Текст книги "Портрет незнакомца. Сочинения"

Автор книги: Борис Вахтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 55 страниц)

К сожалению, и это рассуждение не облегчает наше положение и не позволяет нам отсидеться на скамейке для запасных игроков, так как мы должны действовать, и если основное деяние совершат до того, как мы к нему приготовимся, то это все-таки не меняет того направления к этому деянию, по которому мы движемся.

Что же это за деяние?

Точно ответить невозможно, но суть деяния ясна – это освобождение некоей космической большой энергии, которая не могла бы преобразоваться без вмешательства такой своеобразной силы, как человечество. Природа, породив из своих недр мыслящее существо, то есть существо, способное воспроизводить мир и себя самое в воображении, самим фактом этого рождения уже определила функциональность существа, его место в движении природы, а именно, такое преобразование энергии, которое в данной части Вселенной иначе осуществиться не может. Это мыслящее существо, этот раб природы, ее целесообразный инструмент, необходимая часть ее механизма так же не властно в своей родовой судьбе, как и неживая природа. Люди также неотвратимо движутся к своей цели (результату), к своему полному освобождению от рабства, к своей полной гибели, как неумолимо движется время. Они рабочие природы, сила природы – такая же, как сила тяготения, как электромагнитные поля, как галактические движения – не в результате божественного промысла или сознательного акта природы, а просто потому, что они – сама природа, точнее органически входящая в нее часть.

Это рабство скрыто, скрыто свободой. Помнишь? «Свобода – это осознанная необходимость». Ибо человек только тогда ощущает свободу, когда его сила вливается в природную целесообразность человеческого бытия. Только тогда он является самим собой, т. е. таким, каким создала его природа, только тогда он совершенно свободен и только тогда он полностью раб.

И общество в целом, как бы ни казалось оно непохожим на другие природные явления, как бы человек в своей антропоцентристской гордыне ни противопоставлял его окружающему миру, ища особенного в его деятельности, однако тоже не что иное, как особая частица природы, как одна из форм бытия.

Были люди, которые говорили громогласное «да!» порядку мироздания, и были такие, которые не менее громогласно провозглашали «нет!».

И «да!» и «нет!» тонули в потоке бытия, ибо бывали провозглашены, ибо вступали в ход вещей – как сила движущая или как сила трения, но вступали.

Провозглашали бессмысленность философии и наоборот, восхваляли ее, ища в ней или в религии спасительной соломинки; говорили, что время жестоко и тупо в своей необратимости и наоборот, что оно свято и мудро; говорили, что надо так и что так – не надо. Но все эти мысли и слова, все извороты мыслей и слов, все вызванные ими действия этих актеров, смотрящих свой собственный спектакль, тонули в потоке бытия, движущемся к независимой от нас цели.

Куда ни кинься в этом потоке – твое движение пойдет на пользу необходимости, ибо имя этому движению – человеческая деятельность, и нет в нем ничего, что не было бы человеческим, и тебе не вырваться из меридиановой сети.

Письмо седьмое. Счастлив неродившийся

В истории были случаи, когда крайние пессимисты кончали с собой – так, философ Майнлендер видел в самоубийстве освобождение и мечтал, что все человечество последует за ним, когда он в тридцать пять лет в полном согласии с теорией своей покончил самоубийством. Такое «решение» проблемы, может быть очень достойное в отдельно взятом случае, годится для отдельного человека, но человечество таким путем уничтожиться не может, оно будет существовать и действовать вкупе со всеми своими проблемами. Знание этого делает самоубийство по причине «космического пессимизма» актом печальным и смешным одновременно и предприятием сугубо личным. Эта рабская деятельность имеет, как уже было сказано, ясную направленность – выработку энергии. Переводя это понятие на язык современного знания, можно сказать, что человечество занимает в природе совершенно определенное место: оно противостоит энтропии, то есть хаосу. Напомню вкратце, что это такое. Если вы возьмете в руку холодный предмет, то он нагреется: температура руки и предмета уравняется, взаимодействие энергий прекратится, а с ним прекратится различие энергетических состояний и система закономерностей, регулирующих это взаимодействие. Это происходит со всеми телами в мироздании – в силу естественных причин тепловая энергия передается от объектов с высоким ее уровнем к объектам с низким уровнем, температура вселенной выравнивается, и когда этот процесс закончится, тепловая смерть вселенной приведет к полному прекращению действующих закономерностей и к ликвидации порядка. В этом безжизненном хаосе не будет происходить ничего нового, и, более того, хаос будет лишен каких бы то ни было шансов выйти из своего состояния, так как он нуждается для этого в толчке извне, а в этом «вне» останется разве что Господь Бог.

Но это очень далекая перспектива, пока мы не наблюдаем последних стадий существования вселенной; более того, мы живем в таком районе вечности, где организация и порядок возрастают наряду с возрастанием энергетического разнообразия под действием некоей природной силы, именуемой человечеством.

Подробнее об этой упорядочивающей деятельности людей пишет Н. Винер. Мы не только живем на островке уменьшающейся энтропии, говорит он, «мы сами составляем островок уменьшающейся энтропии».

А где у нас гарантия, спросишь ты, что картина мира, нарисованная нам учеными, все эти энтропии, вселенные, энергии и галактики, хоть в какой-то степени соответствуют реальному миру? Где гарантии, что часть, причем сугубо крошечная, каковой является человечество по отношению к природе, эта малюсенькая клеточка, заключенная в примитивную скорлупу трех измерений, поняла целое? Наконец, нет никакого препятствия с самой что ни на есть материалистической точки зрения предположить, что вся видимая нами и столь очевидно расширяющаяся вселенная – всего-навсего некий дымок супергигантского разумного существа, если и в образах сохранять наши антропоцентристские претензии. Я не говорю уже о более сложных существах, которых можно предположить и даже представить себе в воображении.

Этим возражением, при всей его очевидности и легкости, тем не менее можно пренебречь. Во-первых, если исследование остается в рамках проверенных фактов и основательной системы теорий, то не я должен заботиться о гарантиях и доказательствах, а возражающий либо сомневающийся. Ибо если ты ничего не можешь противопоставить фактам и теориям, то твои сомнения или убеждения – акт веры, и нет у тебя права критиковать знание. Во-первых, признавая человечество сугубо крошечным, скептик должен согласиться, что он знает, по крайней мере, это. А если он признает этот элемент знания, то какие причины мешают ему признать и следующие элементы? Что касается некоего суперсущества, то, к сожалению (да – да, к очень большому сожалению), никаких следов его существования пока не обнаружено, а само представление о нем настолько антропоцентристское, что скорее всего это существо – создание человеческое, нежели природное.

От мысли об организующем характере человеческой деятельности Винер, естественно, приходит к идее гибели человечества. Его рассуждения на эту тему несколько наивны и поверхностны, но их стоит привести, чтобы показать, как сейчас в уме ученых слова «человечество» и «будущее» почти мгновенно рождают слово «гибель», правда иногда с вопросительным знаком.

«Для тех, – пишет Винер, – кому известен чрезвычайно ограниченный диапазон физических условий, при которых могут происходит химические реакции, необходимые для жизни в известных нам формах, вывод, что тому счастливому случаю, который обеспечивает продолжение жизни на земле в любой форме, даже без ограничения ее форм чем-нибудь подобным человеческой жизни, придет полный и ужасный конец, представляется само собой разумеющимся выводом. Все же нам, возможно, удастся придать нашим ценностям такую форму, чтобы этот преходящий случай существования жизни, а также этот еще более преходящий случай существования человека, несмотря на их мимолетный характер, можно было бы рассматривать в качестве имеющих всеобъемлющее значение».

«Мы в самом прямом смысле являемся терпящими кораблекрушение пассажирами на обреченной планете».

К таким представлениям неизбежно должен прийти ученый, рассматривающий мир как сумму различных условий и взаимодействий, но исключивший человека из этих самых «физико-химических сил», то есть из природы. Введя представление о максимуме энтропии, об этом абсолютном хаосе, он почему-то не подумал о максимуме антиэнтропии, хотя действие в природе второго закона термодинамики не более очевидно для наблюдателя, чем организующая деятельность рода человеческого. Тогда образ терпящих кораблекрушение пассажиров на обреченной планете, образ человека во власти враждебной стихии сменился бы образом иным, например медленно растущего в океане кораллового рифа, который в определенный момент своего роста способен самовоспламениться с невероятной силой; или образом медленного нейтрона, движущегося к тому неведомому ядру, которое он призван расщепить.

Английский физик Джордж Томпсон пишет так:

«Последние три столетия ознаменовались таким ростом могущества человека над окружающей его средой, какого не наблюдалось ни в одну эпоху в прошлом. Невозможно пройти мимо вопроса: как долго это будет продолжаться? Будут ли эти, по-видимому, непрерывно нарастающие темпы материального прогресса убыстряться и впредь или же они снизятся и достигнут устойчивого уровня гораздо более медленного прогресса? Или же они окончатся катастрофой и эпохой темноты?»

Американский астроном Хорлоу Шенли пишет так: «…человеку, по всей вероятности, гарантировано будущее – ему не угрожают ни звезды, ни климат, ни микробы. Но подождите! Я не сказал о реальной опасности, а она жестока и зловеща. Каждый в наши дни согласится с этим. Опасность кроется в самом человеке. Он свой самый злейший враг. Он создает орудия и изучает методы, с помощью которых можно в короткий срок полностью стереть с лица Земли род человеческий».

Чем управляется человечество? Есть ли хоть какие-нибудь свидетельства, что деятельность его разумна, а не стихийна? Покажите мне эти свидетельства, будьте добры. Покажите, что мы разумно и для самих себя устраиваем свою жизнь. Мы располосовали землю границами, мы не способны – никто, кроме немногих – понять, что мы одно целое, что у нас общая судьба; нам мало границ – мы дробимся и делимся внутри этих границ по всем мыслимым и немыслимым различиям; богатые и бедные, умные и глупые, добрые и злые, взрослые и дети, мужчины и женщины, верующие в бога и неверующие, блондины и брюнеты, управляющие и управляемые, штатские и военные, лысые и волосатые, усатые и бородатые, торговцы и врачи, красивые и некрасивые – миллионы различных, больших и малых каст, слоев, групп и обществ, клубов и семейств, родственников и единомышленников. Ничто не управляет нами, кроме нашей природы, обусловленной матерью-прародительницей, из чрева которой мы вылупились с нашими бесчисленными страстями, матерью, имя которой – все сущее. Именно страсти наши заставляют нас прыгать и скакать и вертеть колесо жизни своими бессистемными действиями. Прыгайте, люди, прыгайте. Иллюзия – что жить становится лучше. Иллюзия, что мы становимся лучше, Иллюзия, что мы становимся свободнее.

Свободнее! Хе! Работать, работать, иначе ценность твоя равна нулю. Включайся поскорее да поактивнее в работу остальных, иначе ты сдохнешь с голоду, иначе ты никому не нужен, иначе общество исторгнет тебя. Ты можешь, конечно, лично увильнуть – значит, другой будет работать за тебя, и другой не простит тебе твоей свободы. Думай, думай, что это для тебя и тебе подобных, но не забывай, что энергии становится все больше и больше, что ты расковыриваешь землю, на которой ты живешь, портишь ее водоемы и почвы, ее леса и зверей, тревожишь ее недра и истощаешь их, что ты, не сумев использовать себе на благо свою планету, уже помчался в космос, сначала воспроизведя космические процессы, когда осуществил термоядерную реакцию, а затем и собственной персоной покинув испакощенную планету. Чем же кончится этот безумный танец людей? Какой идеал рисуется им в ткани иллюзий и что он значит на самом деле?

Едва человечество научилось писать, оно стало писать про идеал – про золотой век, рай, нирвану, абсолютное счастливое общество, лучезарные дали, царство мира и справедливости.

Этот идеал всегда отличался странным свойством – его никогда не достигало общество. Более того, оно даже близко к нему не подходило. Это вечное послезавтра все же не надоело людям. Они продолжают тешить себя надеждами и упованиями.

Это мечта о полном отдыхе.

Это мечта об исчезновении своей особности, отличности от природы.

Это утомление части из-за отделенности от целого.

Это стремление слиться с целым.

Это мечта о смерти.

Видишь, Борис Борисович, куда я привел тебя снова – с помощью логики? И не кажется ли тебе, что я тем самым покусился на русский идеал – на самое это всемирное братство и счастье людей? Вот до чего доводит игра ума, а? Тебе это, конечно, противно, такие вот разнузданности ума тебе не по душе, ты же писал, что интеллект обанкротился, ты Иоанна Дамаскина любишь, ты самого Фауста считаешь ветряной мельницей, а соль земли для тебя – Дон Кихот и князь этот юродивый Мышкин, ты и Льва Толстого считаешь довольно-таки ограниченным и неумным. Я помню, что ты написал о Льве Толстом, помню! И все-таки подумай над моими словами, подумай. Не совсем же я неинтересный собеседник, не все же мне на тебя работать над китайскими текстами, да сочинять киносценарии! Как работа тебе не по душе – ты на меня ее перекладываешь.

А эти письма – от меня к тебе? Кто пишет, в конце концов? Я или ты? Просто вижу, как ты усмехаешься. Хорошая у тебя улыбка, лучше, чем у меня.

Еще немного потерпи – я не могу не поговорить еще о третьем отношении. Чуть-чуть. Кратко. Почти в тезисах.

Письмо восьмое. Снова отрывочное и клочковатое

Я устал писать тебе о третьем отношении, а ты, наверно, устал читать. Сейчас я просто расскажу тебе кое-что бессвязное, этакие отрывки, а не последовательные вещи. Может, они и не связаны совсем с предыдущим, но мне интересно тебе это рассказать. Смотри на них, как на брызги, на всплески, поднятые предыдущими письмами.

Как пришел человек к идее бога-создателя?

Предположим, что «человеческое вещество» выполняет во вселенной роль Балды, который мутил веревкой море. Определенное количество «мыслящих идиотов» поднимает волну, которая губит их, а другая порция человеков в другой части вселенной, взбаламученной предыдущей порцией, разгоняет волну еще выше, и так далее, и эти человеческие «самопожертвования» гонят и гонят волну все выше по трубе мироздания.

Тогда творцом-создателем по отношению к данной порции людей выступает предыдущая порция, но именно в момент высшего напряжения своих сил, в момент достижения «идеала» – поднятия волны, в момент гибели. Стало быть человечество является богом для самого себя. Но о предыдущих порциях людей мы ничего не знаем, мы можем делать только предположения, которые решительно ничем не подкреплены. Тут такая еще пустота, что в ней легко строить любые миражи.

Но все-таки. Допустим другое – что человечество появилось в природе только единожды. И тут вывод, будет тот же – как творец, как верховное существо, как бог выступает в этом случае человечество само, достигшее своего идеала, в момент полного освобождения от природного рабства. Ибо именно в этот момент человечество выступит как верховная (высшая) сила природы, как сила творческая, созидающая. Предвосхищение этого и есть идея бога.

И вот что покажется тебе забавным – все или очень многое находит при этом объяснение: и идея искупительного страдания, и идея внешнего сходства человека и бога, и идея страшного суда, и триединство бога.

Человечество с материальной точки зрения в этом смысле – бог для самого себя, и поэтому нравственность может быть основана на третьем отношении – нравственно то, что способствует развитию человечества к смерти, а безнравственно – противодействие развитию. Онтология сливается с этикой. Можно, конечно, считать нравственным противодействие третьему отношению, а безнравственным – содействие. Мне это больше нравится, честно говоря, но и в этом случае онтология и этика соединяются, хотя и с другим знаком.

А с идеальной, духовной точки зрения как? Увы, так же. Вот о чем я подумал сейчас.

Кстати, что значит «сейчас»? Это попросту ничего не значит, если быть материалистом. Ведь на любом расстоянии свету требуется время, чтобы донести сведение, стадо быть, есть реально только прошедшее, а также некоторая протяженность, которая заменяет нам «сейчас». А вот для души есть только сейчас, сплошное сейчас – прошедшее и будущее одинаково для души сейчас. Отсюда – душа это то, что единственное в мире имеет сейчас. Для души третье отношение – плевать она хотела на него.

Как же это так получается, спросишь ты, что нравственность может быть и с одним знаком, и с противоположным? Что одно и то же может быть и добром, и злом – в зависимости от того, как мы условимся считать? Хорошенькая нравственность, скажешь ты. Если человек против третьего отношения, то одни понятия добра и зла. Если за – другие. Тут дело в выборе.

Выбор – это решение плюс действие. Обязательно плюс действие, иначе мы ничего не узнаем о выборе. По действиям мы можем судить о сделанном выборе.

Сам по себе выбор не связан с нравственностью или безнравственностью. Я говорю о том выборе, о котором только и имеет смысл говорить – в связи с третьим отношением. И в любой избранной системе нравственности можно быть последовательным, т. е. безгрешным. В конечном смысле, идеология это только маскировка выбора и связанной с ним выгоды. И в стремлении (самом стремлении) к выгоде еще нет зла. Зло начинается там, где это стремление маскируется идеологией. Это зло неизбежно, пока отсутствует понятие общечеловеческой выгоды в смысле избежать результатов третьего отношения. Добиться бессмертия. Обмануть природу. Понять, что отдельный человек равен человечеству. Что человечество тоже личность. Целый организм, еще не знающий, где у него мозг, душа, руки и ноги. Еще не увидавший себя в зеркале. Еще не совершивший грехопадения. Еще находящийся во чреве матери. Нравственность для личности уже создана христианством. Нравственность для суперличности, металичности, социоличности, для человечества как единого существа может родиться только из третьего отношения, чуть было не написал тебе из «вахтинианства». Мы избавимся от самого страшного греха – от убеждения других.

О чем ты пишешь, спросишь ты? Еще одно евангелие? Уж не злоупотребляешь ли ты этим словом? Нет, это не еще одно, это то же самое, то, ради которого столько страдала и мучилась русская мысль и русская плоть. Так что я совершенно последователен.

А как же любовь? – спросишь ты. Куда это ты дел любовь? Самую обычную, ту самую, которая есть дар божий? О ней – в следующем письме. Тем более, что есть уже некоторое утомление во мне и, боюсь, в тебе, от серьезных рассуждений. Пора отдохнуть на чем-то попроще. Когда-нибудь, когда будет время.

Письмо девятое. О любви

Сколько уж я тебе написал, а ты все молчишь, да так многозначительно, что я невольно вспоминаю твои слова насчет того, что в начале было не слово и не дело, а было в начале молчание. А у меня вот что-то много слов. Вот сейчас день, утром была для меня скука, ты не пустил меня никуда – ни к друзьям, ни к этой черненькой с кожей мулатки, ни выпить, и я сидел у стола и служил тебе, записывая то, что ты велел о непонятной еще тебе самому Белоглинке. Не знаю, как ты выпутаешься из этой истории, я решительно не улавливаю твоего замысла. Впрочем, ты никогда не считаешься со мной, а не зря ли? Ведь ты и сам еще не уловил замысла, я же тебя знаю, только вид делаешь, ты это любишь – влезать в работу, не зная заранее, куда она тебя заведет.

Хитрый ты, между прочим. По-хорошему хитрый, не обижайся, ты же знаешь, как я к тебе хорошо отношусь. Вот и сейчас меня взяло сомнение опять – я ли пишу тебе эти письма или ты их пишешь? Воспользовавшись мной? Ну, да бог с тобой. Я-то знаю, что это я тебе пишу. И в этом письме ты это сам сообразишь.

Мне почему-то кажется, ты прости за откровенность, что твои понятия о любви, все эти романтические бредни и туманы насчет Мадонны, красоты, верности и христианского брака, вся эта смесь из рыцаря бедного и «Песни без слов» Шумана, совсем-совсем не годятся для нашего столетия реалистической ясности и упрощения того, что столько тысячелетий считалось сложным. Вот я тебе расскажу кое-что из своего личного опыта и наблюдений. А ты подумай. Нельзя же, в самом деле, быть таким самоуверенным и считать обычных смертных существами низшего порядка, а их любовные взаимоотношения до тебя лично не касающимися.

И, конечно, ты уж прости, я не пощажу себя, иначе это не имеет смысла. Хватит тут притворяться. Самыми прямыми словами я тебе все выложу. Ты заметил, конечно, что даже такой матерый реалист, как Лев Толстой, все всегда пишущий точно и предметно (может, из-за отсутствия воображения), теряет всю свою предметность, когда дело доходит до любовных сцен. Стыдно читать, как он описывает первую случку Карениной и Вронского, просто стыдно, до того ничего нельзя себе представить ясно и понять. Как они лежали? Сколько раз он ее оплодотворил? И в каких положениях? Снял он с нее платье или только заголил самое необходимое у себя и у нее? Просто стыдно читать. Нет, тут или откровенно, или молчать.

Начну я все-таки с общего, с простого и известного. Редкий мужчина, а может, и вообще никакой не в силах прожить жизнь, не имея нескольких женщин, иногда многих и даже очень многих, и не то что не в силах прожить, а и не хочет так прожить. И редкая женщина не имеет нескольких, тоже иногда многих и многих мужчин. Сам сообрази – если у каждого мужчины несколько женщин, то неизбежно у каждой женщины – несколько, мужчин. Это математика. Так сказать, царствует в природе перекрестное опыление, и чем оно перекрестное, тем человеку приятнее. Но в прошлом этот известный факт вызывал гнев и возмущение почти невероятные как в мужчинах по отношению к женщинам, так и в женщинах по отношению к мужчинам. Каждый он хотел, видишь ли, чтобы каждая она была только его и больше ничья, но сам он при этом вовсе этой одной на практике не ограничивался, стараясь опылить как можно больше женского пола; а каждая она хотела, чтобы он был только ее, с другими бы не спал, хотя сама «грешила». На худой конец и он, и она согласны были, чтобы она и он были ничьи, если уж не их. А на этом отрыве теории от практики происходило и происходит до сих пор великое количество всяческих безобразий: там муж зарезал жену и любовника, себя, по существу, зарезал вместе со своей любовницей; там жена отравила мужа и любовницу; там мужчины подрались как петухи и друг друга прокололи, как свинью вертелом; там дети несчастны, там родители-старики переживают, там род на род идет войной, там еще какое-нибудь безобразие. А сколько несчастных семей! Подумать страшно, сколько страданий из-за этого несовпадения теории с практикой.

Первый раз я увидел любовь из окна. Мне было четырнадцать лет. Она лежала на деревянной крыше невысокого сарая и загорала. На ней не было ничего, кроме тоненькой и прозрачной тряпочки, зажатой ягодицами. Она лежала на белом полотенце и нестерпимо сияла на солнце. Ей было семнадцать. Она была прекрасна, ей необычайно шло быть голой.

К сожалению, загар быстро лег на ее кожу. Через два дня она больше не залезала на крышу.

Дни и ночи я вспоминал ее сияние. Подробности ее тела я не очень помнил, вернее, помнил, но недостаточно. Словно недосмотрел, не задержал в памяти необходимые черты. Не подошел поближе. И вот осталось сияние. И ничего больше.

Хуже всего было то, что она жила в соседней комнате этого деревянного окраинного домика. За тонкой стенкой. Это было хуже всего.

Я засыпал на правом боку, лицом к стенке.

Она была несомненно существо низшего порядка, когда была в одежде. Глуповата, простовата, цинична в речи. Ей ничего не стоило сказать грубое слово «задница». В ней не было ни интеллигентности, ни обаяния. В одетой. Мне, выросшему в другой среде, было стыдно, стыдно своего интереса к ней.

Но голая она была прекрасна, как Афродита. Прекраснее – она была живой и теплой.

Однажды, когда в доме не было никого, кроме ее старенькой бабки, она полезла в погреб. И вдруг позвала меня. Помочь ей.

По лесенке я спустился в погреб. Он был неглубок, но обширен. Темен.

Она попросила передвинуть бочку с капустой в углу. Небольшую бочку высотой мне по пояс. Я передвинул. Она полезла из погреба первая, я смотрел на ее ноги.

И я схватил ее за эти ноги и задержал. Она оглянулась, улыбнулась и снова спустилась вниз.

Я оглушенно стоял и ждал. Она взяла меня за руку повыше локтя и снова повела к бочке.

Ах, зачем я тебе это пишу все? Ведь ты помнишь подробности не хуже меня и тебе, наверно, скучно? Ты бы рассказал все это совсем не так, но и соврал бы, насочинял бы вокруг случившегося массу вещей, не правда ли?

Нет, я передумал. Я не стану сообщать тебе подробности. Я сделаю иначе, даже тон изменю снова на вполне серьезный, а то меня чуть было не увлекло в интересничанье и кривлянье, а ведь разговор у нас с тобой идет вполне серьезный. Я лучше поговорю с тобой о том, что меня действительно волнует.

Как и все остальные мужчины, я не остался однолюбом. Но я хотел им быть. И вот до сих пор я не могу понять – почему мне не удалось им быть?

Ты знаешь, что я никого не обманывал. Я просто находился во власти стихии. Спорить с ней значило что-то ломать в себе непоправимо, ломать свою природу, уничтожать себя. Я не смог. И – странно – во мне нет сожаления. В чем тут дело?

Может быть, человек бывает разный в разное время своей жизни? А может, порабощенные любовью, мы теряем ясность души и возможным считаем то, что в ясности для нас невозможно? А еще может – наши прошлые обязательства, наша прошлая любовь связывает нас и мы не можем и не умеем эту связь разорвать? Сколько может быть и никакой пока определенности. Задаю вопросы и не отвечаю, словно не знаю ответа.

Но я знаю ответы.

Ответ очень прост. Один тут ответ. Не несколько.

В отношениях мужчины и женщины хорошо и чисто все, что я – именно и только я – считаю хорошим и чистым. Здесь все дозволено, что я себе дозволил.

Вот ответ. Для меня. И только для меня. Он не годится для других – у них свои ответы.

Как это – все дозволено? И ложь, и обман, и подлость, что ли, тоже?

Нет подлости, нет обмана, нет лжи, когда два чистых тела имеют дело друг с другом. Нет ничего – только два тела, которым или хорошо – и тогда все хорошо и нравственно; или нехорошо – и тогда все плохо и безнравственно. А потом – потом остаются два человека со своими несовершенными характерами, заботами о хлебе насущном для себя и для близких, с работой, с понятиями собственности, с обидами, с резкостью и всеми прочими несовершенствами. Два человека, утопленных в паутине взаимоотношений, представлений, людей других, утопленных в мире. Только подышали свободно, как рыба в воде, на поверхности – и снова нечем дышать в бескислородном пространстве подводного, подпольного, подлого мира.

Вот куда я спасаюсь, когда мне невтерпеж без воздуха, когда мне невмочь без свободы. Любовь – это свобода, и в ней есть все: и тело, и дух, и здоровье, и нравственность, и твоя мечта о неземной красоте и красота земной природы. Какая глупость – любовь физическая и любовь платоническая, родство тел и родство душ. Все это половинки, неполнота, ущербность. И то, и то, целое и слитное, ничего нельзя убавить без крушения всего.

Вот что я ищу всю жизнь, день и ночь, каждый час и каждое мгновение, вот что я нахожу всю жизнь, хотя не каждый час и не каждое мгновение, нахожу всюду – и в нашей жизни, постепенно выздоравливающей от пуританизма, и желтом Китае, оцепеневшем от культурной революции, и в поездах, и в деревнях, и в небе, и в растениях, и в течении реки, и в крике электрички, и в шуме дождя, и в запахе цветов, и в шершавости песка на берегу, и в звездах. Везде, везде. И рядом со мной, как моя победа, во мне и вне ноет, живет и дышит моя свобода, и дверь в нее открыта, и за дверью стоит, улыбаясь и ожидая меня, моя любовь.

Здравствуй, моя любовь!

Письмо десятое. О стремлении и воплощении

Как трудно мне писать тебе письма, я уже просто устал из-за того, что ты ничего, ни звука, ни полслова мне не отвечаешь. Интересен ли я тебе, как корреспондент, как собеседник? Нужен ли я тебе в конце концов? Не только в качестве рикши, который таскает тебя по белу свету, в качестве кормильца, отправленного тобой на оброчные работы, не только в качестве этакого ящика, черт подери, который тебя вмещает, а в качестве ну хоть чуть-чуть равноправного тебе? Имею ли права? Могу ли я пользоваться тем, что создаешь ты?

Я знаю, что ты скажешь – нет, не имею. Я знаю, что по твоему мнению надо все отдать и ничего не получить за это, кроме страданий и смерти. Только так, по твоему мнению, писатель может быть свободен – не мнимой свободой гражданских прав, а духовной свободой пушкинской прихоти. Знаю и твой идеал – не стремиться к свободе, а воплощать ее. Я помню, как десять лет назад ты смеялся и приводил разговор, услышанный тобой около витрины: «Скажите, сколько стоит этот бархат?» – «Этот? Этот не продается». Все это я знаю и помню, но ты, однако, не возражаешь, что я создал тебе довольно-таки сносную жизнь, получаю приличные деньги, построил долговременную огневую точку, чтобы защищать тебя и твою работу – и ты не возражаешь, тебе даже на это наплевать. Завидую.

Когда-то я по твоей воле написал стихотворение, о себе: «Я знаю, нет свершения, И завершения, И нет финала. А есть стремление, И есть движение, И вечное начало».

Готов выполнять эту программу. Готов двигаться до последнего дня своей жизни. Но подумаем еще раз о личной ответственности.

И я сделаю выбор – свой личный.

Я отвергаю путь насилия над общественным злом – оно доказало всем русским опытом свою полную бесплодность. Я отвергаю путь капитуляции перед насилием – тот же русский опыт доказал, что это путь смерти для личности. Я выбираю воплощение свободы. Не стремление к ней.

Пусть во всем, что напишет моя рука, будешь ты и только ты. Пусть во всем, что скажет мой рот, будешь ты. Во всем, что я сделаю, – снова ты и только ты.