Текст книги "Портрет незнакомца. Сочинения"

Автор книги: Борис Вахтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 55 страниц)

Здесь место остановиться на очень важном вопросе – о равенстве, оно многими сейчас ставится под сомнение.

Мы, действительно, не наблюдаем равенства между людьми – ни физического, ни умственного, ни духовного, ни в смысле талантливости. Один высокий, другой низенький, один сильный, другой слабак, один смелый, другой трус. Умные, глупые, весельчаки, меланхолики, святые, садисты, честные, жулики, бездетные и многодетные, обаятельные и противные, удачливые и невезучие – пестра картина людского состава, все в ней представлено, кроме равенства. И рождаются неравными, и умирают неравными. Но этот очевиднейший факт не дает абсолютно никаких оснований ни для того, чтобы на нем пытаться строить отношения между людьми, ни для того, чтобы видеть в нем оправдание исторического насилия одних над другими – «аристократов» (крови ли, духа ли, красоты ли – все равно) над «плебсом» («массами», «быдлом», «толпой») в каком бы виде и под прикрытием каких идей это насилие ни осуществлялось бы. Да, действительно, люди разные. Но мы еще толком не знаем, почему они разные; у нас нет никаких доказательств того, что наследственность раз и навсегда определяет все качества человека – более того, очень многое говорит за то, что это не так и что род человеческий обречен был бы давно уже погибнуть, если бы поведение каждого человека было бы жестко детерминировано наследственностью. Кроме того, каждый из нас сталкивался в жизни с неожиданностями в поведении даже очень хорошо знакомых людей: умный вдруг сморозит глупость, смелый испугается, меланхолик захохочет, жулик отдаст ближнему последнюю рубашку.

И уж совсем противоречит всему историческому опыту людей объяснение власти одних над другими тем, что одни лучше других умеют властвовать, что таких умельцев немного и они самой своей природой призваны управлять остальным «стадом».

Доказательством того, что люди в своей массе способны замечательно самоуправляться, и были наши советы.

Покажется удивительным, но ни в «стране советов», ни за ее пределами не изучена сколько-нибудь подробно история возникновения этих самых советов, их уставы, структура, протоколы заседаний, решения, печать, словом, – вся их практика и теория. Это относится и к первым советам 1905 года, к советам 1917–1918 годов, и к тем советам, которые сохранили в какой-то степени независимость после 1918 года, и к тем, наконец, советам, которые существуют у нас сейчас. В специальной литературе читаем: «…до сих пор нет обобщающей научной истории Советов 1905 года» и «Специальных книг о Советах первой русской революции на Западе нет». Писалось это в 1963 году, с тех пор положение не изменилось – ни обобщающей истории, ни обстоятельных книг как не было, так и нет. Сотни разрозненных статей, десятки частных вопросов в разных книгах, архивные горы – для будущих исследователей. Я здесь могу лишь в общих чертах охарактеризовать вопрос.

К идее советов Россия была широко подготовлена той незаметной практикой, которая носит название (очень приблизительное) общины, мира, то есть сельским обществом, худо ли, хорошо ли, но старавшимся управлять сообща делами того микромира, который начинался у деревенской церкви и простирался до ближнего берега реки, до недальнего холма, до опушки виднеющегося за околицей леса. Управлять и хозяйством, и образованием, и нравственностью, вершить местный суд и расправу. Практика эта дала пищу размышлениям много более ста лет тому назад, когда искали для России своего особого пути в мире. Многое выяснили усилиями А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, А. Гакстгаузена, Ю. Ф. Самарина и других. Дотошный А. Гакстгаузен написал: «В русском обществе есть органическая связь; в ней лежит столь крепкая общественная сила и порядок, как нигде в других странах». Впрочем, цензура не разрешила перевести на русский язык весь труд ученого немца – читать пришлось либо оригинал, либо перевод французский. К недостаткам русской общины следует отнести слабую защищенность личности от произвола большинства. Видимо, следующий шаг в разработке идей русского национального образца народовластия намечали передовые церковные деятели, но из их среды выдвинулся злосчастный священник Григорий Гапон – прообраз и предтеча Григория Распутина…

В начале 1904 года Григорий Гапон с помощью департамента полиции создал «Петербургское общество фабричных и заводских рабочих» (иное его название «Собрание русских фабрично-заводских рабочих в Петербурге»). Общество это, дитя священника-авантюриста и «передовых» охранников, неожиданно получило очень большое влияние и распространение в столице. Менее года понадобилось отцу Григорию, чтобы организовать одиннадцать отделений общества и поднять сотни тысяч рабочих на шествие к царю с петицией, содержавшей требования не только человеческих условий труда и участия рабочих в управлении делами предприятия, но и созыва народных представителей для участия в обсуждении и решении государственных дел.

Как мы хорошо знаем, 9 января 1905 года верноподданнейшее шествие с прошением (ох, сколько прошений-слезниц, взывающих к здравому смыслу, милосердию и доброте властей, начальства своего написано было впустую на Руси, сколько и сейчас впустую пишется!) расстреляли войска внезапно и чуть ли не в упор. Во главе шествия, как при крестном ходе, двигались полицейские, охранявшие иконы, хоругви и портрет царя. У Нарвских ворот помощник пристава Жолткевич успел крикнуть, когда раздались выстрелы: «Что вы делаете! Как можно стрелять в крестный ход и в портрет царя!» Он был ранен, а шедший с ним рядом околоточный убит. Помощник пристава понимал – если можно в портрет, то можно и в оригинал.

Гапоновское общество распалось. Но оно показало, насколько велика тяга рабочих к объединению, к сотовариществу, к участию в делах как микромира своего завода, так и макромира – государства. И тяга не только рабочих.

По всей России стали возникать выборные организации рабочих. Назывались они «рабочие комиссии», «депутации», «делегатские собрания», «комиссии выборных», «советы уполномоченных». Из последних наиболее известен сейчас Иваново-Вознесенский – известен лишь потому, что в нем около трети уполномоченных составляли большевики.

В октябре 1905 года появились первые советы в Воронеже, Екатеринославе, Киеве, Орехово-Зуеве, Петербурге, Перми, Ревеле, Нижнем Тагиле; в ноябре – в Баку, Владикавказе, Екатеринбурге, Енакиеве, Ижевске, Иркутске, Москве, Николаеве, Ростове, Ставрополе, Смоленске; в декабре – в новых местах. Было их в тот год не меньше шестидесяти, а если учесть все их зародыши, все неразвившиеся формы, то многократно больше.

Как же они возникали?

Большей частью – стихийно. На заводах проходили выборы депутатов, выбирали разными способами – и открыто, и тайно, выбирали по разным нормам представительства – 1 от 500, и 1 от 200, и 1 от 30. Избранные депутаты собирались и приступали к практической деятельности – обсуждали интересующие их избирателей дела, решали их и создавали практические средства для осуществления их решений. Собрания депутатов проходили открыто. И что особенно важно – советы создавали свою печать. Выходили газеты советов, называвшиеся «Известиями». «Известия Совета рабочих депутатов» в Петербурге, «Известия Московского совета рабочих депутатов», «Известия Одесского Совета рабочих депутатов», «Известия Советов рабочих депутатов г. Баку»… В этих газетах печатались документы, принятые советами, открыто обсуждались дела.

Депутаты, выдвинутые из народной толщи, отлично и из первых рук знали положение на заводах, знали нужды этой самой толщи. Московские «Известия» писали о депутатах: «Они близко знают рабочие нужды, они умеют разобраться, куда нужно идти рабочим; их решения есть голос всей рабочей Москвы». Д. Трепов писал в докладе Николаю II о причинах силы советов: «способ комплектования Совета выборными из среды рабочих служит… одним из главных оснований его авторитета». Этот самый «способ комплектования», действительно, был очень и очень удачным – и депутат обязательно докладывал своим избирателям о всех вопросах, решаемых советом; и он знал их мнение и обязан был это мнение защищать. Избиратели могли отозвать своего депутата, если находили это нужным. Депутатов систематически переизбирали.

Избранные депутаты в свою очередь сообща выбирали исполнительные комитеты, комиссии или бюро (и здесь мы встречаем разнообразие названий). Лишь кое-где в состав этих выборных второй ступени входили представители политических партий. Из состава исполнительных комитетов выбирался еще и президиум – выборные третьей ступени.

Деятельность советов основывалась на уставах – своеобразных зародышах конституции, богатых идеями о государственном устройстве, о власти трудящихся.

Народное самоуправление не ограничивалось только городами, оно пробивало себе дорогу и в деревнях.

В Старо-Буяновской волости Самарской губернии 13 ноября 1905 года состоялся съезд «всех крестьян» волости. На съезде приняли устав, этот устав высшим законодательным органом власти провозгласил Народный съезд, а исполнительную власть передал народному правлению. Народный съезд управлялся большинством голосов. Он устанавливал налоги, судил, ведал устройством банка, волостной кассы, школами, библиотеками. Очертания границ этой власти еще неясны, расплывчаты; но очевидно, что жизнь быстро заставила бы эти границы уточнить, уже взяты были под контроль этого волостного самоуправления – «до созыва Учредительного собрания» – все «земли, леса и угодья», признано бесплатным и светским образование, создавалась милиция. Но через 14 дней карательные казачьи отряды арестовали представителей – и прикончили самоуправление.

Две недели – срок для истории пустяковый. Парижская коммуна существовала гораздо дольше – целых десять недель, с 18 марта по 28 мая 1871 года. А сколько написано об опыте этого первого в истории правительства рабочих!

Крестьянская республика в Марковской волости Волоколамского уезда Московской губернии просуществовала без малого девять месяцев, а написано о ней поразительно мало: тоненькая книжечка в 1926 году и тоненькая книжечка в 1975 году. Не пытайтесь найти что-нибудь о ней в нашей энциклопедии – нет ничего.

31 октября 1905 года в небольшом селе Марково собрался сход всех его жителей, а также крестьян нескольких окрестных деревень. Сход принял «Приговор» (мы бы сейчас сказали – постановление), объявил село Марково республикой, а староста П. А. Буршин стал ее президентом. Республика просуществовала до лета 1906 года и только тогда была разогнана – было арестовано так много крестьян, что в некоторых деревнях некому стало убирать урожай…

«Приговор» крестьянского схода, подписанный 60 участниками и старостой, – документ замечательный. Готовили его, конечно, люди интеллигентные, но, во-первых, приняли-то и осуществляли крестьяне, а, во-вторых, тогда в России (думаю, что сейчас мы снова близки к такому же положению) повсеместно, даже в самых глухих местах, находились образованные люди, готовые служить своему народу, а не самим себе. Приведу несколько цитат из «Приговора» – он в современном издании стал доступен только в 1975 году, да и то, кажется, в неполном виде.

«Царь Александр II даровал начала крестьянской свободы; нужно было развить их, расширить права народа, ввести его в круг управления государством. На деле же вышло как раз наоборот: освобожденные от произвола помещиков, трудящиеся классы очутились во власти чиновников. Чиновник забрал в свои руки все: и власть, и суд, и имущество, и честь, и жизнь людей, и, наконец, святая святых русского народа – его веру. Ни о каких правах крестьянину до сего времени не позволялось и думать: распоряжались им, судили его, отнимали его имущество, надругались над ним кто как хотел, а с введением земских начальников он уж целиком отдан в рабство чиновников-дворян. Ни в своих общественных, ни в семейных, ни в личных, ни в имущественных делах крестьянин не смел ступить шага без разрешения этого крестьянского царя и бога, как сами себя величали земские начальники. Далее, чиновникам выгодно было народное невежество, поэтому они тормозили всякие пути к просвещению, не допускали в народные библиотеки и читальни никаких сколько-нибудь обстоятельных книг, газет, могущих пробудить крестьянское самосознание.

Таким образом, все переживаемые нашей родиной несчастья произошли от того, что над русским народом все время властвовала небольшая кучка дворян, купцов и чиновников…

…Народ хочет не только повиноваться, но и приказывать, народ хочет сам вести государственное и общественное хозяйство, народ хочет зорко следить, как будут выполнять его волю министры и другие чиновники».

Неплохой анализ – прямо хоть сегодня повтори с небольшими терминологическими изменениями.

В перечне необходимых, по мнению марковцев, реформ, хочется отметить два пункта – шестой и одиннадцатый. Шестой гласил: «В состав волости должны входить все, живущие в ее пределах. Волости должно быть предоставлено право облагать сборами для своих надобностей всех жителей, сообразно их доходам. Население волости должно пользоваться полной свободой как по выбору должностных лиц, так и ведению всех своих общественных дел. Должность земского начальства следует немедленно отменить».

Недурно сформулированы основные конституционные принципы народного самоуправления! Напомню, что волость была наименьшей единицей крестьянского управления после реформы 1861 года и насчитывала по закону примерно от 300 «ревизских душ мужского пола» до 2000, причем на практике бывали волости и до 20 тысяч этих самых «ревизских душ». Расстояние от центра управления волости и до наиотдаленнейших селений не должно было превышать 12 верст – тоже по закону, а на деле бывало и до сорока. Размеры для самоуправления и тогда удобные, а при нынешних средствах связи – едва ли не идеальные.

В пункте одиннадцатом находим современнейшие требования насчет «прав человека»: «Необходимо, чтобы все русские граждане могли беспрепятственно, без всякого разрешения начальства, устраивать собрания, соединяться в общества, союзы, свободно говорить, писать и печатать о своих нуждах и о том, как их устроить. Необходимо отменить паспорта, затрудняющие менять место жительства. Необходимо, чтобы никого не арестовывали без постановления суда. Полиция же не смеет самовольно арестовывать и врываться в дом для обысков».

Газеты того времени писали о Марковской республике. Вести о ней проникли даже в Америку. Профессор из Чикаго Джордж Бракесли приехал летом 1906 года в Москву и оттуда направился в Марково, чтобы посмотреть на республику своими глазами, проверить, правда ли то, что марковцы отказались подчиняться чиновникам, не платят подати, не выполняют рекрутскую повинность. До Марково, однако, профессор, кажется, не доехал – его задержала полиция.

Марковская республика не была единственной. Выборная крестьянская власть разного типа, с разными принципами самоуправления ненадолго возникала и в других местах: в Великих Сорочинцах на Полтавщине, в селе Пески Воронежской губернии, в Сумском уезде Харьковской губернии. Всюду легко возникало и внедрялось подготовленное в недрах русской истории народное самоуправление – и всюду его силой ликвидировали.

Но еще до всяких советов были в России и боролись за власть, а также между собой, политические партии – явление для нашей страны прежде незнакомое, совсем новенькое, в западного образца скопированное, но очень быстро развившееся. Каждая социальная группа, каждый класс выдвинули свои идеи, создали свои организации для борьбы за свои интересы, создали партии (от латинского парс, партис – часть). Тогда еще никто не знал (не было опыта у всемирной истории), что чем сплоченнее, крепче, сильнее такая организация, такая партия, тем хуже она представляет интересы выдвинувшего ее класса или слоя. Тогда еще не знали, что такая организация может быстро стать независимой от породившего ее слоя, приобрести собственные интересы, которые и начинает защищать, тогда, повторяю, этого еще не понимали, достаточного опыта не имели.

Каждая партия опиралась на разные социальные классы, стремилась (порой искренне) защищать выгоды породившего ее класса. Естественно, что мощные народные организации, в идеале стремившиеся к наилучшему из возможных (оптимальному) устройству в обществе всех, а не отдельных частей, привлекли внимание партий, старавшихся лишь для части общества – разумеется, уверяя (в традициях западной социальной демагогии) окружающих и самих себя, что осуществление их идей – полезно для всего общества.

О взаимоотношениях советов с партиями легко составить себе представление по статье Б. Радина (Кнунянца), опубликованной в 1906 году – вскоре после того, как петербургский совет был разогнан царским правительством. Это чуть ли не единственная статья того времени, сохранившаяся в открытых фондах наших библиотек. Ее автор – большевик и человек очень пристрастный, «партийный» – сообщает, в сущности, все важное для нас сегодня об отношениях петербургского совета с партиями. Приведем эти свидетельства – они тем важнее, что исходят от большевика.

«Инициатива его (совета. – Б. В.) создания принадлежит „меньшевикам“, которые всегда стояли за широкие массовые организации. Но ни они, ни мы, „большевики“, не предполагали, что новая организация примет такие размеры и получит такое влияние на деле».

Вот так – размеры и влияние советов рабочих депутатов оказались полной неожиданностью для партии, которая называла себя «рабочей» и считала себя представительницей интересов рабочих!

Какие же размышления вызвала эта неожиданность?

Послушаем большевика:

«Партия не могла не думать о том, выйдет ли пролетариат из революционной бури настолько сознательным, чтобы видеть в самостоятельной политической партии единственно целесообразную для себя форму организации и в программе международной социал-демократии – свою классовую программу. Существование Совета, организации политически (не в смысле программы) неоформленной, стоящей вне партии, могло в будущем оказать плохую услугу делу объединения вокруг социал-демократии всего пролетариата. Под давлением демагогии многие отсталые элементы рабочих могли усмотреть в Совете зачаток „независимой рабочей партии“ в противовес социализму.

Как бы резко ни отличалась политика Совета от политики „независимцев“, как бы революционно ни было настроение масс, само существование неоформленной, несоциалистической политической организации пролетариата могло казаться некоторой угрозой для свободного развития классового движения в сторону социал-демократии».

Так откровенно писал В. Радин уже через несколько месяцев после неожиданного для него и его единомышленников роста советов. Не мог он и другие его коллеги по партии не думать, видите ли, о том, что рабочие не признают их партию единственно целесообразной организацией, отвергнут международную социал-демократическую программу, что демагоги (читай: думающие не так, как В. Радин) отвлекут «отсталый элемент» (опять же: думающих по-иному) от партии, уведут этот элемент в независимость. Ход его мысли совершенно ясен: советы нужны, пока идет забастовка («стекалась такая масса всяких дел, что не было никакой возможности их все пересмотреть» – понятно, что РСДРП, находившаяся в подполье, не могла и не хотела тонуть в мелочах жизни), «оставалось только предупредить возможные вредные последствия в будущем…»

И вот меньшевики с большевиками дружно принимают следующую общую резолюцию по вопросу о советах:

«В настоящее время, когда под ударами революции разрушается старый режим, рабочим необходимо тесно сплотиться в одну партию, чтобы в ее рядах неутомимо бороться за наши (!) интересы».

Поразительная оговорка в языке получилась! Авторы революции хотели, несомненно, сказать, что рабочие должны бороться за свои интересы под руководством одной партии, сплоченно, а вышло – за интересы партии…

«Рабочим нужна единая партия. Рабочая партия должна принять программу, которая выражает интересы пролетариата всего мира.»

Что-то путаница какая-то с этими интересами…

«Такой программой является программа международной социал-демократии. Российский пролетариат есть часть всемирной социал-демократии. Все рабочие, организованные союзы должны находиться под знаменем Р.С.Д.Р.П.».

Очень четко – долой независимые от партии советы!

«Поэтому мы обращаемся к возникшему во время последней политической забастовки рабочему совету и, находя единственно приемлемым для него программу социал-демократической партии, предлагаем ему вести дальнейшую борьбу в рядах этой партии».

Да, яснее не выскажешься. Судьба советов предрешалась уже в момент их рождения – партия не собиралась уступать власть ни в тот момент, ни в будущем («вредные последствия»).

А как отнеслось к советам царское правительство?

Естественно, оно «…не предполагало, что Совет мог сделаться такой крупной общественной силой, с которой не на шутку придется считаться.» В первое время полиция не препятствовала деятельности советов, видя в них, очевидно, противовес революционным партиям. Но очень скоро и правительство с полицией поняли, что эта новая форма организации населения, дай ей только развиться, быстро сделает ненужным весь старый аппарат власти. И советы были безжалостно раздавлены.

Документы, оставшиеся от деятельности советов, порой прекрасны своей прямотой и простотой (когда общество привыкает лгать, эти качества начинают называть наивностью). Вот, например, как писал в листовке Саратовский совет рабочих депутатов:

«Мы бастуем и требуем: чтобы старые и вредные для народа и несправедливые порядки были уничтожены и заменены новыми; чтобы немедленно было созвано всенародное учредительное собрание, то есть собрание уполномоченных (депутатов) от всего народа, чтобы устроить в России справедливый порядок.

Мы требуем, чтобы были установлены: полная и действительная свобода собраний, свобода слова и печати, чтобы граждане могли свободно писать в книжках и газетах обо всех нуждах, вопросах и требованиях…»

Верно пишет советский историк:

«Это были органы самих масс как по форме, так и по содержанию». Верно, были. И советы понимали свою роль – Белостокский писал, что совет такое учреждение, где дело освобождения рабочего класса находится в его руках.

Но большевики тоже это понимали. И очень хорошо понимали. Ленин писал:

«Это – власть открытая для всех, делающая все на виду у массы, исходящая непосредственно от массы, прямой и непосредственный орган народной массы и ее воли».

Лучше, кажется, не скажешь. А он вот сказал еще лучше:

«Не теория какая-нибудь, не призывы чьи бы то ни было, не тактика, кем-либо придуманная, не партийная доктрина, а сила вещей привела эти беспартийные, массовые органы к необходимости восстания и сделала их органами восстания».

Через несколько лет после первой нашей революции Ленин напишет, что уже в 1905 году «социалисты поняли, что организацией этих Советов создается нечто великое, новое и небывалое в истории мировой революции. Советы, которые народ сумел создать вполне самостоятельно, это – форма демократизма, не имеющая себе равной ни в одной из стран».

Да, социалисты быстро поняли, мгновенно раскусили, что такое советы и какую угрозу они несут их узким, частным, партийным интереса. А поняв это, социалисты советы прикончили.

Случилось это позже, в 1917–1918 годах, после победы большевиков. В марте-октябре 1917 года советы, в значительной степени утратившие свой первоначальный характер и попавшие под влияние разных грызущихся между собой революционных партий, сохраняли все же возможность стать всенародными органами власти. Но в ноябре 1917 – июле 1918 годов они подверглись мощной насильственной чистке везде, где это удавалось большевикам. Чистка заключалась в том, что неугодных убирали, затравливали, убивали, заменяли угодными – членами партии или сочувствующими, в советах утверждалась воля одной партии – и на первых порах заодно с ней выступали (на свою погибель) и некоторые другие левые партии. Советы очень быстро были «очищены» и перестали выражать волю масс, а стали придатком партийного управления.

Четвертого июля 1918 года в Москве собрался V Всероссийский съезд Советов. В числе его 1132 делегатов было 745 большевиков, 352 левых эсера, 14 максималистов. Как видим, состав такой, который уже вполне управляем для тех, кто стоял у власти и был сплочен в партию с военной дисциплиной.

Шестого июля в Москве был убит германский посол Мирбах и будто бы восстали левые эсеры. Сведения об этом восстании очень разноречивы. Одни официальные источники говорят, что мятеж длился несколько часов и что повстанцы захватили Трехсвятский переулок и обстреляли Кремль. Другие (тоже официальные) источники утверждают, что мятеж длился сутки, что восставшие захватили здание ВЧК, Покровские казармы, телефонную станцию и телеграф, что участвовало около тысячи человек, главным образом «анархистско-уголовные элементы», причем вооружены эти уголовники были по тем временам поразительно – 4 броневика, 8 пушек, 48 пулеметов. Источники неофициальные говорят, что никакого мятежа не было, а была одна только провокация, организованная большевиками. Как бы там ни было и кто бы ни организовал этот мятеж, но 9 июля съезд советов дал директиву – очистить советы от левых эсеров. Дал эту директиву, конечно, не «съезд», а партия большевиков.

С этого момента советы как представители и выразители воли народа, как «великое, новое и небывалое в истории мировой революции» окончательно и бесповоротно существовать перестали. Правда, кое-где независимые советы еще приходилось некоторое время терпеть (возможно, что в глухих местностях или там, где население не удавалось покорить, советы существовали сравнительно долго), но это уже были «мелочи», о которых не стоит и вспоминать – роли в нашей истории они уже не играли никакой.

Очевидно, что наш опыт свидетельствует: основная угроза советам – партии, которые на первых порах просто сильнее организационно. Особенно это справедливо в отношении партий, подчиняющихся полувоенному уставу, то есть так называемых «партий ленинского типа». Поэтому обществу нужно законодательно оградить себя от возможности создания таких объединений части своих граждан против остальных. Сформулировать нужный закон не столь трудно, как может показаться, – достаточно запретить применение в принципе так называемого демократического централизма и тайное ведение внутрипартийных дел. Впрочем, такое запрещение очень скоро станет всего лишь историческим курьезом, даже вспоминать о нем будут редко: жизнь, освобожденная от бремени мертвящих ограничений, своим собственным ходом исключить возможность возникновения партий-паразитов.

Что же? Стало быть, советская власть не означает полную свободу для всех и во всем? Выходит, что она будет что-то запрещать?

Безусловно.

Советская власть должна предусмотреть особый механизм, препятствующий социальным злоупотреблениям.

А как дело с советами обстоит сейчас?

Практику мы все знаем: никакой сколько-нибудь существенной власти у наших советов – от сельского до Верховного – нет; к тому же это организации обюрократившиеся, с массами не связанные, переполненные чиновниками, взяточниками, блатарями, обстряпывающими втихаря свои дела и дела «своих»; честные люди, туда попавшие (а честных людей у нас в стране не так мало, как думают скептики), бессильны что-нибудь изменить; депутаты ничего не решают и ничего не весят – не народ их избрал, а партийные инстанции назначили быть избранными, перед инстанциями они и отвечают, их и слушаются; да ничего не стоит партии не «переизбрать» (а то и «отозвать») строптивого депутата, если такой чудом проскочит в какой-нибудь совет. Да и не депутаты дела вершат, а вершат наемные чиновники – их-то никто не избирает! А что за дела? Главным образом, жилье распределить – то, что осталось после распределения предприятиями под рабочую силу, после распределения партийными органами. Из других дел – разве что спорт поощрять. Нет, депутат и захочет, так ничего сделать не сможет – нечего ему делать. А наемные чиновники – завы, замзавы, инструктора, инспекторы, секретари, референты – десятилетиями сидят, бесконтрольные, безвыборные, служат верой и правдой тем, кто им это место предоставил, плюют на те самые массы, которые сами, и без подсказки и указки создали семьдесят пять лет назад это «великое, новое и небывало».

Такова практика. А что говорит о советах теория?

Видимо, современные теоретики понимают сложность своего положения. Как тут свести концы с концами? Почему советской властью называется система, при которой у советов никакой власти нет, а вся власть принадлежат «правящей партии»?

Одно время кивали на «культ личности», при котором «роль Советов» – только «роль» – «как массовых представительных организаций, как школы управления»! (вот какие огрызки остались от «великого, нового и небывалого», от «формы демократизма, не имеющей себе равной ни в одной из стран»!) – «в значительной мере принижалась». Из этого бормотания понять, конечно, можно только одно – советы настолько не являются хозяевами положения, что у них и роль «своя», и принизить их нетрудно… Затем появилась теоретическая новинка – «общенародное государство» вместо «государства диктатуры пролетариата». Вы думаете, о советах стали говорить иначе? Нет, то же: «Сочетая в себе черты государственной и общественной организации, Советы все больше выступают как общественная самодеятельная организация трудящихся».

Ну чем не гапоновские «собрания»! Вот как писал о последних директор департамента полиции Лопухин министру внутренних дел Булыгину 1 февраля 1905 года:

«…Обществу было предоставлено устраивать еженедельные собрания для обсуждения нужд своих членов, образовывать в своей среде светские и духовные хоры, устраивать концерты и семейно-вокальные и литературные вечера, учреждать разного рода просветительные предприятия, как, например, библиотеки, читальни, народные чтения, беседы и лекции по общеобразовательным предметам, образовывать различные благотворительные и коммерческие предприятия, как-то: капитал взаимопомощи членов Собрания, похоронную кассу, чайную, потребительскую лавку и другие учреждения, способные содействовать улучшению материального быта рабочих». Такая вот была у нас самодеятельная организация трудящихся.

Теория гласит:

«Через них (советы. – Б. В.) лежит один из главных путей к коммунистическому самоуправлению».

Вот и все – один из главных путей к самоуправлению.