Текст книги "Портрет незнакомца. Сочинения"

Автор книги: Борис Вахтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 55 страниц)

Мстили Трепову за садизм его – 13 июля 1877 года по приказу Трепова был подвергнут физическим истязаниям политический заключенный Боголюбов, находившийся в столичной, петербургской тюрьме. Гнев революционеров, которые до этого занимались лишь пропагандой, неизбежным следствием имел – решимость Трепова убить.

Проследим, как две враждующие стороны – государство российское во главе с лучшим своим за всю историю династии царем и кучка, горсть революционеров – повели свою схватку. Проследим, чтобы убедиться, как постепенно нарастала волна насилия, поднимаясь все выше и выше…

Первого февраля 1878 года в Ростове-на-Дону убит полицейский шпион Никонов. В прокламации террористы писали: «По всем концам России погибают тысячи наших товарищей жертвой своих убеждений, мучениками за народ. И во время этой травли, продолжающейся уже столько лет, находятся люди без чести и без совести, люди, которые по пустому страху или из корысти шпионят за нами или изменяют нам и выдают наши дела и нас самих на бесчеловечную расправу правительству… Мы не хотим долее терпеть. Мы решились защищаться. Мы хотим искоренять этих Иуд, искоренять без пощады и снисхождения, и объявляем об этом громко и открыто. Пусть знают, что их ждет одна награда – смерть!»

Прислушайтесь к своим чувствам – разве вы не на стороне революционеров? Разве они не правы? Разве не подлость это – шпионить? Разве не противны вам те, кто из корысти или страху пустого ради лгут, притворяются, продают доверенные им тайны? Со школьной скамьи, с пеленок знаем мы, какая мерзость стукачи, предатели, отступники, трусы. И правильно знаем – мерзость это. И чувство омерзения делает нас снисходительными к некоторым мелочам в прокламации – ну, например, к такой ерунде, как некоторые преувеличения насчет того, что погибают тысячи за убеждения, не было тогда еще этих тысяч, а если были, то страх был, получается, не пустой? Между тем дело тут не только в мелочах…

Примерно в то самое время, когда казнили Никонова за шпионство, в департаменте полиции начал работать на террористов шпион революционеров Николай Клеточников, который тоже лгал, притворялся и предавал. Он был арестован лишь почти три года спустя, в январе 1881 года. Его сослали в каторгу после гласного суда, то есть предоставив ему хотя бы формальную возможность защищаться. И вот этот шпион не вызывает у нас отвращения – напротив, мы сочувствуем ему, считаем героем. Ведь этот шпион лгал, притворялся, отступничал, но не был ни трусом, ни стяжателем. А Никонов – был? Конечно, был – хороший-то, порядочный не пойдет ведь служить в полиции. Примерно так и рассуждали наши прадедушки и прабабушки, рассуждали, объясняя себе свои чувства – одни из тех частых, увы, случаев, когда человеческие соображения являются просто тенями страстей. И закладывали наши прадедушки и прабабушки фундамент для – презумпции виновности.

Через три недели террористы предприняли покушение на товарища прокурора Котляревского. И снова наши симпатии на стороне нападающих – ведь этот негодяй Котляревский выдумывал обвинения, угрозами вырывал признания, арестовывал невинных и однажды приказал жандармам во время обыска раздеть двух девушек! Так царский чиновник, заметим, не удержавшись, в одиночку и в слабой степени предвосхищал то, что чиновники революции 50–60 лет спустя станут проделывать, тысячекратно усилив гнусность.

Правительство в долгу не осталось: 9 мая оно изъяло преступления против должностных лиц из ведения суда присяжных и передало особым судам; через три месяца виноватых в политических убийствах и насильственных действиях велено было судить военными судами и по законам военного времени… И пошло, и поехало. В марте 1879 года сосланный в Мезень Бобохов бежал, его догоняют; желая предать свое дело огласке, взывая к общественному мнению, Бобохов при задержании стреляет в воздух – и его приговаривают к смерти, держат с этим приговором месяц, потом заменяют казнь двадцатью годами каторги; там, в каторге, через десять лет Бобохов вместе с рядом других арестантов кончает с собой – в знак протеста против того, что политическую каторжанку Сигиду забили плетьми до смерти в тюрьме… 20 апреля 1879 года в Петербурге казнен офицер Дубровин за сопротивление при аресте… 14 мая того же года в Киеве казнены террористы Осинский, Антонов, Бранднер… 28 мая в Петербурге повешен террорист Соловьев, покушавшийся на жизнь Александра II…

А что было делать правительству? – так, наверно, думали и говорили другие наши прадедушки и прабабушки. Не защищаться, что ли? Ведь в феврале 1879 года террористы убили харьковского губернатора Кропоткина (и поделом, и поделом ему – он глумился над политкаторжанами, убивал студентов! – возражали защитникам правительства)… А рядового жандарма убили в Киеве тоже в феврале, сопротивляясь при аресте (а братья Ивачевичи, Игнатий и Иван, революционеры, тоже были ранены и вскоре умерли от ран!)… А в том же феврале убили Рейнштейна (так шпион ведь!)… А 2 апреля того же, 79-го года Соловьев у Зимнего дворца стрелял в Александра II (так ведь промахнулся, а его – повесили)…

Да, что было делать правительству?..

25 июля за террор и покушение на царя казнены Чубаров, Лизогуб, Виттенберг, Логовенко, Давиденко…

А революционерам что было делать?

26 августа они приговаривают к смерти царя – до этого дня охотились на Александра Николаевича без приговора…

А правительство что?

7 декабря 1879 года за покушение на убийство предателя Гориновича повешены Дробязгин, Майданский и Малинка. Во время их казни Ольховский крикнул им что-то сочувственное – и был сослан на поселение. 22 февраля 1880 года повешен Млодецкий, 20-го стрелявший в Лорис-Меликова и промахнувшийся. На следующий день приговорены к смертной казни Лозинский и Розовский.

А революционеры что?

А они 5 февраля 1880 года, подкоп под Зимний дворец подведя, взрыв устроили – но царя не убили, а убили нескольких (кто их считает) солдат лейб-гвардии Финляндского полка, бывших во дворце в карауле (и сейчас цела могила этих случайных жертв на Смоленском кладбище в Ленинграде – только крест с надгробия, полком поставленного, снесли).

Все выше, и выше, и выше…

А потом что?

А потом 1 марта 1881 года в возрасте 63 лет убит был затравленный царь. И в этот же день – слабое, «внеисторическое» явление, стоит ли вспоминать? – в Красноярской тюрьме повесилась юная Гуковская (осуждена была военно-окружным судом 24 июля 1878 года; и не стоило бы вспоминать, только в момент осуждения было ей четырнадцать лет, а в момент смерти – семнадцать).

Едва заметными ручейками и полноводными реками текла кровь по России. А куда им течь, как не в море? И было кровавое море впереди, море 1905–1953 годов, такое море, что чуть не утонули мы в нем…

Сейчас, в отвращении к этому морю, хочется убедить себя и других, что при царизме такого ужаса не было, такого размаха кровавых вод – с горизонтом грядущего сливающихся! – не видели, такого голода, бесправия, истребления и в помине не было.

Что ж – тут и стараться убеждать не надо, очевидно и без стараний: да, не было такого.

Но зерна все – были…

Нам говорят:

«Самодержцы прошлых, религиозных веков при видимой неограниченности власти ощущали свою ответственность перед Богом и собственной совестью» (Солженицын).

Хорошо бы, коли так было бы на деле, не на словах…

Но – это кто же ощущал? Византийский император Василий Болгаробойца, наместник Христа на земле, ослепивший одним махом пятнадцать тысяч болгарских пленников? Иван Грозный, когда казнил невинных тысячами? Петр, когда лично пытал? Сыновья Павла, когда могли, но не предотвратили убийство отца? Николай I, когда запрещал Шевченке писать и рисовать? Александр III, когда разрешал законом о работе малолетних трудиться им лишь (!) с 12 лет и не более (!) 8 часов в сутки? Николай II, когда прощал убитым рабочим их вину? А может, вспомнить о Хайле Селассие, доведшем народ до края голодной гибели? Когда христианин-монарх купается в роскоши, христианская церковь тоже, а христианам-подданным остается пословица насчет того, что «хлеб да вода – молодецкая еда», но ни того, ни другого в достатке нет, тогда, знаете ли, как-то никому ни холодно, ни жарко от ответственности монархов, ощущаемой перед Богом и собственной совестью. Перед подданными, перед паствой ощутили бы.

Нет, не потому такого кровавого моря не было при царях, что у них совесть и Бог, другие были тому причины…

Но вернемся к зернам.

Часто говорят, что в момент взятия Бастилии там было уже всего семь узников, да и вообще было уже решено эту тюрьму срыть – слишком дорого она обходилась казне. Да, при Людовике XIV Бастилия кишела арестантами, при XV их уже было поменьше, а при XVI, как видим, почти и вовсе не осталось. Однако ярость против Бастилии именно при XVI и выплеснулась…

Кажется, в 1974 году расспрашивал я опытного человека, который сам прошел через современные лагеря, сколько же у нас в стране сейчас политических заключенных. Он ответил, что человек пятьсот, и очень настаивал на этой цифре, хотя я считал, что раз в двадцать больше, что тысяч десять (и думаю сейчас, что гораздо больше). И тут он сказал:

– Вот когда ни одного не будет – общество станет другим. А пока хоть один – принципиальной разницы нет.

Очень точно сказал этот опытный человек.

Ну что, казалось бы, Людовику XVI стоило – заранее выпустить этих семерых? Список их сохранился – королю Франции совершенно незачем было держать их в Бастилии, не нужны они были Людовику. Сами судите – четверо сидели за подделку векселей; графа де Солажа посадил отец – не понравилось поведение сына; несчастный Тавернье, сидящий с 1749 года и давно утративший рассудок, обвинялся в покушении на короля; и еще один безумный – граф де Байт де Маллевилль. Четыре жулика, пара сумасшедших и повеса – ах, король, да на что они вам сдались! Да отпустите вы их поскорее, выбейте из рук агитаторов такой козырь, ведь о вашей голове речь идет, король!

Не отпустил. Потом жалел, наверное, плевался – тьфу, из-за такой чепухи, из-за сброда какого-то и Францию терять, и голову. Верно, обидно.

Ну что, казалось бы, Александру II или Александру III не связываться с революционерами, уступить. Ведь как те просили, как уговаривали, как не хотели крови! Послушайте, прислушайтесь – не напоминает вам никого?

А. Михайлов сказал на суде над народовольцами в феврале 1882 года (после цареубийства), рассказывая о Липецком съезде их партии:

«…все собравшиеся единодушно высказались за предпочтительность мирной идейной борьбы», но для такой борьбы не было никаких легальных путей. «Тогда, в силу неизбежной необходимости, избран был революционный путь…» Но: «Революционный путь постановлено было оставить, как только откроется возможность действовать посредством свободной проповеди, свободных собраний, свободной печати…»

Нет, Михайлов не хитрил, не лавировал, не обманывал. Не полагалось тогда у этих людей обманывать, выкручиваться – выбрали эти люди смертный путь и готовы были отдать жизнь во имя своих идей. На том же суде офицер флота Суханов, зная, что его ждет (его расстреляли), говорил:

«Я сознаю участь, которая ждет меня, и я не ожидаю, и не могу, и не должен ожидать никакой для себя пощады… Вот я и хочу выяснить перед вами, господа, поводы, которые привели меня к тому, чтобы сделаться преступником против существующего порядка и поставить любовь к родине, свободе и народу выше всего остального, выше даже моих нравственных обязательств» (то есть выше присяги императору. – Б. В.).

Всем честным людям, видящим, как грабят народ, как его эксплуатируют, и как печать молчания наложена на уста всем, хотящим сделать что-нибудь полезное для блага родины, – всем было тяжело. И такое тяжелое положение могло длиться долгие годы. Губились тысячи интеллигентных людей, народ пухнул от голода, а между тем в правительственных сферах только и раздавалась казенная фраза: «Все обстоит благополучно».

И до убийства царя не хотели крови. Вот что сказала на суде С. И. Бардина в феврале 1877 года:

«Мы стремились уничтожить привилегии, обусловливающие деление на классы – на имущих и неимущих, но не самые личности, составляющие эти классы. Я полагаю, что нет даже физической возможности вырезать такую массу людей, если бы у нас и оказались такие свирепые наклонности».

Ах, Софья Илларионовна, есть такая физическая возможность, есть! Не только можно «вырезать поголовно всех помещиков, дворян, чиновников и всех богатых вообще», как вы изволили иронизировать, а можно еще прихватить многие миллионы неимущих, да подгрести к ним немощных старцев, беременных женщин, едва научившихся говорить детишек. А может, вы об этом и догадывались? Ведь сказали же вы в той же речи:

«…наступит день, когда даже и наше сонное и ленивое общество проснется… И тогда оно отомстит за нашу гибель… за вами пока материальная сила, господа, но за нами сила нравственная, сила исторического прогресса, сила идеи, а идеи – увы! – на штыки не улавливаются!»

Может быть, она и догадывалась чувством. Но сотоварищи ее знали о грядущей крови. И обратились к Александру III после убийства Александра II с уговорами, с призывами уступить:

«Каковы бы ни были намерения государя, но действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями… Вот почему русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе; вот почему Россия порождает столько революционеров; вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает в огромной части населения – радость и сочувствие. Да, Ваше Величество, не обманывайте себя отзывами льстецов и прислужников. Цареубийство в России очень популярно.

Из такого положения может быть только два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими кознями, или – добровольное обращение Верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание напрасной гибели сил, во избежание тех самых страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный Комитет обращается к Вашему Величеству с советом избрать второй путь. Верьте, что как только Верховная власть перестанет быть произвольной, как только она твердо решится осуществлять лишь требования народного сознания и совести, вы можете смело прогнать позорящих правительство шпионов, отослать конвойных в казармы и сжечь развращающие народ виселицы. Исполнительный Комитет сам прекратит свою деятельность, и организованные вокруг него силы разойдутся для того, чтобы посвятить себя культурной работе на благо родного народа. Мирная идейная борьба сменит насилие, которое противно нам более, чем Вашим слугам, и которое практикуется нами только из печальной необходимости».

Как уговаривали, как просили! Убили отца и вот через десять дней уговаривали сына:

«Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в Вас сознания своих обязанностей и желания знать истину. Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от Вас».

Прислушайтесь, император! Что-то почудилось, увиделось этим революционерам – от чего-то в страхе они приотшатнулись; не за себя испугались – собой они не дорожат. Страшные бедствия революции увиделись им – и не зря! Все-таки убить императора – дело нешуточное. Да еще так по-мясницки убить.

«…в липкой багровой грязи, образованной смесью снега и крови, лежало несколько убитых и барахтались раненые; щепки, клочья платья, куски мяса, стекла близлежащих домов на несколько десятков сажен усеивали место взрыва; император, опираясь руками, пытался машинально отползти от решетки канала, но все тело его ниже пояса превратилось в одну бесформенную кровавую массу… В половине четвертого его уже не стало: его едва-едва успели привезти во дворец…»

И все-таки, все-таки! Не озлобляйтесь, император! Это погиб ваш отец, но вы о своем сыне подумайте, о внуке и внучках! Неужели и вам кое-что не мерещится – дом на окраине какого-то городка, не то подвал, не то пустырь, трупы – сына вашего, снохи, внука, внучек? А ведь всего-то до этой картинки тридцать семь лет осталось!

Как бы не так – не озлобляйтесь. Он, может быть, и прислушался бы – так вдруг удача в руки прет! Предатели у них, у этих террористов находятся – и все-все про них выдают. Назад, Шувалов, назад, Воронцов-Дашков – не надо с ними переговоров, нам террора бояться нечего, у нас теперь Дегаев есть, сверхшпион, он все нам расскажет. А ответить революционерам надо твердо и «бодро»:

«…глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений… Мы призываем всех верных подданных… к утверждению веры и нравственности, – и к доброму воспитанию детей, – к истреблению неправды и хищения, – к водворению порядка и правды в действиях учреждений…»

Эх, государь, государь… А ведь неглупый был человек…

Не помогли уговоры. Чувствовала себя власть с Россией сросшейся, не верила, что оторвут без того, чтобы не погубить Россию.

Оторвали. И вот оглядываемся вокруг себя, любуемся революционными достижениями.

Сто лет назад чего хотели? Из-за чего кровь лилась?

А вот из-за чего:

«1. Общая амнистия по всем политическим выступлениям прошлого времени…»

Постойте, что это? Это ведь из последней статьи Сахарова?..

Да нет же, это из народовольцев, из того самого их знаменитого письма Александру III, март 1881 года…

«2. Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями».

Отличная мысль! Свежая мысль! Так кто же такие свободные выборы допустит, кто их разрешит? А революционеры их свободу оговорят – полными свободами печати, слова, сходок (теперь, через сто лет, называется собраний), избирательных программ. Да, еще: «Депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично, и пропорционально числу жителей… Никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов не должно быть…»

И если власть послушается и все это исполнит?

«Заявляем торжественно, что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению Народного Собрания, избранного при соблюдении вышеизложенных условий, и не позволит себе впредь никакого насильственного противодействия правительству, санкционированному Народным Собранием».

Только и всего? Только и всего… Но, голубчики мои, братцы, ведь это то же самое, тютелька в тютельку, чего мы и сейчас хотим! Нам и нынче, через сто лет, на другом берегу кровавого моря, еле от крови обсохнувшим, еще далеко не отмывшимся, того же самого не хватает! Чего тогда не было – политической амнистии, свобод печати, слова, собраний, избирательных программ, того и сегодня, через сто лет не имеется! Ни на практике, ни в конституции не имеется, к конституции мы еще вернемся.

Прошло сто лет – и ровно ничего в смысле политических прав народа не вознеслось из тьмы наших революционных болот и лесов.

В этом смысле вся кровь оказалась пролитой зря. Те самые простейшие, начальные свободы, – еще ох какие далекие от человеческих потребностей, но все-таки свободы, – которых англичане и американцы давным-давно добились и безо всяких кровавых морей и архипелагов, для нас и поныне – недосягаемы. И за самые разговоры о них, только за разговоры, не говоря уже о призывах, тем более письменных, – и поныне тюрьма, каторга (теперь называется исправительно-трудовые лагеря: прогресс – фарисейства), ссылка, исключение из университета (и при стечении обстоятельств – отдача в солдаты), лишение работы, заушательская проработка, клевета и оболгание.

Ничто из того, к чему стремились революционеры в народовольческий период русской революции, ничто не было достигнуто.

Следующий период русской революции – ленинско-сталинский. Из всех целей, которые ставили перед собой эти революционеры, достигнута лишь одна – они, действительно, взяли власть в свои руки.

Третий период – хрущевско-брежневский – мы переживаем сейчас. О программе этих революционеров и о ее выполнении речь уже шла…

Так что же? Неужели, действительно, ничего не достигли мы за сто лет нашей истории? Неужели воз свободы и ныне там?

Впечатление этой неизменной позиции воза особенно усиливается при чтении прошлых изречений, давних суждений наших соотечественников, усиленно размышлявших над судьбами страны.

Послушаем эти голоса.

«Если наши опыты, уроки переживаемой нами действительности имеют какую-нибудь цену, то лишь потому, что они настойчиво укореняли в нас сознание необходимости в народной жизни некоторых начал, некоторых основных условий развития и научили нас ценить их как лучшие человеческие блага. Эти начала привыкли сводить к двум главным: чувству законности, права в мире внешних отношений и к деятельности мысли в индивидуальной сфере. В развитии и упрочении этих благ все наше будущее, все наше право на существование. Никто не может сказать, что из нас выйдет в далеком более или менее будущем. Но мы знаем, что из нас ничего не выйдет, если мы не усвоим себе этих элементарных оснований всякой истинно человеческой жизни».

Это писал Ключевский, великий наш историк. Сто с лишним лет назад. И что? Как насчет законности и права? Как с деятельной мыслью личностей?

Тю-тю…

А это – отгадайте, каким диссидентом написано?

«Мы выросли под гнетом политического и нравственного унижения. Мы начали помнить себя среди глубокого затишья, когда никто ни о чем не думал серьезно и никто ничего не говорил нам серьезного».

Тем же Ключевским, тогда же…

Если отдельный человек может познавать себя молча, путем размышлений, то нация для самопознания не имеет иного орудия, кроме речи – устной и, прежде всего, письменной. Только в речи (включая в нее и весь мир живописных, музыкальных, поведенческих и иных символов) русский народ, как и любой другой, мог реализовать неуклонное желание познать себя. И сохранившиеся суждения и рассуждения – словно картина деятельной мысли. И вот, если заглянуть под черепную коробку русского народа, т. е. почитать написанное прежде, то там с унылым однообразием мелькают одни и те же мысли о социальном устройстве России, о ее жизни. Невольно создается впечатление, что в этой сфере мысль запуталась и просто крутится на месте, не двигаясь ни вперед, ни назад…

«Что за верховный суд, который… вырывает из глубины души тайны и давно отложенные помышления и карает их, как преступления наши? И может ли мысль быть почитаема за дело? И неужели не должно существовать право давности? Мало ли что каждый сказал на своем веку: неужели несколько лет жизни покойной, семейной не значительнее нескольких слов, сказанных в чаду молодости на ветер?»

О ком это?

«Теперь я уже ничего не надеюсь, ибо не верю чудесам. А между тем не знаю, как будет без чуда? Ограниченное число заговорщиков ничего не доказывает, – единомышленников много, а в перспективе десяти или пятнадцати лет валит целое поколение им на секурс. Вот что должно постигнуть и затвердить правительство… Из-под земли, в коей оно теперь невидимо, но ощутительно зреет, пробьется грядущее поколение во всеоружии мнений и неминуемости… Тогда что сделает правительство, опереженное временем и заснувшее на старом календаре?»

Кто это предупреждает? Когда? Мелькают под черепной коробкой одни и те же мысли, почти лишенные примет времени…

«В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу. И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые сумеют его понять; ныне же мы во всяком случае составляем пробел в нравственном миропорядке».

А это, братцы, кто? Последователь расизма? Отъезжающий на Запад? Отчаявшийся в торжестве собственной теории коммунист?

«Вот они, русские варвары! Мне было радостно чувствовать, что отовсюду меня теснят эти неуклюжие „варвары“ и пахнут сапогами и луком, – и хорошо становилось от мысли, что и я такой же варвар, как они… И у меня была мечта… чтобы вот этот Васька и все вообще Васьки, со всей своей варварской грязью и вшами и запахами победили „культурный“ мир, где пивные раззолочены, как васькины церкви когда-то: чтобы эта молохова культура пала перед ним. Этой „культуре“ нечего сказать миру: это культура пушек, машин, культура „чистоты и порядка“, в самой высоте своей настолько примитивная и низменная, что по сравнению с ней Васька с его духовным миром – высшее существо».

А это кто?..

«Дикое невежество и суеверие, патриархальный разврат, тупоумное царство китайской обрядности, отсутствие всякого личного права, презрение к достоинству человека или, лучше сказать, незнание, совершеннейшее неподозревание его; бесцеремонность наивного насилия, холодно-зверская жестокость и полнейшее рабство обычая, мысли, чувства и воли – вот что было душою этого тысячелетнего бессмысленного трупа…»

Чаадаев? Белинский? Амальрик?

«Я стремлюсь погибнуть во благо общей гармонии, общего будущего счастья и благоустроения, но стремлюсь потому, что лично я уничтожен, – уничтожен всем ходом истории, выпавшей на долю мне, русскому человеку. Личность мою уничтожили и византийство, и татарщина, и петровщина; все это надвигалось на меня нежданно-негаданно; все это говорило, что это нужно не для меня, а вообще для отечества, что мы вообще будем глупы и безобразны, если не догоним, не обгоним, не перегоним… Когда тут думать о каких-то своих правах, о достоинстве, о человечности отношений, о чести, когда что ни „улучшение быта“, то только слышно хрустение костей человеческих, словно кофе в кофейнице размалывают?! Все это, как говорят, еще только фундамент, основание, постройка здания, а жить мы еще не пробовали; только что русский человек, отдохнув от одного улучшения, сядет трубочку покурить, глядь – другое улучшение валит неведомо откуда. Пихай трубку в карман и полезай в кофейницу, если не удалось бежать во леса-леса дремучие».

Обождите, про это «догоним-перегоним» не в программе ли КПСС мы читали?.. Нет, не в программе. Это сказано, когда никакой программы этой и в помине не было… Не они это придумали – и не только «они», но и «мы» ничего:

«Наша матушка-Русь православная провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы спокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут – эти наши знаменитые продукты – не нами выдуманы. Подобного опыта даже с Сандвичевыми островами произвести невозможно, тамошние жители какие-то лодки да копья изобрели».

От стыда за такое отечество просто, действительно, хоть сквозь землю провались…

«Превалирующая черта русского национального характера – жестокость. Эта жестокость специфическая, это своего рода хладнокровное измерение границ человеческого долготерпения и стойкости, своего рода изучение, испытание силы сопротивляемости, силы жизненности. Дело идет о жестокости не как о проявлении вовне извращенной или больной души отдельных индивидуальностей, дело идет здесь о массовой психике, о душе народа, о коллективной жестокости».

Как видите, хаять Россию, оплевывать русское, каяться и бить себя в грудь – не ново у нас… Ох, как ненавидели, любя, любили, ненавидя, и хаяли, хаяли…

«Видели ли вы, как мужик сечет жену? Он начинает веревкой или ремнем. Связав жену или забив ей ноги в отверстие половицы, наш мужик начинал, должно быть, методически, хладнокровно, сонливо даже, мерными ударами, не слушая криков и молений, то есть именно слушая их с наслаждением, а то какое было бы ему удовольствие бить?..

… Удары сыплются все чаще, резче, бесчисленнее: он начинает разгорячаться, входить во вкус. Вот уже он озверел совсем и сам с удовольствием это знает. Животные крики страдалицы веселят его, как вино: „Ноги твои буду мыть, воду эту пить“, – кричит жена нечеловеческим голосом, наконец, затихает, перестает кричать и только дико как-то кряхтит, дыханье поминутно обрывается, а удары тут-то и чаще, тут-то и садче… Он вдруг бросает ремень, как ошалелый, схватывает палку, сучок, что попало, ломает их с трех последних ужасных ударов на ее спине, баста! Отходит, садится за стол, вздыхает и принимается за квас».

Каково, что скажешь, читатель? Тебе не хочется пристрелить этого православного мужичка, а? Таких насильников даже Алеше Карамазову хотелось прикончить, как бешеных собак. А ведь черты одного садиста на всю нацию переносили, думали о себе обобщенно:

«Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием; но впусти хама в свободную область, где его некому брать за шиворот, там он развертывается и дает себя знать. Посмотрите, как они смелы на картинных выставках, в музеях, в театрах или когда судят о науке: они топорщатся, становятся на дыбы, ругаются, критикуют – рабская черта».

Ага, рабская… Ты сказал…

И в стихах тоже хаяли:

Тернисты пути совершенства,

И Русь помешалась на том:

Нельзя ли земного блаженства

Достигнуть обратным путем?

И еще как хаяли:

Быть может, верю. Но пророком

Нельзя быть для Руси. Она

Наперекор делам и срокам

Иль вдруг пытает стремена —

Скакать табуньей кобылицей

За край немеренной степи,

Иль воет в конуре и злится

Голодной сукой на цепи.

Россия – сука? Это кто? Опять Синявский? Мало ему в прозе, так он в стихах?

Нет, не Синявский… Это все выписки из обширного свода В. Ростопчина «Русская душа», раздел «Русское сердце». Свод документальный, автор ничего не выдумывал, только цитировал.

Как нужно было ненавидеть Россию, чтобы устроить в ней то, что устроили большевики! – слышим мы сегодня. Да, для таких преобразований Россию нужно было ненавидеть, и об этой ненависти говорили без стеснения. Например, на XI съезде (весна 1922 года) Скрыпник заявлял прямо: «Только ненависть и презрение может вызывать прежняя царская Россия». Но и ненависть эту, как видим, не они, не большевики придумали. Они имели бесчисленных предшественников…

«Плаванье по Рейну и Кельн великолепны, как и вся Германия. А въехав в Россию, я опять понял, что она такое, увидав утром на пашне трусящего под дождем на худой лошаденке одинокого стражника».

Это Блок. А вот еще он же:

«Все одинаково смрадно, грязно и душно, – как всегда было в России: истории, искусства, событий и прочего, что и создает единственный фундамент для всякой жизни, здесь почти не было. Не удивительно, что и жизни нет».