и, возможно, они убиты. В таком случае вы и ваш жалкий народец, или ваше государство, как вы выражаетесь, заплатите кровью, большой кровью. Я вам это обещаю и, клянусь Аллахом, месть будет жестокой. Весь ваш флот – если у вас вообще он имеется – не устоит против одного такого корабля, как этот, а их у нас множество. Мои орудия наведены на Илсин – вот зачем я в прибрежных водах. Вы и ваши товарищи можете свободно вернуться в порт – благодаря белому флагу, под которым вы подошли к нам. Пятнадцать минут в вашем распоряжении. Отправляйтесь! И запомните: что бы вам ни удалось в ваших черных ущельях, на море вы не в силах даже защитить себя.

ГОСПОДАРЬ (размеренным тоном и звонко). У Синегории есть защита на море и на суше. Народ ее умеет постоять за себя.

КАПИТАН (вытаскивая часы). Почти пять склянок. Как только начнут отбивать шестую, мы откроем огонь из наших орудий.

ГОСПОДАРЬ (спокойно). Мой долг предупредить вас, сэр, – и всех на этом корабле, – что многое может случиться еще до того, как начнут отбивать шесть склянок. Заблаговременно предупрежденный, откажитесь от пиратских действий, одна угроза которых может стать причиной большого кровопролития.

КАПИТАН (злобно). Вы осмеливаетесь угрожать мне и моим судовладельцам? Мы на этом корабле сплоченная сила, говорю вам, и мы погибнем все до последнего, прежде чем проиграем. Отправляйтесь!»

Господарь поклонился, повернулся и стал спускаться по трапу; мы последовали за ним. Минута-другая – и яхта уже шла к порту.

Из дневника Руперта

июля 10-го, 1907

Когда мы повернули к берегу после моей бурной встречи с капитаном-пиратом – иначе я сейчас и не способен его назвать, – Рук дал команду старшине-рулевому на мостике, и «Леди» взяла курс чуть к северу от порта Илсин. Сам Рук направился к рулевой рубке на корме, прихватив с собой несколько человек.

Очутившись вблизи скал, мы замедлили ход – там так глубоко, что в этом не было опасности, – а потом легли в дрейф, и нас стало сносить к югу, в сторону порта. Я был на мостике и мог видеть все происходившее на палубе. Я также видел приготовления, совершавшиеся на военном корабле. Орудийные порты были открыты, огромные пушки на орудийных башнях были приведены в боевую готовность. Когда мы оказались правым бортом к военному кораблю, я увидел, как открылась дверь рулевой рубки по левому борту и люди Рука выкатили нечто похожее на громадного серого краба, который на снастях был мягко спущен в море. Положение яхты мешало наблюдателям с военного корабля заметить эти действия. Дверь рубки вновь закрылась, и яхта стала набирать скорость. Мы быстро вошли в порт. Я подозревал, что Рук замыслил отчаянный план. Недаром же держал под замком в рулевой рубке того таинственного краба.

Вдоль пристани стояли люди – огромная взволнованная толпа. Но они предусмотрительно отступили от небольшого мола у южного входа в порт, где находилась башенка с сигнальной пушкой наверху, которой я мог свободно распоряжаться. Когда меня спустили на этот мол, я быстрым шагом добрался до его конца и, забравшись по узкой лесенке в башню, шагнул на покатую крышу. Я выпрямился во весь рост: ведь я решил показать туркам, что не боюсь за себя, – им бы это стало ясно с началом обстрела. Оставалось всего несколько минут до роковых шести склянок. Я был почти в отчаянии. Горько было думать обо всех этих бедных горожанах, не сделавших ничего дурного, но обреченных на гибель в бессмысленной бойне, которая затевалась. Я поднес к глазам бинокль, чтобы видеть, как идут приготовления на военном корабле.

Не успел я взглянуть, как меня пронзил страх – я теряю зрение! Вот только что я сфокусировал бинокль на палубе военного корабля и различал в деталях эту картину: канониры ждут сигнала, чтобы открыть огонь из больших орудий, установленных на барбетах. А в следующий миг я не видел ничего, кроме моря. Потом вновь я увидел корабль, но уже неотчетливо. Я оперся на сигнальную пушку и снова навел бинокль. Прошло две, самое большее три секунды. Корабль на какое-то мгновение был ясно виден, потом его охватила странная дрожь – с носа, с кормы и с бортов. Ну точь-в-точь крыса дрожала в зубах у тренированного терьера. Потом корабль замер, и это был единственный неподвижный предмет в поле моего зрения, потому что море вокруг корабля забурлило, закрутилось вихрями, как бывает, когда потревоженная вода уже неподвластна воле течения.

Я продолжал наблюдать, и когда палуба оказалась – или мне это показалось – бездвижной, ведь ходившая ходуном вокруг корабля вода притягивала мой взор в окулярах, я отметил мертвый покой на корабле. Люди, еще недавно стоявшие возле орудий, лежали; занимавшие боевые позиции на марсах наклонились кто вперед, кто назад, а руки их беспомощно повисли. Полное опустошение – всякая жизнь была истреблена. Даже бурый медвежонок, сидевший на пушке, предназначенной для дальнего боя, то ли спрыгнул, то ли свалился на палубу и, вытянувшись, лежал неподвижно. Было очевидно, что большой боевой корабль получил чудовищный удар. Я неосознанно обратил взгляд в сторону «Леди», левым бортом повернутой ко входу в гавань. Теперь я смог разгадать загадку тех таинственных манипуляций Рука с громадным серым крабом.

Я увидел начинавшуюся сразу за гаванью тонкую линию рассекаемой воды. Эта линия становилась все отчетливее, пока над водой не появился стальной диск со стеклянными глазками, засверкавший в лучах солнца. Размером и формой это нечто было с круглый улей. Он устремился прямо к корме яхты. Одновременно, слушаясь команды, прозвучавшей так тихо, что я не расслышал ее, матросы спустились вниз, за исключением нескольких человек, которые принялись открывать рулевую рубку с левого борта судна. С той же стороны побежали за борт снасти, на нижнем их конце, на большом крюке, встал, уцепившись за цепь, матрос. Спустя несколько секунд он вновь был на палубе. Цепь натянулась, и громадный серый краб появился над краем палубы; его втащили в рулевую рубку, двери которой тотчас закрылись; в рубке же было человека два-три.

Я спокойно ждал. Прошло несколько минут, прежде чем капитан Рук, в морской форме, вышел из рулевой рубки. Он ступил в небольшую шлюпку, которую тем временем специально спустили на воду, и был доставлен к ступеням, ведшим на мол. Поднявшись по ступеням, он направился прямиком к сигнальной башне. Добравшись до меня, капитан Рук отсалютовал.

– Ну как? – спросил я.

– Все в порядке, сэр, – ответил он. – Думаю, с той командой у нас больше не будет хлопот. Вы предупредили того пирата – хотел бы я, чтобы он на самом деле был приличным, честным, настоящим пиратом, а не презренным турецким офицером, – что кое-что может случиться, прежде чем начнут отбивать шесть склянок. Так вот, кое-что случилось, и для него, как и для всей его команды, шесть склянок уже никогда не отобьют. Господь защитил Крест от Полумесяца! Аминь! – Рук произнес эти слова подчеркнуто официальным тоном, прямо отчеканил. А потом заговорил в обычной для него деловой манере: – Могу я вас кое о чем попросить, мистер Сент-Леджер?

– О чем угодно, мой дорогой Рук, нет ничего, что я бы не позволил тебе. И я говорю от лица Национального Совета. Сегодня ты спас Илсин, и в свое время Совет отблагодарит тебя.

– Меня, сэр? – воскликнул он с выражением неподдельного изумления на лице. – Если вы так думаете, то я тут ни при чем. Проснувшись, я опасался, что вы отдадите меня под трибунал.

– Под трибунал? За что? – в свою очередь удивившись, спросил я.

– За то, что я заснул при несении службы, сэр! Дело в том, что вчера, атакуя Немую башню, я выдохся, и когда вы побеседовали с пиратом, – да простят меня все честные пираты за поношение! Аминь! – так вот, с пиратом, я понял, что все идет гладко, отправился в рулевую рубку и вздремнул. – Он произнес это не моргнув, из чего я заключил, что он ждет, чтобы я молча слушал продолжение. Пока я обдумывал ситуацию, он добавил: – Относительно моей просьбы, сэр. Когда я доставлю вас, воеводу и, конечно же, воеводину в Виссарион, вместе со всеми, кого вы сочтете нужным взять с собой, можно мне вновь привести яхту сюда и остаться на какое-то время? Думаю, здесь надо навести порядок, и команда «Леди», да и я сам, как раз сгодимся для этого. К вечеру мы вернемся в ручей.

– Поступайте, как считаете нужным, адмирал Рук, – сказал я.

– Адмирал?

– Да, адмирал. Я предваряю события, но завтра, уверен, Национальный Совет утвердит вас в этом звании. Боюсь, старина, пока вашей эскадрой будет только ваш флагманский корабль, но потом мы постараемся для вас.

– Пока я адмирал, ваша честь, у меня не будет другого флагманского корабля, кроме «Леди». Я не молод, но молодому или старому, мне нужен над моей палубой только этот мой флажок. Можно еще просьбу, мистер Сент-Леджер? Она вытекает из первой, поэтому я без запинки и попрошу. Можно мне назначить лейтенанта Десмонда, сейчас первого помощника капитана, командиром военного корабля? Конечно, вначале он будет командовать только моряками на захваченном судне, но в таком случае ему вряд ли можно надеяться на закрепление за ним этого ранга впоследствии. Наверное, лучше сказать вам, сэр, что он очень способный моряк, обученный всем наукам, относящимся к службе на военном корабле, и прошел обучение не где-нибудь, а в самом знаменитом военно-морском флоте мира.

– Непременно сделайте так, адмирал. Ваше назначение, обещаю вам, будет утверждено.

Больше мы не произнесли ни слова. Вместе с Руком на его шлюпке я вернулся на яхту, и нас встретили бурными возгласами.

Я поспешил к жене и воеводе. Рук, подозвав Десмонда, направился к мостику «Леди», которая развернулась и на бешеной скорости устремилась к военному кораблю, относимому к северу сильным течением.

Из отчета Кристофероса, писаря Национального Совета Синегории

июля 8-го, 1907

Собрание Национального Совета от 6-го июля явилось продолжением состоявшегося перед вызволением воеводины Виссарион, и члены Совета в ту ночь размещались в замке Виссарион. Собравшись ранним утром, они возликовали: накануне поздно ночью возле Илсина вспыхнул сигнальный костер, оповещавший о том, что воевода Петр Виссарион в безопасности – отважно спасенный на аэроплане дочерью и господарем Рупертом, как зовет его народ, или, на британский лад, мистером Рупертом Сент-Леджером.

Во время заседания Совета пришла весть о том, что великая опасность, грозившая Илсину, отведена. Военное судно, не признававшее своей национальной принадлежности, а следовательно, сочтенное пиратским, намеревалось обстрелять город, однако в назначенный для обстрела час судно подверглось таким сокрушительным ударам под действием некоего подводного средства, что, хотя на вид осталось неповрежденным, все, кто был на борту, погибли. Господь хранит праведных! Обсуждение этих событий, а также иных происшествий отложено до прибытия воеводы и господаря Руперта, которые вместе с остальными уже в пути.

Позже в тот же день

Совет возобновил заседание в четыре часа. Воевода Петр Виссарион и воеводина Тьюта прибыли вместе с господарем Рупертом, как горцы величают мистера Руперта Сент-Леджера, на бронированной яхте, названной им «Леди». Национальный Совет проявил великую радость, когда воевода вошел в зал, где заседал Совет. Воевода казался очень довольным оказанным ему приемом. Мистера Руперта Сент-Леджера по экстренному решению Совета просили присутствовать на заседании. Он занял место в глубине зала и, казалось, предпочел бы остаться там, хотя председатель Совета пригласил его сесть во главе стола рядом с ним самим и воеводой.

Когда с формальностями было покончено, воевода вручил председателю отчет о своей секретной миссии, в соответствии с которой по поручению Национального Совета он обращался к правителям иностранных держав. Далее, ко всеобщему интересу членов Совета, он подробно изложил впечатляющие результаты своей миссии. Результаты, сказал он, в высшей степени удовлетворительны. Он везде был принят с необычайной любезностью, его везде сочувственно выслушали. Некоторые из держав, у которых он консультировался, отложили срок окончательного ответа. Но это, пояснил он, с необходимостью вытекает из той новой значимости, которую приобрели международные осложнения, по всему миру характеризуемые как «Балканский кризис». Однако со временем, продолжал воевода, эти вопросы стали столь насущными, что занимавшие выжидательную позицию державы сформулировали определенное мнение, с которым они, конечно же, не познакомили его, в отношении надлежащих им действий. Окончательный итог – если на этой начальной стадии осторожного продвижения их собственных интересов можно так выразиться – таков: он вернулся, исполненный надежды (основанной, можно сказать, на его личном убеждении), что великие мировые державы глубоко симпатизировали Синегории в ее стремлении сохранить свободу.

– Имею также честь, – в заключение сказал он, – донести до вас, Великого Совета нации, заверения в готовности поддержать нас в условиях подлой агрессии со стороны соседних, в настоящий момент превосходящих нас силой государств.

Пока воевода говорил, господарь Руперт написал несколько слов на клочке бумаги и передал его председателю. Когда воевода закончил речь, наступило долгое молчание. Потом председатель встал и сказал, что Совет хотел бы выслушать мистера Сент-Леджера, который сделает сообщение о событиях.

Мистер Руперт Сент-Леджер поднялся и рассказал о том, как, уполномоченный Советом вызволить воеводу Петра Виссариона, он с помощью воеводины освободил воеводу из Немой башни; и как вслед за этим горцы, вставшие кордоном вокруг, когда выяснилось, что воеводу держат пленником в башне, ночью атаковали цитадель. Поскольку бандиты оказали решительное сопротивление – ведь башня была их последним убежищем, – никому из бандитов не удалось спастись. Затем он рассказал о том, как искал встречи с капитаном неизвестного военного корабля, который, не неся никакого флага, вторгся в наши воды. Мистер Руперт Сент-Леджер обратился к председателю, с тем чтобы председатель велел мне огласить отчет о той встрече. И я сделал это, повинуясь его указанию. Приглушенный шепот членов Совета показывал, что они всецело одобряли слова и действия мистера Сент-Леджера.

Когда я вернулся на свое место, мистер Сент-Леджер описал, как почти в назначенный капитаном-пиратом час военный корабль столкнулся с неким находившимся под водой предметом, в результате чего погибли все бывшие на борту. Затем он добавил несколько фраз, которые я передам дословно, потому что уверен, что когда-нибудь кому-то захочется вспомнить их со всей точностью:

– Кстати, господин председатель и господа члены Совета, думаю, я могу просить вас утвердить за капитаном Руком, командиром на яхте «Леди», звание адмирала эскадры Синегории, а за капитаном (неуверенно) Десмондом, недавно первым помощником капитана на «Леди», право командовать другим военным кораблем нашего флота – пока не имеющим названия судном, прежний капитан которого угрожал обстрелом Илсина. Господа, адмирал Рук весьма отличился перед Синегорией и достоин вашей награды. Вы обретете в нем, я убежден, великого государственного мужа. До последнего вздоха он будет верно служить вам.

Когда мистер Сент-Леджер сел, председатель поставил на голосование два решения, и они были шумно одобрены Советом. Адмиралу Руку передали командование флотом, а за капитаном Десмондом было утверждено право командовать новым кораблем, который, согласно далее принятой резолюции, был назван «Господарь Руперт».

Благодаря Совет за удовлетворение его просьбы, а также за великую честь, оказанную ему решением присвоить его имя кораблю, мистер Сент-Леджер сказал:

– Прошу Национальный Совет и в его лице народ Синегории принять бронированную яхту «Леди» в дар – в ознаменование освобождения воеводины Тьюты.

Откликаясь на бурные рукоплескания, с которыми Совет принял прекрасный дар, господарь Руперт – мистер Сент-Леджер – поклонился и не спеша покинул зал, где проходило заседание.

Поскольку повестка дня заранее не утверждалась, то какое-то время члены Совета оживленно переговаривались. Невзирая на шум, поднялся воевода, и в зале сразу же наступила тишина. Все с напряженным вниманием слушали его слова.

– Господин председатель, господа члены Совета, архиепископ и владыка, я проявил бы неуважение к вам, если бы не поспешил сообщить вам при первой предоставившейся мне возможности о некоторых обстоятельствах личного характера, которые, однако, в свете недавних событий имеют большое значение для нашей страны. И пока я не сделаю этого, меня будет угнетать чувство невыполненного гражданского долга. Давайте вместе вспомним год 1890-й, когда наша борьба против турецкой агрессии, позже успешно завершившаяся, только началась. Тогда мы оказались в отчаянном положении. Наши финансы были в таком плачевном состоянии, что мы не могли купить даже хлеба, в котором нуждались. Нет, хуже того, наша государственная казна не позволяла нам добыть современное оружие, которое требовалось нам больше хлеба, ведь мужчины могут вынести голод и хорошо воевать, как славная история нашей страны доказывала и вновь доказывает, но если враги вооружены лучше, потери для такого малочисленного народа, как наш, слишком велики, какими бы храбрыми ни были сердца наших воинов. В этих трудных условиях мне пришлось тайно добывать деньги, на которые можно было бы купить так нужное нам оружие. С этой целью я искал помощи у крупного коммерсанта, которому были известны и наша страна, и сам я. Он встретил меня с тем же великодушием, какое проявлял к другим борющимся народам на протяжении своей долгой и славной деловой жизни. Когда я предложил ему в качестве залога мое поместье, он хотел разорвать соглашение, и только под моим давлением уступил мне. Господа члены Совета, это на его деньги, столь великодушно ссуженные, мы приобрели оружие, которым проложили себе путь к свободе.

Не так давно этот благородный коммерсант – я надеюсь, вы отнесетесь со снисхождением к моей печали, по причине которой у вас может сложиться впечатление, что я не проявляю должного уважения к Совету, – этот благородный коммерсант ушел из жизни, оставив своему ближайшему родственнику собранное им королевское состояние. Всего несколько часов прошло, как этот достойный родственник благодетеля нашего народа сообщил мне, что, согласно своей последней воле, почивший завещал мне, тайно оговаривая это, все имущество, на которое я давно утратил право по истечении времени, так как не смог выполнить условия взятого мною на себя добровольно обязательства. Я очень сожалею о том, что должен был столь долго держать вас в неведении о добрых мыслях, побуждениях и поступках этого великого человека. Но как раз по его мудрому совету, подкрепившему мое собственное мнение, я и хранил молчание; ведь я, как и он, опасался, чтобы в наше тревожное время дух недоверия за пределами нашей страны или даже в ее пределах не поставил бы под сомнение мое честное служение общественному благу, поскольку я более не являлся человеком, все состояние которого принадлежало моей стране. Этот крупный коммерсант, великий англичанин Роджер Мелтон – да останется имя его навсегда в сердцах моих соотечественников! – хранил молчание всю свою жизнь и обязал других держать в секрете от синегорцев факт той тайной ссуды, которую он предоставил мне ради них, дабы в их среде я, стремившийся быть им другом и помощником, не поплатился своей репутацией. Но, к счастью, он оставил мне возможность оправдаться перед вами. Больше того, он устроил так, что некогда принадлежавшее мне состояние возвращается ко мне – в силу обстоятельств, – и я уже не имею чести считать себя пожертвовавшим все, что имел, делу нашей свободы. Отныне нашей свободой и самой землей, по которой мы ступаем, мы обязаны ему, потому что на его деньги – и только на его – было куплено вооружение для Синегории.

Достойный родственник этого англичанина вам известен: он не только много месяцев жил среди вас, но и лично потрудился для вашего блага. Это он, крепкий воин, откликнулся на призыв владыки, когда мой дом постигло несчастье, когда враги похитили мою дорогую дочь, воеводину Тьюту, которую вы так почитаете; это он, вместе с отборным отрядом наших братьев, преследовал бандитов и, проявив дерзкую отвагу, которую еще воспоют поэты, вызволил ее, когда, казалось, сама надежда уже умерла, из их жестоких рук и вернул ее нам; это он заслуженно покарал злодеев, посмевших так низко обойтись с ней. Это он вызволил меня, вашего слугу, из башни, где другая банда злодеев-турок держала меня пленником; с помощью моей дорогой дочери, уже спасенной им, он вызволил меня, когда я, имевший при себе документы секретных межгосударственных соглашений, о которых уже уведомил вас, подвергался риску быть обысканным.

Помимо этого вам теперь известно и то, о чем я знал недостаточно: как он благодаря ловкости и преданности вашего нового адмирала уничтожил несметное число наших злостных врагов. Вы, принявшие от имени народа прекрасный дар, небольшое военное судно, знаменующее собой новую эру в вооружении морского флота, можете оценить, как великодушен человек, вернувший в мое владение мой дом. На пути сюда из Илсина Руперт Сент-Леджер посвятил меня в условия доверительной собственности, переданной ему благородным дядей его, Роджером Мелтоном, и – поверьте мне, он сделал это из душевной щедрости, с радостью, превосходящей ту, что испытываю я, – вернул последнему представителю рода Виссарионов по мужской линии наследство этого высокого рода.

А теперь, господа члены Совета, я подошел к иному предмету, который отчасти труден для меня, поскольку я сознаю, что вам известно об этом больше, чем мне самому. Речь идет о браке моей дочери с Рупертом Сент-Леджером. Я знаю, что этот вопрос ставил перед вами архиепископ, который, как опекун моей дочери на время моей отлучки по государственным делам, желал заручиться вашим согласием, поскольку до моего возвращения безопасность моей дочери была вверена прежде всего ему. И мою дочь оберегали даже не по причине каких-то моих заслуг, а по причине того, что она сама взяла на себя ответственность перед народом, невероятно тяжелую ответственность. Господа мои, будь она дочерью иного отца, я бы до небес превозносил ее храбрость, самоотверженность и верность своей стране, которую она так любит. Да стоит ли мне сдерживать себя и не сказать о ее подвигах того, что они заслуживают, ведь это моя обязанность – прославить их так, как никто из моих соотечественников не смог бы. Я не приведу ее в смущение и даже сам не устыжусь, если не стану молчать, когда мой долг побуждает меня говорить – долг воеводы, долг доверенного лица нашей страны и долг отца. Многие века о подвигах ее будут петь в песнях и будут слагать о них сказы. Ее имя, Тьюта, уже ставшее священным в этих краях, где его носила великая королева, и почитаемое всеми мужами Синегории, отныне будет символом женской преданности. О господа мои, мы идем дорогой жизни, и лучшим из нас на краткое время дано шагать под светом солнца, разгоняющего непроглядный мрак, и как раз по краткому этому маршу о нас должны судить потомки. Эта отважная женщина заслужила шпоры^[138] – она ничем не уступит паладинам легендарных времен. И так совпало, что прежде чем она соединилась с достойным ее, вы, в чьих руках находится безопасность и честь страны, дали свое согласие на это. Вам выпало судить о том, насколько заслуживает ее этот доблестный англичанин, ныне мой сын. Вы оценили его, еще не узнав его мужества, силы и ловкости, проявленных им во славу нашего отечества. Вы рассудили разумно, о братья мои, и я от всего сердца благодарю вас за это – всех и каждого в отдельности. Он оправдал ваше доверие своими недавними подвигами. Когда, откликаясь на призыв владыки, он зажег синегорцев и выставил везде по нашей земле железный кордон, он еще не знал, что мог потерять ту, которая была ему дороже всех на свете. Он спас честь и жизнь моей дочери, совершив подвиг, который превосходит все известные нам из истории. Он взял с собой мою дочь, с тем чтобы вызволить меня из Немой башни и унести на воздушных крыльях, когда у меня не было возможности сохранить свободу на земле, ведь в то время я имел при себе документы международных соглашений, за которые султан отдал бы половину своей империи.