Портрет незнакомца. Сочинения

Текст добавлен: 19 апреля 2017, 10:30

Текст книги "Портрет незнакомца. Сочинения"

Автор книги: Борис Вахтин

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 55 страниц)

Как видим, даже Сталин, даже в наитягчайшие минуты своей карьеры, на краю гибели, призывая на помощь патриотизм того самого народа, над которым перед тем измывался, надеясь спастись благодаря тому, что находится на земле этого народа – спасет народ свою землю, а Сталины на ней и усидят! – так вот, даже он, учась воевать на миллионах русских трупов, даже он ритуально кланялся учению Маркса-Ленина и не русским знаменем, тем более не православной хоругвью осенял войска, а знаменем Ленина!

Рецепт Солженицына против войны с Китаем сам по себе, может быть, и не плох, но он столь же реалистичен, как и предложение переселить всех китайцев на Марс.

Вторая смертельная опасность – погибель «в тесноте и смраде изгаженной Земли». А от нее какой рецепт? Какое лекарство?

А то же самое…

Солженицын считает, что и Запад, и Восток – в тупике, что от экономического прогресса необходимо отказаться, так как ученые из «Общества Тейяра де Шардена» и «Римского клуба» (занимающиеся проблемами эсхатологии, т. е. наукой о конце рода человеческого) «провели компьютерные расчеты по разным вариантам экономического развития – и все варианты оказались безнадежны, предвещая катастрофическую гибель человечества между 2020–2070 годами…».

«Впрочем, – замечает автор – наиболее вероятно все же, что западная цивилизация не погибнет». Что-нибудь она изобретет и вывернется. А «третий мир» тоже не пропадет – он не пойдет за Западом, изберет свой особый путь.

Пропадем, по мнению автора, только мы. Ибо должны жить по Марксу, как он велел в 1848 году: «…если отказаться от промышленного развития, то как же тогда рабочий класс, социализм, коммунизм, безграничный рост производительности труда и т. д.?»

По Солженицыну получается, что достаточно отказаться от марксизма – и избегнем мы гибели. Но тут же он пишет: «При центральном плане, которым мы гордимся, уж у нас-то была, кажется, возможность не испортить русской природы, не создавать противочеловеческих многомиллионных скоплений».

Опять возникает странное чувство – договаривает ли автор? Очень уж много недоумений возникает. Действительно, если ни западная цивилизация, ни «третий мир» не погибнут в смраде изгаженной Земли (и «наиболее вероятно», что не погибнут), то каким образом погибнет только наша страна? Стало быть, пять шестых суши уцелеют, а одна шестая – превратится в пустыню без воды и кислорода? И что прикажете думать о «центральном плане» – это ведь кит из тех, на которых вся наша система стоит, это ведь прямое детище идеологии; значит, этот план дает возможность спасти природу и самих себя, организовать «стабильную экономику» (сиречь неразвивающуюся) – выходит, социализм с его теорией и практикой централизованного планирования (как противовеса частнособственническому рынку с его стихией) способен спасти человечество (или его часть) от гибели? Если это так, то зачем же эту спасительную теорию куда-то выбрасывать? А если «центральный план» не способен «сохранить и спасти», то как можно призывать централизованное государство – «перенести центр государственного внимания и центр национальной деятельности (центр расселения, центр поисков молодежи)» на Северо-Восток, на сибирские просторы?

Боже мой, да ведь этим – заселением Северо-Востока, привлечением туда молодежи, уменьшением миграции – сколько уже лет власти пытаются заниматься! Их ученые интересуются, почему уходят люди из тех мест – уходят, несмотря на высокую оплату их труда, несмотря на добротные теплые избы, хорошие валенки и полушубки. И приходят к твердому выводу, что главная причина не суровый климат, не отсутствие кинофильмов, клуба и прочих внешних признаков культуры, не поиски еще большей заработной платы, а совсем другое: непричастность человека к тому, что он делает, постороннее его положение, отчужденность. Рабочие стараются обеспечить себе наиболее выгодные условия работы – лучший участок, лучшую экипировку и т. п., но ни организация работы в целом, ни ее результаты, ни судьба произведенного ими совершенно от них не зависят. Спросите – хотят ли рабочие работать здесь артельно, свободно (артель – одна из форм социалистической кооперации), выполняя общие для всех правила? И ответ всегда будет – воодушевленное согласие. Но именно этого-то централизованная система управления допустить не может, не отрицая самое себя, не самоликвидируясь – и она будет осваивать Северо-Восток, но осваивать по БАМу в столетие. Иначе не может она, а земли Северо-Востока никакой централизацией не освоишь, централизованная деятельность там невозможна и непродуктивна по необычайному разнообразию условий, трудностей и требований – освоить это разнообразие могут только люди, свободные в выборе форм и методов, приемов и последовательности. Но такой свободы государство наше не может допустить – и обращаться к нему с таким призывом все равно, что приглашать рыбу подышать свежим воздухом в лесу.

И это Солженицын как будто понимает, когда призывает ниже: «На пространствах Северо-Востока ставить (с большими затратами, конечно) такое сельское хозяйство, которое будет кормить своим естественным экономическим ходом…»

Это мудро, но это, согласитесь, требует не «отказа от идеологии», а экономической реформы.

Вообще насколько в этом письме Солженицын точен и силен в критической его части (не скажешь лучше ни о состоянии дел в сельском хозяйстве, ни о водке, ни о возможностях экономить на производстве оружия, ни о необязательности воинской повинности, например), настолько же он недоговаривает в части положительной.

Излагая бегло, где у нас требуются изменения, Солженицын делает вывод, что «потребности внутреннего развития несравненно важней для нас, как народа, чем потребности внешнего расширения силы. Вся мировая история показывает, что народы, создавшие империи, всегда несли духовный ущерб. Цели великой империи и нравственного здоровья народа несовместимы. И мы не смеем изобретать интернациональных задач и платить по ним, пока наш народ в таком нравственном разорении и пока мы считаем себя его сыновьями». И вновь видит единственный путь для такого поворота от внешних устремлений к внутреннему развитию – в отказе от идеологии. И не зовет он преследовать марксизм – а только считает нужным лишить его мощной государственной поддержки, перестать платить зарплату за его пропаганду и защиту.

Повторив слова, что он – реалист и отлично понимает, что никаких реальных выборов начальники у нас не допустят, как не допустят, чтобы власть ушла из их рук, Солженицын пишет: «Всяким поспешным сотрясением смена нынешнего руководства (всей пирамиды) на других персон могла бы вызвать лишь новую уничтожающую борьбу и наверняка очень сомнительный выигрыш в качестве руководства». Стало быть, надо менять руководство очень потихоньку? Или вовсе не надо его менять?

И вот мелькает замечательная мысль – восстановить реальную власть советов. Мелькает и скрывается за неясным предложением: «Совокупность всех тех, от верху до низу, кого вы считаете действующим и желательным руководством, переведите, однако, в систему советскую». Как это? Сами себя – перевести? Да, уговаривает Солженицын: «Чего вам опасаться? Неужели это так страшно? Неужели вы так не уверены в себе? У вас остается вся неколебимая власть, отдельная сильная замкнутая партия, армия, милиция, промышленность, транспорт, связь, недра, монополия внешней торговли, принудительный курс рубля…» Так что же будет нового? К чему призывает он?! А вот к чему: «…но дайте же народу дышать и развиваться!» Это как же будет народ «дышать и развиваться» в условиях «неколебимой власти» «отдельной сильной замкнутой партии»? Солженицын, видимо, уверен, что будет, и перечисляет, что для этого надо: дать «возможность некоторым работящим соотечественникам тоже передвигаться по государственным ступеням и без партийного билета»; освободить женщин от тяжкого физического труда; восстановить здоровые города; допустить к честному соревнованию – «не за власть! за истину!» – все идеологические и все нравственные течения, в частности все религии – «их некому преследовать, если их гонитель марксизм лишится государственных привилегий»; допустить свободное искусство, литературу, свободное книгопечатание – «не политических книг, Боже упаси! не воззваний! не предвыборных листовок – но философских, нравственных, экономических и социальных исследований». Кажется, ничего конкретного я не упустил (предложение исправить школы и детское воспитание нельзя счесть более конкретным, чем призыв спасти почву и воды). Разве что – Солженицын призывает выполнять конституцию, которая с 1936 года «не выполнялась ни одного дня», но – «может быть, и она не безнадежна?»

К конституции я еще вернусь и покажу, что она выполнялась – это поразительный пример слепоты наших соотечественников, неспособных порой прочесть сквозь очки иллюзий то, что написано черным по белому, и не теряющих надежды даже тогда, когда в заглавии стоит «сталинская конституция».

Что касается всего остального, что предлагает Солженицын, то как это все прекрасно и как это все неисполнимо! Да разве, например, и сейчас «некоторые» («отдельные») работящие сограждане не продвигаются и без партбилета? В Верховном Совете – не сотни ли их? И во главе учреждений – не тысячи ли их? Не трудно их и больше понаставить, коль скоро эти беспартийные послушны, коль скоро они «в душе большевики». Почему сейчас коммунистам везде предпочтение при любом служебном продвижении – тому несколько очень злободневно-исторических причин, о которых некогда здесь распространяться; но сейчас одно, а завтра, если нужно будет, беспартийным легко «доверят» любые посты – и также легко их с этих постов поснимают, когда нужда пройдет.

Далее, представить себе после всего русского исторического опыта, что «замкнутая партия», располагая «неколебимой властью», допустит добровольно свободное книгопечатание, разрешит свободно создавать и печатать «социальные исследования» (интересно, много ли найдется таких, кто смог бы исследовать общественные проблемы вне политики, от которой – «Боже упаси»?), допустит свободную борьбу идей – такое себе представлять может лишь тот, кто бесконечно добр и незлобив, кто верит в чудеса, совершаемые невидимой и неведомой волей, но не тот, кто хочет быть реалистом. Не горечь ли свою и стыд за несовершенство человека называет Солженицын своим реализмом? Да ведь основа основ нашей власти – запрещение печати, слова, собраний, организаций, идей, не согласных хоть в букве с официальной точкой зрения! Какие там книги, когда за слова, сказанные на ухо, можно было в 1917–1953 годах лишиться жизни, а в 1954–1978 – работы и свободы!

Попалась мне недавно на глаза книжка А. Садовского «Завершим разгром кондратьевщины. Кондратьевщина в литературе», изданная в 1931 году. Так вот только по поводу «борьбы с кондратьевщиной» в одном издательстве (Сельколхозгизе), пишет автор, «политика разгрома активных вредителей» имела следующие результаты:

– отстранено около 200 авторов (20 % всего авторского состава);

– обновлен состав внутренних и внешних редакторов почти на 80 %;

– изъято и прекращено изданием около 600 работ, составляющих около 5 тыс. авторских листов, или 32 % всех изданий, находившихся на различных стадиях производства в конце 1930 года;

– изъято из распространения 1472 названия книг и брошюр, выпущенных до 1931 года (42 % всех изданий, проверенных Политкомиссией Сельколхозгиза (с. 162).

И это только одна кампания в одной узкой области (экономика сельского хозяйства) по одному поводу!

Конечно, партия, решившаяся допустить свободу печати и соревнование идей, получала бы в ответ такую единодушную поддержку народа, такое его истинное и глубокое уважение, что долго смогла бы продержаться у власти благодаря этой поддержке, но для этого нужно, чтобы партия состояла из людей, замечательных по своим душевным качествам, из каких-то подвижников и бессребреников, а если бы таких в стране нашлось бы не то что 15 миллионов, а хотя бы 150 тысяч – жизнь наша быстро изменилась бы к лучшему.

Еще три замечания – и расстанемся с этим письмом.

Центральная мысль письма – отказаться от идеологии – уже нами вроде бы хорошо усвоена. Откажемся – и все будет хорошо, потому что все наши беды в прошлом, настоящем и будущем – от идеологии, ненаучной, лживой, дискредитировавшей себя везде, где ей следовали в жизни. Мы уже привыкли к мысли о том, что идеология – огромное зло, великая и страшная сила, тучей висящая над Россией, грозящая ей окончательной гибелью. Правда, странным показалось, когда автор вдруг сообщил нам, что эту ужасную тучу Сталин легко отодвинул в сторону в ходе войны, то есть в условиях, по автору же, для такого дела особенно тяжелых, а потом к концу войны и после нее опять же легко вернул на место, но мы эту странность одолели, поняв, что автор насчет Сталина ошибся. И вдруг читаем:

«Сейчас в стране ничто конструктивно не держится на ней (на идеологии. – Б. В.), это ложная фанерная театральная колонна, которую убери – и ничто не рухнет, ничто не поколеблется. Все в стране давно держится на материальном расчете и подчинении подданных, ни на каком идейном порыве, вы отлично знаете это».

Вот тебе раз. Выходит, все наше спасение зависит не от устранения страшной тучи, не от преодоления грозной силы, не от капитального ремонта всего национального здания, а от ремонта легкого, косметического – нужно убрать фанерную колонну, на которой давно ничто не держится – и вся наша жизнь изменится к лучшему настолько кардинально, что избегнем мы не одной, а сразу двух гибельных опасностей – войны с Китаем и самоотравления, превращения страны в пустыню. Получается, что внутри этой театральной идеологической бутафории – здоровое физически национальное тело?

Разгадка этого противоречия, мне кажется, в том, что автор глубоко верит в спасительную силу слова. И нация для него что един человек – как человек может спастись, может, согласно Евангелию, достичь райского бессмертия, даже прожив всю жизнь в разбое, но – пусть хоть в последнюю минуту земного существования! – уверовав в Христа и воззвав к нему о помощи, так и целый народ, стряхнув с души своей ложь единым порывом, может спастись и преобразиться. Кто скажет с абсолютной уверенностью, прав или не прав автор, веруя в это? Не знаю, может ли КПСС из Савла превратиться в Павла. Увы мне, сомневаюсь. Не верю даже. И во всяком случае полагаю, что не под силу смертным спросить с такой обезоруживающей простотой: «Савл! Савл! что ты гонишь меня?» – как это было спрошено у Тарсянина. Да и юноша он был, Савл Тарсянин, а не глубокий старик. И одна у него была голова на плечах, а не десятки тысяч.

Если предположение мое справедливо, то понятно, почему Солженицын едва ли не главным для прояснения его позиции документом считает «Жить не по лжи» – призыв к соотечественникам дружно отказаться от официальной лжи.

Второе мое замечание сводится к тому, что сейчас не только бесполезно, но и вредно, и опасно предлагать какие-то отдельные реформы и преобразования – власть вполне в силах их осуществить на свой манер, по-своему – и ничто в стране не переменится к лучшему. Требовали, например, подписать международную конвенцию об авторском праве. Подписала власть – а проку никакого, только хуже стало, распространили монополию внешней торговли на плоды индивидуального духовного творчества.

Третье замечание касается нашей истории.

Солженицын пишет, что «тысячу лет жила Россия с авторитарным строем» – и ничего, был ее народ к началу XX века здоров и физически, и духовно. И продолжает:

«Однако выполнялось там важное условие: тот авторитарный строй имел, пусть исходно, первоначально, сильное нравственное основание – не идеологию всеобщего насилия, а православие, да, древнее семивековое православие Сергия Радонежского и Нила Сорского, еще не издерганное Никоном, не оказененное Петром. С конца московского и весь петербургский период, когда то начало исказилось и ослабло, – при внешних кажущихся успехах государства авторитарный строй стал клониться к упадку и погиб».

В этих словах мне видится чрезмерное обобщение, не подкрепляемое фактами в достаточной мере.

Конечно, православие играло огромную роль в жизни русского народа изначально (и, подозреваю я, невидимо играет и по сей день), но не видится в истории ни семи веков (от крещения Руси до Петра) православия Сергия Радонежского (1315? 1319?-1392) и Нила Сорского (1433–1508), ни искажения веры или ее ослабления в петербургский период. Фроссар приводит любопытный факт, что численность католических монахов «вовсе не сокращается неуклонно по мере удаления от средних веков, а остается постоянной за всю историю, как будто необходимое и достаточное количество „соли земли“ было раз и навсегда определено таинственным постановлением свыше»… И «в то время как завоеватель, политик, социальный пророк думает, что колеблет равновесие сил и направляет историю, невидимая рука незаметно восстанавливает равновесие». Думаю, что в истории не только католичества, но и нашего православия – в разное время по-разному выражаясь – сохранялась неизменной (и небольшой) величиной та глубокая вера, которая единственная способна воздействовать на нравственность, воздействовать, увы, лишь в степени, достаточной для сохранности жизни, но еще не для победы над смертью. И наблюдаем мы эту силу и в дотатарском Киеве, и в кровавом мороке усобицы, и при татарах, и в Москве – в постоянном богатстве и разнообразии жизненных претворений. А у русской церкви и у православия в целом было свое разнообразие, и лучший его пример, лучший материал, на котором с ним можно ознакомиться – полемика, ведшаяся в XVIII–XX веках вокруг фигур Нила Сорского и его современника Иосифа Волоцкого (умер в 1515 году) – людей глубокой и самозабвенной веры, но разных дел.

Бедой и вечной проблемой едва ли не любой церкви всегда было обогащение, присвоение собственности, золотой телец, стяжательство. Используя веру, легко ведь приобретать – о, разумеется, с самыми благими намерениями; к тому же нужны средства, чтобы что-то построить. И вот вокруг этого вопроса и разделились православные…

«Зная противоположные (нестяжательству. – Б. В.) инстинкты всего великорусского монашества, Нил поставил себе героическую задачу погасить их в корне. Никакого коллективного, производственного хозяйства. Суета мира сего в производстве… Отшельники по двое, много трое, ведут минимальное огородническое хозяйство, делая все своими руками», – так пишет Карташев, историк русской церкви, пишет, заметим, очень деликатно: «…противоположные инстинкты всего монашества».

Не похож на Нила Иосиф. Этот стремился создавать большие, крепкие монастыри с обширным хозяйством и со строжайшими правилами общежития. «По его глубокому пониманию, монастырь – это была одна из центральных клеток общежития православного народа, включенная в систему других не враждебных, а родственных ей, социальных клеток всего крещеного народа… Это положительное отношение к земному благоустройству (ныне сказали бы – „христианская экономика и политика“) есть простое, бесхитростное (без богословских обобщений) древнерусское строительство „Града Божия“ на земле в нашей национальной истории».

Так пишет Карташев. Не слышится ли вам в этих противоположных программах двух русских святых, в этом убежденном противопоставлении индивидуального и коллективного, отшельнического неприкасания к миру и сознательного преобразования мира что-то весьма злободневное?

У Нила Сорского – отшельнический скит на два-три, редко четыре человека, у Иосифа – большой монастырь, никакого уединения, огромное хозяйство, владения, управляющие, обширная казна. У Нила Сорского – призыв к размышлению, к критическому разбору книг, к выработке собственного мнения, у Иосифа – гонения на личное суждение: «Всем страстям мать – мнение. Мнение – второе падение». Нил в те времена, для православия трудные, в борьбу с ересями лично не ввязывался, лишь настаивая публично на нестяжательстве, на том, чтобы не владеть монастырям землей, не украшаться золотом и серебром. В сочинении его последователя читаем: «Где в евангельских, апостольских и отеческих преданиях велено инокам села многонародные приобретать и порабощать крестьян братии, с них неправедно серебро и золото собирать. Вшедши в монастырь, не перестаем чужое себе присваивать всяческим образом, села, имения, то с бесстыдным ласкательством выпрашивая у вельмож, то покупаем. Вместо того чтобы безмолвствовать и рукоделием питаться, беспрестанно разъезжаем по городам, смотрим в руки богачей, ласкаем, раболепно угождаем им, чтобы выманить или деревнишку или серебришко». Иосиф же не только был всецело лично поглощен борьбой с ересями, но и добивался (и добился-таки) страшной казни еретиков: после осуждения последних на соборе 1504 года «Волк Курицын, Димитрий Коноплев, Иван Максимов, архимандрит юрьевский Кассиан с братом и многие другие еретики были сожжены; Некрасу Рукавову сперва обрезали язык и потом сожгли в Новгороде; иных разослали в заточение, других по монастырям. Некоторые из еретиков, приговоренных к смертной казни, объявили, что раскаиваются; но их раскаяние не было принято, ибо Иосиф представил, что раскаяние, вынужденное страхом, не есть искреннее».

Легко увидать, что Церковь в делах своих всего-навсего отражала общие представления о нравственности и не особенно пеклась о соблюдении заповедей, когда речь шла о борьбе с инакомыслящими, тогда именовавшимися еретиками. И только незначительная часть людей продолжала хранить самую суть нравственного учения Христа – его заповеди. И донеслись до нас оттуда же, из того самого времени Нила Сорского замечательные слова, опередившие нравственно и семь веков начального православия, и двести лет петербургского периода – да что там – опередившие! вневременные слова донеслись:

«Вы говорите, что я один заступаюсь за еретиков беззаконно; но если бы был у вас здравый разум и суд праведный, то уразумели бы, что не еретическую злобу защищаю, но о Спасителевой заповеди и правильном учении побораю, ибо утверждаю, что надобно наказывать еретиков, но не казнить смертию. Скажите нам, которого из древних еретиков или мечом убили, или огнем сожгли, или в глубине утопили?»

Да, традиции русского православия могут помочь нам сегодня, но не огулом все, что было в истории церкви за семь ли, за три, за все ли десять столетий. А помочь нам может главное – разные пути к спасению для разных людей: одним по душе тихое отшельничество, другим – кипучее строительство Града Божьего, в котором зазвонит колокол – и вся земля русская единовременно отзывается звоном. Каждому свое, но всем людям верующим ненарушимо запретно – мечом убивать, огнем сожигать, в глубине утоплять кого бы то ни было под каким бы то ни было предлогом. И люди, деятельно стоявшие за соблюдение заповедей, подлинные носители христианской нравственности во все времена (и сейчас тоже) неизменно боролись с идеологией и практикой насилия. А вот государство русское и церковь русская не могут, увы, похвастать верностью Христу – от закопанных живьем древлян, через сожженных живьем еретиков, через кровавое сумасшествие Грозного стелется за ними и в допетровские семь столетий преступный путь.

Даже в жарком пылу полемики, кажется мне, не стоит ослепленно и нетрезвенно обобщать нашу историю. Впрочем, страстной нашей, пророческой литературе от крайних преувеличений удержаться трудно, от ругательств, к сожалению, иногда тоже. Даже хладнокровный – стилистически! – Амальрик вдруг возводит на Россию такое, что глазам своим не веришь: неужели так измучился человек, так исстрадался внутренне, что лепит на свой народ ярлыки общечеловеческих пороков как якобы сугубо национальных:

«Русскому народу, в силу его исторических традиций, почти совершенно не понятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы – и связанной с этим ответственности… Что касается уважения прав человеческой личности как таковой, то это вызовет просто недоумение. Уважать можно силу, власть, наконец, даже ум или образование, но что человеческая личность сама по себе – и вдруг представляет какую-то ценность, это дико для народного сознания».

Увы нам… Но автор идет дальше:

«У русского народа, как это видно из его истории и его настоящего, есть во всяком случае одна идея, кажущаяся позитивной: это идея справедливости. Власть, которая все думает и все делит за нас, должна быть не только сильной, но и справедливой, поступать по совести. За это можно и на костре сгореть, а отнюдь не за право „Делать все, что хочешь!“». «Справедливость на практике оборачивается желанием, чтобы никому не было лучше, чем мне».

И идеи справедливости у нас нет… Хуже:

«Эта идея оборачивается ненавистью ко всему из ряда вон выходящему, чему стараются не подражать, а наоборот – заставить быть себе подобным…»

«Конечно (!), наиболее типична эта психология для крестьян и наименее – для „среднего класса“. Однако крестьяне и вчерашние крестьяне составляют большинство населения нашей страны».

Омерзение, которое вызывает в Амальрике Россия, удивительно; говоря о малой вероятности того, что США будут сотрудничать с СССР, он пишет: «Сотрудничество предполагает взаимную опору, но как можно опереться на страну, которая в течение веков пучится и расползается, как кислое тесто, и не видит перед собой других задач?! Подлинное сближение может быть основано на общности интересов, культур, традиций, на понимании друг друга. Ничего этого нет. Что общего между демократической страной с ее идеализмом и прагматизмом и страной без веры, без традиций, без культуры и без умения делать дело? Массовой идеологией этой страны всегда был культ собственной силы и обширности, а основной темой ее культурного меньшинства было описание своей слабости и отчужденности, яркий пример чему – русская литература. Славянское государство по очереди создавалось скандинавами, византийцами, татарами, немцами и евреями – и поочередно уничтожало своих создателей. Всем своим союзникам оно изменяло, как только усматривало выгоду в этом, никогда не принимая всерьез никаких соглашений и никогда не имея ни с кем ничего общего».

Уфф…

Спорить с автором невозможно – да автор и не ждет возражений, так как ни одного факта не приводит и сам говорит, что его статья «не основана на каких-либо исследованиях, а лишь на наблюдениях и размышлениях». Автор много знает, много наблюдал и размышлял, есть у него дельные соображения (я их еще буду цитировать), но как же можно путать общечеловеческие пороки с национальными, говорить об «исторических традициях» русского народа и тут же – об их полном отсутствии? Стоит ли Россию так-то хаять насквозь и наискось? Это не Пушкин ли, Гоголь, Достоевский, Толстой, Лесков, Соловьев, Ключевский описывали «свою слабость и отчужденность»? И все русские крестьяне – завистники и ненавистники? И все из ряда вон выходящее ненавидят и всю историю ненавидели? И типы, созданные нашей литературой, подтверждают ли, что массовой идеологией страны всегда был культ силы и обширности? Нет, не стоит спорить, бесполезно – тут страсть и горечь, тут ребенок бьет землю, о которую ушибся, но по которой-то и ходит. Побьет и перестанет. А с хаянием России мы еще не раз встретимся в этих заметках. Такая уж участь у нашей матери-родины, что в пороках своих сыновья упрекают ее.

Но вернемся к нашему великому соотечественнику.

Солженицын обращается не только к властям и вождям, он обращается и к подданным, к нам с вами. Три призыва у него в этих обращениях: раскаяние, самоограничение и жизнь не по лжи.

«Только через полосу раскаяния множества лиц могут быть очищены русский воздух, русская почва, и тогда сумеет расти новая здоровая национальная жизнь. По слою лживому, неверному, закоренелому – чистого вырастить нельзя».

За зовом к раскаянию стоит одна мысль, чрезвычайно сейчас популярная среди многих и многих – что в ответе за все грехи, совершенные и совершающиеся на нашей земле, весь народ поголовно, «…отвечаем все – за все» – прямо пишет Солженицын. И незаметно от грехов индивидуальных переходит к грехам социальным, смешивает их в одну кучу. «Кто не виновен? Виновны – все».

Постойте. Но ведь это же самое кто-то другой уже произносил, я уже слышал эти слова! Да, конечно, вот они: «Был бы человек, а вина найдется!» Ведь это же основной принцип сталинского правосудия, альфа его и омега – все виновны! И по-ученому называется – презумпция виновности. Не может же быть, чтобы антиподы, сталинские палачи и их с трудом уцелевшие жертвы так буквально совпали в главном своем принципе и не было бы тут какой-то ошибки!

Ошибка есть. Не все виновны, не все в ответе, не все в одинаковом ответе. Нельзя смешивать три разных суда: суд Божеский, окончательный, страшный – за грехи против совести и за нарушение заповедей, и суд человеческий, временный – за нарушение законов общества, и, наконец, суд человеческий за нарушение норм поведения в данном обществе, законами не предусмотренное, но окружающим неприятное.

Нет, на основе всеобщей виновности ничего путного не построишь. Уже пробовали – и до сталинского террора допробовались. Как же обществу устроиться, если нет ни правого, ни виноватого, а все виновны? Даже в редчайшей семье (а их сотни миллионов) встретишь власть совести, власть высшей правды, совместно постигаемой – чаще (что там чаще! в пропорции 1: 1 000 000) в игре и столкновении внутрисемейных воль видим мы победу одной и поражение другой.

Впрочем, жаль, что нельзя основать ничего на раскаянии. Давно мечтает об этом русский народ. Вот стихотворение Хомякова, оно интересно тем, что в точности излагает программу Солженицына:

Не говорите: «То былое,

То старина, то грех отцов;

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет! этот грех, он вечно с вами,

Он в вас, он в жилах и крови,

Он сросся с вашими сердцами —

Сердцами, мертвыми к любви.

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времен,

За ваши каинские брани;

Еще с младенческих пелен;