Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 130 страниц)

– Они приближаются, – пояснил он. – Видимо, скоро придется столкнуться с цыганами, а их много.

Я приготовила свой револьвер – вой волков слышался все громче. После очередного снежного заряда, мы вновь приникли к биноклю. Невероятно: у нас тут шел снег, то и дело налетала метель, а там, дальше, ярко сияло солнце, клонившееся все ниже к вершинам дальних гор. Оглядывая окрестности в бинокль, я заметила на снегу движущиеся темные точки: волки – в одиночку, малыми и большими группками они, словно почуяв добычу, сбегались со всех сторон.

Минуты ожидания казались вечностью. Сильные порывы ветра вьюжными вихрями взметали снег, порой ничего не было видно даже в метре от нас, но иногда завывающий ветер разгонял метель, все прояснялось, и мы могли обозревать округу. Последнее время мы так часто наблюдали восход и заход солнца, что уже точно знали, когда и как это произойдет; вот и сейчас было ясно, что скоро оно зайдет. Трудно было поверить в то, что мы провели в нашем скалистом убежище менее часа.

Меж тем всадники значительно приблизились. Подул северный ветер – сильный и устойчивый, он разогнал мрачные тучи, и снег, если и шел, то редкий. Теперь мы могли беспрепятственно обозревать всю панораму. Преследуемые, казалось, не замечали погони или не обращали на нее никакого внимания, однако, когда солнце спустилось еще ниже к вершинам гор, они стали, как бешеные, нахлестывать лошадей.

Расстояние сокращалось. Мы с профессором, держа наготове оружие, затаились за нашим валуном. Я видела, что Ван Хелсинг собран и сосредоточен, полон решимости не пропустить цыган.

Вдруг два голоса прокричали по-немецки:

– Стой!

Один – голос моего Джонатана, крайне взволнованный; другой – мистера Морриса, прозвучавший спокойно и решительно, как приказ. Цыгане, вполне вероятно, не знали немецкого, но тон, который они не могли не расслышать, исключал всякие сомнения относительно его смысла. Они невольно притормозили, и тут же их нагнали с одной стороны лорд Годалминг и Джонатан, с другой – доктор Сьюворд и мистер Моррис.

Вожак цыган, смуглый красавец, сидевший в седле как влитой – настоящий кентавр! – резким голосом приказал своим товарищам не останавливаться. Они хлестнули лошадей, и те рванулись вперед; тогда наши мужчины вскинули винчестеры. В то же мгновение профессор Ван Хелсинг и я поднялись из-за камня, направив на бродяг свое оружие. Видя, что они окружены, цыгане натянули поводья и остановились. Вожак сказал им что-то, и они, вынув ножи и пистолеты, приготовились к нападению.

Вперед выехал вожак и, указав сначала на заходящее солнце, потом – на замок, что-то сказал, я не разобрала, что именно. Тогда четверо наших мужчин, быстро спешившись, бросились к повозке. Наверное, мне следовало бы испугаться, ведь Джонатан подвергался такой опасности, но азарт схватки, видимо, подействовал и на меня, так как я испытывала не страх, а лишь неистовое, непреодолимое желание что-то сделать.

Цыганский вожак отдал какое-то приказание, которое его люди с необычайным усердием бросились, толкая друг друга, исполнять, – мгновенно окружили арбу. Я видела, что Джонатан с одной стороны, а Квинси – с другой пытаются прорваться сквозь живое кольцо; они явно стремились закончить дело до захода солнца. Казалось, ничто не могло остановить их – ни наведенные на них пистолеты, ни сверкающие ножи, ни вой волков позади, как будто рассчитанный на то, чтобы отвлечь их внимание. Стремительность и безоглядная решимость Джонатана, похоже, вызвали благоговейный страх у цыган, они невольно пропустили его.

Он тут же вскочил на арбу и с невероятной, неведомо откуда взявшейся силой поднял огромный ящик и швырнул его на землю. Тем временем мистеру Моррису пришлось силой пробиваться сквозь кольцо цыган. Я, затаив дыхание, следила за Джонатаном, не упуская из виду и мистера Морриса, который отчаянно рвался вперед, пока кто-то из цыган не нанес ему ножевой удар. Продолжая ловко отбиваться своим длинным охотничьим ножом – мне даже показалось, что он вышел из схватки целым и невредимым, – мистер Моррис приблизился к Джонатану, который уже соскочил с арбы, и тут только я увидела, что он прижимает левую руку к боку и кровь струится у него между пальцев. Однако, несмотря на рану, он бросился на помощь Джонатану. Тот отчаянно пытался своим гуркхским кинжалом приподнять крышку ящика с одной стороны, а мистер Моррис охотничьим ножом делал то же самое с другой. Наконец гвозди со скрипом поддались, и крышка была сорвана…

К этому моменту цыгане под прицелом винчестеров лорда Годалминга и доктора Сьюворда прекратили сопротивление. Солнце уже почти касалось горных вершин, тени людей четко вырисовывались на снегу. Я увидела полуприсыпанного землей графа, лежавшего в треснувшем при падении с арбы ящике. На его восковом, мертвенно-бледном лице выделялись зловеще красные глаза, в которых тлело хорошо мне знакомое выражение ненависти; они были прикованы к заходящему солнцу, в них уже сверкнуло торжество…

Но в тот же миг кинжал Джонатана настиг его. Я вскрикнула – кривое лезвие рассекло вампиру горло; и почти одновременно охотничий нож мистера Морриса пронзил ему сердце.

На наших глазах произошло чудо: в одно мгновение тело графа превратилось в прах. Но перед этим на его лице появилось выражение несказанного покоя – в течение всей своей последующей жизни я буду радоваться этому, ибо и представить себе не могла такое благостное выражение на этом страшном лице.

Замок Дракулы четко вырисовывался на фоне багряного неба, и в последних солнечных лучах был ясно виден каждый камень полуразрушенных зубчатых стен.

Цыгане, посчитавшие нас виновниками необычного исчезновения покойника, не говоря ни слова, развернулись и уехали, явно опасаясь за собственную жизнь. У кого не было лошадей, вскочили на арбу и крикнули всадникам, чтобы те их подождали. Волки, уже ретировавшиеся на порядочное расстояние, последовали за ними. Мы остались одни…

Мистер Моррис прилег на землю, опираясь на левый локоть и все так же держась за бок; кровь струилась у него сквозь пальцы. К нему бросились оба медика и я, более не удерживаемая священным кругом. Джонатан встал на колени подле раненого, тот положил ему голову на плечо и со вздохом взял меня за руку. Видимо заметив на моем лице тревогу, он улыбнулся мне и прошептал:

– Я более чем счастлив оттого, что смог помочь вам! О господи! – вдруг вскрикнул он, стараясь приподняться и указывая на меня. – Ради этого стоило умереть! Взгляните! Взгляните!

Солнце теперь находилось как раз на вершине горы, и его красноватый отблеск падал мне на лицо. Охваченные единым чувством, мужчины опустились на колени, и проникновенное «Амен» вырвалось у них.

– Слава богу, все было не напрасно! – воскликнул умирающий. – Посмотрите! Ее лоб чище снега!^[84] Проклятие снято!

И, к великому нашему горю, этот благородный человек тихо скончался с улыбкой на устах…

Эпилог

Семь лет минуло после тех тяжких испытаний, и я думаю, мы выстрадали свое счастье. Наш сын родился в день смерти Квинси Морриса. Мина видит в этом глубокий смысл, считая его духовным наследником нашего храброго друга. Его полное имя включает в себя имена всех наших друзей, но мы называем его Квинси.

Этим летом мы вновь побывали в Трансильвании и проехали по тем местам, которые по-прежнему вызывают в нас живые и ужасные воспоминания. Теперь очень трудно поверить в реальность того, что мы некогда видели своими глазами и слышали своими ушами. Не сохранилось никаких следов происшедшего. Лишь замок, как и прежде, возвышается над пустынной местностью.

Вернувшись домой, мы вспоминали прошлое, испытывая при этом светлую печаль; лорд Годалминг и доктор Сьюворд женились и счастливы. Я достал дневниковые записи и весь тогдашний архив из сейфа, в котором они хранились с тех пор, как мы вернулись. Поразительно, но среди них едва ли наскребется пара настоящих документов – за исключением дневников Мины, доктора Сьюворда и моего собственного, а также записей профессора Ван Хелсинга, это в основном машинописные странички. Вряд ли кто-нибудь воспримет их – даже если бы у нас возникло такое желание – как неопровержимые доказательства той немыслимой истории, итог которой подвел, посадив нашего сына себе на колени, профессор Ван Хелсинг:

– Не нужно никаких доказательств, мы не требуем, чтобы нам верили! Но когда-нибудь этот мальчик узнает, какая смелая и благородная женщина его мать. Он уже познал ее доброту и любовь, а позднее поймет, за что так любили ее друзья, столь многим рисковавшие ради нее.

Джонатан Гаркер

ЛЕДИ В САВАНЕ

^(роман)

Моему дорогому, давно обретенному другу графине де Гербель (Женевьеве Уорд)

Молодой человек, Руперт Сент-Леджер, неожиданно получает огромное наследство от своего дяди по материнской линии. Но для вступления в наследство ему необходимо выполнить несколько «странных» условий. Он должен прожить в загадочной стране – Синегории в течении полутора лет. И не просто провести там положенное условиями время, а принять деятельное участие в развитии страны и ее борьбе с враждебно настроенными соседями.

После прибытия Руперт осматривает и обустраивает свой замок Виссарион, знакомится с народом, изучает обычаи страны. В одну из ночей к нему приходит девушка, облаченная в белый саван, которая просит его пустить согреться. Утром под крик петуха она вскакивает и, ничего не объяснив, скрывается. А мысли Руперта занимает только один вопрос: «Кто она? Вампир, нежить или призрак…»

Предисловие

Роман «Леди в саване» повторяет некоторые основные мотивы более знаменитого «Дракулы», но, конечно, уступает раннему роману, если речь идет об успехе у читателей. («Дракулу» критика не оценила сразу после публикации, хотя роман был бестселлером; за прошедшие же годы, благодаря голливудским экранизациям, сделавшим его знаменитым, «Дракула» постоянно переиздается.) Роман 1909 г. не столь ужасает, потому что в нем рассказывается не о вторжении, а о квазиколониальной затее. Зло угрожает не благополучной родной Англии, но живущему в окружении первозданной природы дикому народу, который, похоже, нуждается в цивилизующем воздействии Западной Европы. Подобно более ранней книге, роман «Леди в саване» тоже оформлен в виде писем и дневниковых записей; в нем тоже проясняется смысл мужского героизма, а Руперт Сент-Леджер хорошо вписывается как в современный мир (в качестве развязки изображается невероятный для 1909 г. полёт, совершаемый на аэроплане), так и в мир традиционных мужских ценностей (он высок – 6 футов 7 дюймов, – красив и силен, как то и пристало «настоящему» герою). География романа «Леди в саване» напомнит читателям о «Дракуле», потому что действие происходит в Восточной Европе, где-то между Грецией, Албанией и Турцией – в месте, вообще-то не существующем на реальной карте Европы, лишь по видимости в европейском краю, на самом же деле в краю экзотическом, странном и чуждом законов.

Наконец, в обоих романах присутствует, конечно же, тема столкновения реального и сверхъестественного миров. Леди, которую видят плывущей в гробу и облаченной в саван, в прологе должна предстать вампирическим образом, одной из неупокоившихся мятущихся душ, столь обычных, как следует из романа «Дракула», в Восточной Европе. Именно так воспринимает Руперт ее появление, когда она стучит в окно его спальни, в полночь оказавшись возле его замка. Тетка героя, грозная шотландка мисс Джанет Макелпи, обладает даром ясновидения, которым всегда пользуется в благих целях. В своих грезах в замке она провидит бракосочетание племянника с вампиром – безмолвную полуночную церемонию. Но верно ли она истолковывает знаки? Можно ли доверять ее толкованиям? В конце концов, мисс Макелпи носит имя водяного из шотландского фольклора, келпи, являющегося в образе лошади и заманивающего ничего не ведающих туда, где их ждет погибель. Больше того, о самом герое, Руперте Сент-Леджере, мы впервые узнаем из дневника его кузена, и если родственник его прав, то и самого героя есть в чем упрекнуть. Перед нами роман наслаивающихся толкований, где все не так, как представляется, и читатели, подобно персонажам романа, постоянно рискуют неверно оценить ситуацию, в которой оказываются по воле автора.

Экзотические места отсутствующей на картах страны Синегории, молчаливый и недоверчивый ее народ, грозный замок, унаследованный Рупертом, – все нагнетает атмосферу зла и предвещает несчастье. И однако, в конечном счете это история любви, счастливой любви вопреки непреодолимым, как кажется, препятствиям, а завершается она волнующим приключением, которое напоминает как романы Г. Райдера Хаггарда или Жюля Верна, так и более раннюю книгу самого Стокера.

Рут Роббинз, Лутонский университет

Из «Журнала оккультизма», 1907 год, середина января

С Адриатики пришла странная весть. В ночь на 9-е, когда «Виктория», судно пароходной компании «Италия», проходило почти в полночь вблизи берегов Синегории, мимо пункта, известного под названием Иванова Пика, внимание капитана, находившегося в то время на капитанском мостике, впередсмотрящий привлек к крохотному огоньку, который держался возле береговой линии. У многих плавающих в южных водах судов заведено в хорошую погоду идти мимо Ивановой Пики, потому что там глубоко, нет сильного течения и выступающих из моря скал. Несколько лет назад капитаны местных пароходов обычно так близко прижимались здесь к берегу, что получили уведомление от компании Ллойда: в подобных условиях любой несчастный случай не будет рассматриваться как страховой, т. е. включенный в перечень морских рисков. Капитан Миролани из числа тех, кто обходит мыс на значительном расстоянии, однако, оповещенный о названном обстоятельстве, капитан счел за благо расследовать его, допуская, что кто-то терпит бедствие. Поэтому он приказал убавить скорость и стал осторожно продвигаться к берегу. На мостике к капитану присоединились два его помощника, синьоры Фаламано и Дестилья, а также один из пассажиров, находившийся на борту судна мистер Питер Колфилд, чьи сообщения о сверхъестественных явлениях, отмеченных в уединенных местах земли, хорошо знакомы читателям «Журнала оккультизма». Мистер Колфилд направил нам письменный отчет о странном происшествии, удостоверенный подписями капитана Миролани и других упомянутых джентльменов.

«…Была без одиннадцати минут полночь в субботу, 9-го января 1907 г., когда я увидел странное зрелище у мыса, известного как Иванова Пика, что в Синегории. Ночь была ясная, я стоял на носу корабля, где видимость была превосходной. Мы находились на некотором расстоянии от Ивановой Пики, пересекая с севера на юг широкую бухту, в которую и выдавался мыс. Капитан судна Миролани, осмотрительный мореход, в своих плаваниях всегда далеко обходил эту бухту, на которую наложен запрет Ллойдом. Но когда он разглядел в лунном свете вдали крохотную женскую фигуру в белом, несомую неведомым течением в маленькой лодке, на носу которой мерцал слабый свет (напомнивший мне о блуждающем – кладбищенском – огоньке!), капитан решил, что это, должно быть, потерпевшая бедствие, и осторожно повел судно в том направлении. На мостике с ним были и два его помощника – синьоры Фаламано и Дестилья. Все трое, как и я, видели это. Остальных членов экипажа и пассажиров не было на палубе. Когда мы приблизились, истинная природа этого стала мне ясна, но моряки, казалось, до последнего момента пребывали в неведении, чему, в конце концов, не стоит удивляться. Ни один из них не имел ни знаний об оккультном, ни опыта столкновения с оккультным, в то время как я уже более тридцати лет изучаю этот предмет и обыскал весь земной шар, расследуя до мелочей случаи упоминания о сверхъестественных явлениях. Когда по действиям моряков я догадался об их неведении в отношении того, что для меня было уже очевидно, я остерегся просвещать их, опасаясь, что в результате судно сменит курс прежде, чем я сумею провести внимательный осмотр. Все обернулось по моему желанию или почти что так, как вы заключите из дальнейшего рассказа. Я находился на носу и поэтому имел лучший обзор по сравнению с моряками на мостике. Вскоре я разглядел, что лодка, с самого начала удивлявшая своей формой, была не чем иным, как гробом, а стоявшая в нем женщина была облачена в саван. Она стояла спиной к нам и явно не слышала, как мы приближались. Мы двигались медленно, паровые машины работали почти бесшумно, и едва ли шла рябь по воде, когда наш форштевень разрезал ее темную гладь. Неожиданно с мостика раздался дикий крик – итальянцы столь эмоциональны; хриплые команды понеслись в сторону рулевого, в машинном отделении ударил колокол. Будто в один миг судно развернулось правым бортом, на полную мощь заработали паровые машины, и никто опомниться не успел, как «Виктория» оставила привидение далеко позади. Последнее, что я увидел мельком, было белое лицо с черными горящими глазами, когда фигура опускалась в гроб, а точнее, рассеивалась, как туман или дым под порывом ветра».

Книга I. ЗАВЕЩАНИЕ РОДЖЕРА МЕЛТОНА

Чтение завещания Роджера Мелтона и все, что последовало за этим

Отчет, составленный Эрнстом Роджером Хэлбардом Мелтоном, изучающим правоведение в Иннер-Темпл ^[85] старшим сыном Эрнста Хэлбарда Мелтона, старшего сына Эрнста Мелтона, являвшегося старшим братом упомянутого Роджера Мелтона и его ближайшим родственником.

Считаю, по меньшей мере будет полезно, а возможно, и необходимо располагать подробным свидетельством обо всем имеющем отношение к завещанию моего скончавшегося двоюродного деда Роджера Мелтона.

С этой целью позвольте мне назвать его родственников и пояснить их род занятий и особенности характера каждого. Мой отец, Эрнст Хэлбард Мелтон, был единственным сыном Эрнста Мелтона, старшего сына сэра Джеффри Хэлбарда Мелтона из Хамкрофта, мирового судьи в графстве Сэлоп^[86] и одно время шерифа-судьи. Мой прадед, сэр Джеффри, унаследовал небольшое имение от своего отца Роджера Мелтона. Тогда, между прочим, наша фамилия писалась «Милтон», но мой прапрадед изменил ее написание, поскольку был человек практичный, не склонный к сентиментальности и опасался, как бы окружающие не спутали его с родственниками, носившими фамилию радикала Милтона, поэта и в некотором смысле должностного лица при Кромвеле; мы же были консерваторами. Тот самый практицизм, побудивший его изменить написание фамилии, подтолкнул прапрадеда заняться практической деятельностью. Поэтому, еще будучи молодым, он сделался дубильщиком и кожевником. В интересах дела он использовал пруды и ручьи, а также дубовый лес – все, чем было богато его поместье, Торраби, в графстве Суффолк. Прапрадед очень преуспел в своем деле и нажил значительное состояние, часть которого он потратил на приобретение поместья в графстве Шропшир, затем закрепленного им за наследниками; прямым наследником сего поместья я как старший сын и являюсь.

У сэра Джеффри помимо сына, ставшего моим дедом, было еще трое сыновей и дочь, родившаяся через двадцать лет после младшего из ее братьев. Сыновьями его были: Джеффри, умерший бездетным, а точнее, убитый во время восстания сипаев в Мируте в 1857 г.^[87], когда он, не будучи военным, поднял меч, чтобы защитить свою жизнь; Роджер (о котором я вскоре расскажу) и Джон, умерший, как и Джеффри, бездетным. Из пятерых потомков сэра Джеффри, таким образом, следует учитывать только троих: моего деда, имевшего троих детей, двое из которых, сын и дочь, умерли в юные годы, оставив деду единственным наследником моего отца Роджера и Пейшенс. Пейшенс, родившаяся в 1858 г., вышла замуж за ирландца, носившего фамилию Селленджер, – так обычно произносилась фамилия Сент-Леджер, которую писали «Сент-Леджер», причем последующие поколения вернулись к старому написанию. Это был беспутный, бесшабашный человек, капитан уланского полка, впрочем, человек, не лишенный отваги, – он заслужил Крест Виктории^[88] в битве при Амоафуле в одной из англо-ашантийских войн.^[89] Но, боюсь, ему недоставало серьезности и требующей упорства цели, которые, как говаривал мой отец, всегда отличали представителей нашей фамилии. Он промотал почти все родовое имущество, пусть и не столь значительное, и, если бы не скромное наследство моей двоюродной бабки, закончил бы свои дни, останься он жив, в относительной бедности. В относительной – не в полной, ведь Мелтоны, люди весьма гордые, не потерпели бы обедневшую ветвь фамилии. Нас бедность не заботит – никого из нас.

К счастью, у моей двоюродной бабки Пейшенс был только один ребенок, и преждевременная кончина капитана Сент-Леджера, как я предпочитаю именовать его, не позволила ей иметь других детей. Она не вышла замуж вторично, хотя моя бабушка неоднократно пыталась устроить ее брак. Она всегда была, как мне говорили, высокомерной, непреклонной особой, не внимавшей мудрости тех, кто превосходил ее. Единственный сын ее унаследовал характер скорее отца, нежели наш – нашей фамилии. Он был бродяга в душе, перекати-поле, в школе всегда участвовал в потасовках, всегда стремился совершить что-то нелепое. Мой отец как глава рода и будучи на восемнадцать лет старше не раз пытался вразумить его, но извращенный дух его и дерзкий нрав вынудили моего отца прекратить всякие попытки исправить неисправимое. Я слышал от отца, что тот иногда угрожал его жизни. Ужасный характер то был, вот уж поистине человек, не ведающий о почтительности. Никто, даже мой отец, не имел на него влияния – благотворного влияния, я хочу сказать, – кроме разве его матери, принадлежавшей к нашему роду, и еще одной женщины, которая жила с ними в качестве гувернантки: он называл ее «тетей». Вот как она появилась там. У капитана Сент-Леджера был младший брат, опрометчиво заключивший брак с некоей шотландской девицей, когда оба они были очень молоды. Им не на что было жить, кроме как на подачки от безрассудного улана, ведь молодого супруга можно было назвать нищим, а молодая супруга и вообще была «голой» – а это, как я думаю, грубый шотландский намек на отсутствие денег. Сия женщина, впрочем, думаю, была из древнего и почтенного рода, но разорившегося, так сказать, хотя вряд ли уместно употреблять это выражение применительно к роду или лицу, которые не могли ничего растратить, потому что им нечего было тратить! Радовало уже то, что Макелпи – так звучала девичья фамилия миссис Сент-Леджер – были достойным родом, по крайней мере, что касается битв. Слишком унизительно для нашей фамилии было бы породниться, даже по женской линии, с фамилией одновременно и бедной, и не пользующейся уважением. Одни битвы, однако, я думаю, не составят род. На воинах свет клином не сошелся, хотя они убеждены, что это так. В нашем роду были мужчины-воины, но я не слышал, чтобы хоть кто-то из них сражался из желания сражаться. Миссис Сент-Леджер имела сестру: к счастью, в семье было только двое детей, иначе всех их пришлось бы содержать на наши деньги.

Мистер Сент-Леджер, бывший всего лишь младшим офицером, погиб в битве при Майванде^[90], и вдова его осталась действительно нищей. К счастью, она умерла – сестра ее пустила молву, что от потрясения и горя, – умерла прежде, чем дать жизнь ребенку, которого она носила. Все это случилось, когда мой кузен, а точнее, кузен моего отца и мой двоюродный дядя был еще совсем мал. Его мать послала за мисс Макелпи, свояченицей мужнина брата, приглашая ее под свой кров, на что та согласилась – ведь у нищих нет выбора – и стала воспитательницей юного Сент-Леджера.

Помню, мой отец однажды наградил меня совереном за мою остроумную шутку по ее адресу. Я был тогда еще маленьким мальчиком, но у нас в роду все смышлены с пеленок, к тому же отец как раз рассказывал мне о семействе Сент-Леджер. Моя семья, конечно же, не виделась ни с кем из них после смерти капитана Сент-Леджера – круг, к которому принадлежали мы, пренебрегал бедными родственниками. Отец как раз объяснял мне, кто такая мисс Макелпи. Что-то вроде бонны. Миссис Сент-Леджер как-то сообщила ему, что та помогала ей воспитывать ее ребенка.

– Тогда, отец, – заметил я, – если уж она помогала воспитывать ребенка, ей следовало бы называться мисс Мактресни.

Когда моему двоюродному дяде Руперту было двенадцать, его мать умерла, и он больше года горевал о ней. Мисс Мактресни все это время оставалась при нем. Покинула бы она его, как же! Женщины такого сорта не пойдут в богадельню, если могут избежать этого. Мой отец как глава рода был, конечно же, одним из попечителей согласно завещанию, а дядя Руперта Роджер, брат покойной, – другим. Третьим попечителем был генерал Макелпи, обедневший шотландский лэрд, владевший немалым количеством мало пригодной земли в Круме, в графстве Росс.^[91] Помню, как я получил от отца новенькую купюру в десять фунтов – когда перебил его за рассказом о недальновидном младшем Сент-Леджере, заметив, что тот ошибся в отношении земли. Из прежде слышанного мною о поместье Макелпи я заключил, что эта земля производит одну вещь, и на вопрос отца: «Какую?» – я ответил: «Закладные!» Отец, как я знал, незадолго перед тем скупил их предостаточно и по «убийственной цене», пользуясь выражением моего приятеля по колледжу, приехавшего из Чикаго. Когда я высказал недоумение и поинтересовался у отца, зачем вообще их покупать, а также спросил, какое из родовых имений унаследую я сам, отец дал мне ответ, который я никогда не забуду.

– Я сделал это для того, чтобы держать в подчинении храброго генерала в случае, если он когда-нибудь вздумает причинить нам беспокойство. И уж если дела у нас пойдут не лучшим образом, то Крум – отличное место для тетеревов и оленей!

Мой отец был прозорлив, как то и пристало мужчинам.

Когда моим кузеном – впредь в этом отчете я стану называть его «кузеном», дабы возможные недоброжелатели, которые будут читать отчет, не подумали, будто я намерен насмешничать над Рупертом Сент-Леджером из-за его несколько скромного положения и подчеркивать Рупертово, на самом деле отдаленное родство с нашей фамилией, – когда моим кузеном овладело желание совершить чудовищную глупость – а иначе и не назвать замысленную им финансовую операцию, – он обратился по этому поводу к моему отцу и явился к нам, в наше поместье Хамкрофт, в неурочный час, без позволения, не обнаружив вежливости даже настолько, чтобы предупредить о своем приезде. Мне тогда было всего лет шесть, но я не мог не отметить его жалкого вида. Был он запылен и взъерошен. Узрев его, мой отец – а я вошел в кабинет отца вместе с ним, – ужаснулся и воскликнул:

– Боже милостивый!

Отец был еще больше ошеломлен, когда молодой человек в ответ на его приветствие без смущения подтвердил, что путешествовал третьим классом. Разумеется, все в нашем семействе ездили первым классом, и только слуги – вторым. Отец по-настоящему разгневался, когда услышал, что наш родственник проделал путь от станции до имения пешком.

– Какое зрелище для моих арендаторов и лавочников! Увидеть моего… моего родственника, пусть и дальнего, влачащегося пыльной дорогой, будто бродяга, к моему поместью! А ведь ко мне две мили и пригорок! Неудивительно, что вы грязны и дерзки.

Руперт – здесь я никак не могу назвать его «кузеном» – проявил чудовищную грубость в отношении моего отца.

– Я шел пешком, сэр, потому что не имею денег; но, уверяю вас, я не думал нанести вам оскорбление. Просто я пришел сюда просить вашего совета и поддержки – и не потому, что вы важное лицо и ваша аллея, ведущая к дому, длинна на мою беду, но потому лишь, что вы один из моих попечителей.

– Ваших попечителей, сэр?! – воскликнул отец, пресекая эту речь. – Ваших попечителей?..

– Простите, сэр, – произнес он вполне спокойно, – я имел в виду попечительство согласно завещанию моей покойной матери.

– И что же, позвольте спросить, – проговорил отец, – вы хотите получить в качестве совета от одного из попечителей согласно завещанию?

Руперт сильно покраснел и собирался надерзить – я видел это по выражению его лица, – но вовремя остановился и произнес тем же мягким тоном:

– Я хотел бы получить ваш совет, сэр, в отношении того, как наилучшим образом осуществить нечто, что я желаю осуществить, но, будучи несовершеннолетним, не имею возможности осуществить самостоятельно. Это должно быть сделано через посредство попечителей согласно завещанию.

– И в чем вы добиваетесь поддержки? – поинтересовался отец, опуская руку в карман. Мне известно значение этого жеста по опыту моих обращений к отцу.

– Поддержка, в которой я нуждаюсь, – сделавшись пунцовым, проговорил Руперт, – поддержка от моих… от попечителей касается того, что мне хочется осуществить.

– И что же это? – спросил отец.

– Мне бы хотелось, сэр, передать моей тете Джанет…

Отец, явно не забывший мою остроту, перебил его:

– Мисс Мактресни?

Руперт побагровел, а я отвернулся: мне не хотелось, чтобы он видел мою ухмылку. Он спокойно продолжил:

– Макелпи, сэр! Мисс Джанет Макелпи, моей тете, которая всегда была добра ко мне и которую любила моя мать… Я хочу передать ей деньги, завещанные мне покойной матерью.

Отец вряд ли желал, чтобы дело принимало столь серьезный оборот, а он видел, что в глазах Руперта блестели пока не пролившиеся слезы, и поэтому, немного помолчав, произнес с наигранным, как я знал, возмущением:

– Неужели вы так быстро позабыли о своей матери, Руперт, что хотите освободиться от ее последнего дара, предназначенного вам?

Руперт, в то время сидевший, вскочил и встал напротив отца, сжав кулаки. Теперь он был совершенно бел, а глаза его горели таким огнем, что я опасался, как бы он не причинил вреда моему отцу. Руперт заговорил не своим голосом – слишком сильным и низким для него.

– Сэр! – проревел он.

Наверное, будь я писателем – кем, благодарение Богу, не являюсь, ведь у меня нет нужды предаваться этому низкому занятию, – я бы употребил слово «прогрохотал»: слово «прогрохотал» длиннее, чем «проревел», и, разумеется, скорее принесет автору пенни, который он получает за строку.

Мой отец тоже побледнел и стоял, не шелохнувшись. Руперт смотрел на него в упор с полминуты – тогда мне казалось, намного дольше, – но вдруг улыбнулся и, вновь садясь, сказал:

– Простите. Но, конечно же, вы не понимаете подобных вещей. – И он продолжал говорить, не оставляя отцу возможности вставить хоть слово: – Давайте вернемся к делу. Поскольку вы, кажется, не поняли меня, позвольте пояснить, что моя просьба обусловлена именно тем, что я помню о матери. Я помню желание моей покойной матери видеть тетю Джанет счастливой, и я хотел бы поступить так, как поступила бы моя мать.

– Тетя Джанет? – ухмыльнулся отец, потешаясь над его неведением. – Она вам не тетя. Даже сестру ее, бывшую замужем за вашим дядей, называли вашей тетей из чистой любезности.