Текст книги "Портрет незнакомца. Сочинения"

Автор книги: Борис Вахтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 55 страниц)

Скажут, дело тут в степени. Это бесспорно, всегда меры и степень важны, но у нас речь-то идет об идеалах. И потому не нужно разрешать себе, чтобы описание одной стороны дела, предвзятость, справедливое неприятие социализма за его теорию и практику заслоняли от нас тот очевидный факт, что в человеке действуют оба начала – неповторимо-индивидуальное и общественное, что второе постоянно ограничивает, ущемляет первое, но является необходимым условием человеческого существования.

Вообще мне не кажется продуктивным такое направление мысли, при котором вычленяется из нескольких черт действительности какая-нибудь одна и признается важнейшей, определяющей – при анализе сложных и невоспроизводимых процессов этот путь едва ли может привести к успеху; он скорее годится для политической борьбы, но не для выяснения истин. Замечательная книга Шафаревича «Социализм» уничтожающе метко разоблачает социализм, но и в ней мне не хватает критики претензии любого начала (личностного и коллективного) на полное подавление другого.

О близости идей Шафаревича к «жить не по лжи» я уже, кажется, говорил. Эта позиция, увы, утопична, нереальна. Личность, действительно, не бессильна повлиять на ход истории, но для этого она, личность, должна понять этот самый ход, создать сколько-нибудь адекватную его модель. К сожалению, такой убедительной модели у нас пока что нет.

Так или иначе, и Амальрик, и Шафаревич видят тень смерти над Россией. Что же, в этом они, очевидно, правы – стране, действительно, угрожает гибель. Правильно указан и источник опасности – соседний Китай.

Во-первых, неизбежно возмездие за перенос нашей заразы; во-вторых, возмездие за наше прошлое, за то, что делали со своим собственным народом. Только слились эти угрозы в одну так, что и не разделить.

Мы научили китайцев в 1917–1945 годах всему тому, что умели и имели у себя. И прежде всего – ненависти к собственной стране, к ее культуре, к ее прошлому, к ее народу. Все, что происходит в Китае, – почти полное повторение (с той поправкой, что они имеют наш опыт) ленинско-сталинского периода русской истории. У китайских коммунистов ничего существенно нового, своего – нет. Те же экспроприация, равенство, якобы общественная собственность на средства производства, диктатура пролетариата, безграничная власть партийной элиты, классовая борьба и ее обострение, гонка вооружений, дальняя мифическая обманная цель – построить некое прекрасное общество, коммунизм, и цель реальная, истинная, ближняя – крепить власть партии, та же драконовская цензура, то же отсутствие прав и свобод, выборов, народовластия. Кое в чем лицемерия больше – якобы руководители (по-нашему «номенклатура», по-ихнему «кадры») живут скромно, получают доходы небольшие (это, конечно, ложь и жульничество), кое в чем поменьше – например, долго не было прокуратуры, следствие само себя «контролировало».

Кое в чем система там умнее – придумала пока грабить деревню более рациональным способом, не разоряя до конца, что оказалось удобнее и выгоднее, чем разорять дотла или повсеместно внедрять кукурузу; придумала чуть по-другому осуществлять террор – «кадры»! не обязательно физически истреблять, лучше уничтожать морально и политически, чтобы потом, как у русских, не пришлось бы посмертно реабилитировать, зато с беспартийными можно не церемониться; кое в чем глупее – с воробьями попались (мы своих кроликов шито-крыто пережили), с чугуном домашнего варения вляпались, с «большим скачком», с «коммунами», с догонянием Великобритании. Кое в чем так, кое в чем этак, тактически порой по-разному, но в важнейшем, в сути – то же самое, что у нас. Все у нас взяли. Вот отчего Мао Цзедун и злобился, и требовал (разве не по праву), чтобы он был пятым силуэтом, вслед за Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным, на барельефе основоположников и вождей – там его место, ибо и теория, и практика китайских коммунистов ничем принципиально от теории и практики упомянутой выше четверки не отличается. Так почему же те должны быть – святыми учителями жизни, а ему, Мао, ходить в людоедах?!

Террор бушует по Китаю – такой, как в Албании, в Северном Вьетнаме, в Северной Корее. Такой, как бушевал у нас. Кровью и страданиями залит Китай по горло, покрыт «исправительно-трудовыми лагерями», тюрьмами, тайными местами, где людей тиранят и мучают. Непрерывно в течение свыше четверти столетия происходят промывка мозгов, запугивание мыслящих, «идейная обработка», зубреж «марксизма-ленинизма и идей Мао Цзедуна».

Вот откуда на нас поднимается наше прошлое – из Китая. Китайские коммунисты вполне могут найти у нас в стране единомышленников и сторонников – из числа тех, кто тоскует по ушедшим временам массового террора, по зверству и дикости, не чувствуя в себе ни сил к покаянию и очеловечиванию, ни энергии для того, чтобы возглавить движение к новому, а таких, тайно (а чаще – подсознательно) сочувствующих маоистам или близким к ним по взглядам, должно быть очень много среди власть имущих. Если эти люди с помощью Китая захватят власть, то прошлое возвратится к нам изнутри, реставрируется за счет внутренних сил, за счет китайской «пятой колонны». Но китайские коммунисты могут и выбрать момент для нападения на нас извне – и пусть никто не успокаивает себя мощью нашей армии! Решать будет, как и во всех великий войнах, не соотношение сил в момент начала войны, а соотношение воль; скажутся и другие факторы: кого поддержат наиболее сильные страны мира (США, Япония, Западная Европа – не арабские, не африканские страны, не Индия даже!); кто нападет первым и насколько велико будет полученное им преимущество и т. п. Предвидеть исход этой схватки – нашей страны с ее вчера, вставшим из могилы и из-за рубежа, с этим проклятым, преступным прошлым, переместившимся во времени и пространстве, перемещенным нами самими – предвидеть исход невозможно.

О, как неточно звучат слова Солженицына: «Отдайте китайцам марксизм»! Давно уже отдали, давно уже – в 1917–1956 годах – обучили всему, что сами умели. И в результате тень смерти упала на русский народ, тень реальная, а не религиозно-мистическая, грубая и зримая глазами, а не «внутренним оком». Небесную волю трогать не будем, не нравится мне, когда смертные выступают толкователями этой самой небесной воли и говорят о ее путях, якобы им известных, или когда они объясняют земные процессы, вполне объяснимые рационально, причинами иррациональными – вторжением высшей воли в наши повседневные дела, а порой даже временными спадами и подъемами веры в Бога. Бог отнюдь не вмешивается в нашу свободу воли сколько-нибудь понятным нам образом. Хотелось бы, так сказать, снять ответственность за человеческую историю с плеч Христа и возложить ее на плечи самих человеков. Не обязательно искать причин гибели, грозящей России, причин предстоящего рассеяния русских по лицу Земли (что очень и очень вероятно), в том, что в России ослабела православная вера (скорее, изменились формы веры, но не она сама – в частности, можно говорить о падении престижа официальной церкви, но официальная церковь еще не Христос), или в том, что страну пожирает социализм. Не исключено, что мы уже внутренне пережили самые страшные времена и во второй раз спасли Европу: первый раз от татарщины, второй – от марксизма и фашизма; от марксизма – в смертной с ним внутренней схватке, одолев его, переварив, переболев, трансформировав шаг за шагом в нечто уже совсем не то, что было поначалу; от фашизма – в жестокой четырехлетней войне, краткой по сравнению с борьбой против марксизма, но не очень-то уступающей ей в своем ожесточении и кровопролитности. Любопытно, что обоим этим спасительным подвигам русского народа предшествовали внутренние самотерзания: перед татарским игом – внутренняя резня, перед игом тоталитаристским – опять-таки резня. Возмездие ждет Россию не за эти подвиги одоления супостата духовного и супостата материального (а двойная победа одного народа за полстолетия над фашизмом и «сталинизмом» – это, согласитесь, подвиги величественные!), не за эти подвиги, не за безбожие большевиков, а за вполне очевидный и ясный исторический грех: за то, что заразила своей хворью соседа, китайский народ.

И в третий раз за кратчайший срок, меньший столетия, России суждено принять на себя удар, направленный против западноевропейской цивилизации, против ее общей, христианской основы.

Как же нам от этого удара не погибнуть?

Чтобы ответить на этот вопрос, присмотримся, где у нас самая страшная болячка, где у нас хуже всего болит, что нас больше всего мучит, о чем мы даже говорить вслух не решаемся, прячем от себя и от других.

Такой самой главной нашей болью является наше прошлое, тот страшный и безобразный кошмар террора, который носит название «сталинизма», «культа личности», «архипелага ГУЛага».

Лагеря смерти покрывали нашу страну. И мы до сих пор публично говорить о них не смеем.

Сколько было этих лагерей? Сколько и когда в них находилось заключенных? За что этих людей туда помещали? Кого освободили после смерти Сталина? Скольких освободили? Скольких не освободили? Скольких признали «невиновными», «реабилитировали» посмертно? Скольких не реабилитировали?

Точных ответов нет. Достать и прочесть книги Солженицына практически невозможно. Есть в свободном доступе отрывочные воспоминания, напечатанные вразброс. Отдельные рассказы очевидцев. Почти не найти семьи, в которых кто-нибудь не пострадал бы. Среди вернувшихся – искалеченные физически, а порой и духовно, люди. Вдруг в поезде случайный попутчик вспоминает, подвыпив, как он в каком-то предвоенном году где-то в Сибири вел на расстрел колонну заключенных, сбился с пути, заблудился и вдруг встретил свадьбу – на санях жених и невеста, родные, гости. Лошади украшены лентами. «Всех пришлось арестовать и расстрелять вместе с колонной, – вздыхает рассказчик, – чтобы не было свидетелей расстрела заключенных. Иначе расстреляли бы меня». Что это? Правда? Выдумка? Бред пьяного? Мучения совести? Дым без огня? Где это было? Когда? Было ли вообще? Протрезвев, рассказчик замыкается, спешит исчезнуть из поезда, с перрона, трудно ступая ревматическими ногами в начищенных ботиночках… Некто разыскивает человека, подвергавшего пыткам его отца. Отец после «реабилитации» умер через три месяца, кашлял кровью, не вставал с постели – а был до ареста жизнерадостен и атлетически здоров. Некто пришел не мстить, он пришел узнать. Дача, цветники, покой и достаток. Бывший палач, терзавший невинных, в кругу семьи. После первого же вопроса – истерика. Старый человек валяется в ногах у пришедшего, вопит что-то нечленораздельное, плачет, сует деньги, но ничего не рассказывает. Что затыкает ему рот после стольких лет? Только ли за себя он боится? Что повергло его в ужас? Что стоит за его спиной? Кто?

Точных ответов – не теоретических, не общих, не обобщенных, а конкретных, – нет.

Появляются рукописи. Одна, другая, третья… Воспоминания, повести, рассказы, стихи. Сквозь туман проступают отдельные кусочки картины… Как они соотносятся с целым? Что в них факты, а что – художественное обобщение? Как ответить на эти вопросы, не зная точной истории концлагерей?

Ни в печати, ни на радио, ни в телевидении, ни в кино, ни в театрах, – нигде никаких упоминаний о репрессиях тех лет. Никаких упоминаний о «реабилитации». Никакой критики прошлого. Колхозы? Это замечательная, высшая форма сельскохозяйственного производства. Почему высшая форма дает низшие результаты? Молчать! Не сметь даже сравнивать! Сколько человек «раскулачили», кто из них был «кулак», а кто попал под «разнарядку» (спускали сверху контрольные цифры – сколько нужно обнаружить «кулаков»; столько и обнаруживали – даже в нищих районах страны, где крепких хозяйств и не было вовсе)? Молчать! Ни слова, ни звука об этом! На партийном съезде Сталин назван преступником – а в кино и в печати он снова в ореоле славы, его портреты на экранах, в учреждениях, на вокзалах, его именем снова называют улицы. В стране, где именем преступника называют улицы, что-то неладно. «Это только в Грузии, – оправдывается кто-то. – Только как верховный главнокомандующий, как генералиссимус». А почему только как генералиссимус? А как преступник – он где? Как тиран и садист – где? Ради исторической правды, о которой «пекутся» те, кто сейчас исподволь его прославляет, разве не нужна полная картина? Да, он был и верховный главнокомандующий, и генеральный секретарь партии, и вождь мирового пролетариата, и был самодержцем, тираном, – и был во всех этих своих качествах и званиях преступником, бандитом, людоедом. Как же объяснить это редкое соединение в одном лице «вождя» и людоеда?

Ничего нельзя понять. Но ведь это часть истории нашей собственной страны, совсем свежей, недавней истории. Это происходило не в Чили, не в Южной Африке, не в Греции, не у черта на рогах (будь и у черта на рогах прокляты все палачи), а в моем, вашем, нашем доме – на пространстве от Бреста до Камчатки, от Мурманска до Астрахани, среди моих, наших лесов и рек, городов и сел! Это пытали не чилийца, не негра, не грека, которым я и рад бы, да не могу помочь, далеко они от меня, а моего отца, брата, друга, соотечественника, которые рядом – руку протяни, которым я могу и должен помочь. Ближнего моего, не дальнего! Это в моей, нашей земле лежат их кости!

Ничего не могут понять мои соотечественники.

Войдем в наше положение – что-то там неясно заявляет заграница, на чем-то настаивает, порывается отказаться торговать, снабжать нас хлебом, мясом, техникой, однако снабжает. А у нас в стране традиционное, старинное недоверие к загранице, к чужеземным правителям. А тут со всех сторон своя пресса твердит, что заграница вмешивается в наши внутренние дела. Долой заграницу. Но мы-то сами – не заграница. Наши внутренние дела – это наши кровные дела, в них нам совершенно необходимо вмешиваться, потому что мы и есть – эти дела. Так давайте поскорее и поточнее вмешаемся в наши внутренние дела, разберемся с ужасом прошлого, чтобы жить и работать дальше.

Но – не дают разобраться. Не дают Солженицына читать – запретили и руганью отвечают на его факты. И утверждают даже, что от него не может не отвернуться с гневом и презрением каждый советский труженик, каждый честный человек на земле.

Вот так – не отвернешься от него, не отвернешься от самой главной боли родной земли, стало быть, уже и не труженик, и не честный человек.

Честный человек. Сейчас не ворует – уже честный человек. Даль разъяснял, что такое честный человек: «прямой, правдивый, неуклонный по совести своей и долгу; надежный в слове, кому во всем можно доверять». Хорошо разъяснял, но разъяснение его давнее, сто лет назад сделано. Словарь Ушакова, современник массового террора, чуть иначе уже объясняет: «Правдивый, прямой и добросовестный, свободный от всякого лукавства». И тут же приводит пример: «То, о чем мечтали и продолжают мечтать миллионы честных людей в капиталистических странах, – уже осуществлено в СССР (Сталин)». Вот так: 58 лет, меньше срока одной человеческой жизни, разделяют эти словари, а как поучительны любые в них статьи! Что ж, если есть на земле такие, которые мечтают испытать на собственной шкуре честность Сталиных и ему подобных людоедов, то мы здесь в нашей стране не назовем таких мечтателей честными – мы назовем их либо дураками, либо негодяями.

Требуют – отвернитесь от Солженицына. А мы не можем ни отвернуться от него, ни повернуться к нему – по той причине, что книги его не читали, достать не могли, хотя до Парижа рукой подать, а там, в Париже, книг Солженицына навалом, говорят. Но ввозить их не разрешается. А если отвернуться кто-нибудь не может, то сразу же оказывается не честным человеком. Но так дело не пойдет, тут возникает неизбежное требование: если Солженицын во всем не прав, то дайте ясную историческую картину, сопоставьте с ней картину Солженицына – и всем тогда станет очевидно, кто же прав, от кого следует отвернуться и кому повернуться.

Это требование для властей совершенно невыполнимо – они не могут привести факты, не могут нарисовать правдивую картину прошлого страны.

Почему?

Постараемся ответить на этот вопрос, исходя только из того что твердо известно.

Известно (и от очевидцев, и со страниц официальной печати), что при Сталине существовали концлагеря, что в них попали миллионы рабочих, крестьян, военнослужащих, интеллигентов, партийных работников, религиозных деятелей, иностранцев, в частности, искавших политического убежища в СССР, представителей национальных меньшинств… Мы знаем, что многие не дошли до лагерей – их замучили пытками, расстреляли, довели до самоубийства. Мы знаем, что эти репрессии проводились без суда, без гласности, без возможности для обвиняемого защищаться. Пытками вырывалось «признание» – и на основании этого «признания» человека осуждали. Но его осуждали и тогда, когда он не признавался в совершении «преступления».

Очевидно, что нужно было большое количество людей, чтобы принимать решение об аресте, арестовывать, пытать, допрашивать, содержать под стражей, охранять в лагерях эти миллионы репрессированных. Очевидно также, что о всей системе террора не могли не знать те, под управлением кого находилась страна: верхушка партии, руководители соответствующих ведомств, учреждений, предприятий. До 1956 года все те, чьими руками осуществлялся террор, боялись только одного – что они сами падут жертвами репрессий. Они не считали, что пытки, тюрьмы, лагеря и убийства – преступление. Все репрессированные были для них «враги народа» – а с «врагами народа» можно было не церемониться: «если враг не сдается – его уничтожают». Все, сидевшие в лагерях и тюрьмах, считались виновными («у нас невиновных не сажают») – стало быть, все, их туда посадившие, виноваты не были. Более того, эти люди, организовавшие и проводившие истребление соотечественников, гордились собой, считали себя чуть ли не существами высшей породы! Это напоминает о некоторых племенах, у которых существовало поверье, что съев сердце, печень или выпив кровь другого человека, можно приобрести его положительные черты: мужество, силу, разум и т. п. И вот в двадцатом веке мы встречаем целые группы людей, которые серьезно считают себя высшими существами потому, что они истребили множество других людей! Так гордились собой эсэсовцы, так гордились и наши палачи. И похоже, что до сих пор гордятся…

Но вдруг, в 1956 году, оказалось, что «враги народа» оправданы «за отсутствием состава преступления». Сразу же перед лицом закона должны были оказаться авторы ложных доносов, тюремщики, палачи, следователи, охранники, лагерная администрация, руководители соответствующих ведомств, учреждений, предприятий, члены правительства, верхушка партии, – словом, все те, кто оказался действительными преступниками. Ведь одно из двух – либо преступники те, кто сидел, либо те, кто сажал.

И тут руководство страны встало на защиту сажавших. Их преступления не только не были наказаны в судебном (законном) порядке, но и не были осуждены морально, нравственно, не были преданы гласности. Законность, попранная в период репрессий, была попрана вторично – отказом от расследования преступлений тех, кто осуществлял террор. Закон, над которым глумились во времена репрессий, стал жертвой издевательства во времена реабилитации. В жизни отразилась эта двойная игра властей. Например, Сталин оказывался то преступником, то выдающимся марксистом, то создателем «культа личности» (иными словами – тирании), то руководителем наших усилий, главным автором наших достижений, то истребителем всех лучших кадров армии накануне войны, то полководцем, спасшим страну. Палачи оказывались то сподручными Берии, то верными солдатами партии. Город Луганск оказывался то Ворошиловградом, то опять Луганском, то опять Ворошиловградом. Доносчики, на которых указывали пальцами, продолжали служить на тех самих постах, на которые они забрались с помощью наветов. Солженицын, чья повесть о лагерях «Один день Ивана Денисовича» была превознесена в «Правде» и выдвинута на Ленинскую премию, стал теперь «фальсификатором». Трижды Герой социалистического труда, лауреат, академик Сахаров стал «лить воду на мельницу империализма». В кровавом маоистском Китае наши марксисты объявили общественный строй социалистическим. Эмиграция евреев в Израиль была разрешена, а ремиграция (возвращение на родину) крымских татар внутри Советского Союза была запрещена. Эсэсовец в ГДР живет припеваючи, а литовский пастор, с ним боровшийся, сидит в концлагере в Мордовии. Именем Жданова назван университет, в котором он истребил большинство профессуры, а погибшего в лагере поэта Мандельштама не издавали семнадцать лет после реабилитации (посмертной). Убийцы Кирова, найти которых постановил партийный съезд, «не найдены» («прошло целых сорок лет»), а поэт Гумилев не реабилитирован («прошло всего пятьдесят лет»).

Этот хаос беззакония, путаницы, идейной неразберихи, может быть выгоден и продолжает быть выгоден только одной группе населения – преступникам периода репрессий. Разбросанные по разным сферам жизни, в разных слоях иерархии, располагающие большой властью, связями и возможностями, пользующиеся поддержкой и тех власть имущих, кто лично не запачкан кровью, они обросли единомышленниками-клевретами, вцепились во все звенья аппарата, во все средства массовой коммуникации и не допустили – куда там – суда над собой! Даже морального своего осуждения, даже упоминания о прошлом. Что им до того, что без анализа нашей истории, без извлечения из нее уроков мы лишены будущего, наш народ не может морально развиваться! Что им интересы народа, если они дрожат от страха – и дрожат с полным основанием. Ведь они – преступники, скрывшиеся от суда, над ними каждую минуту висит угроза разоблачения, гласности, расследования, суда, потери всего, что награблено, наворовано, присвоено с таким трудом, отнято у тех, кого растерзали, сгноили в лагерях. Да эти дрожащие от страха и в ногах будут валяться, и биться будут в газетной истерике и новые преступления совершат – лишь бы уйти от наказания, от публичного разоблачения.

Самое простое в этих условиях – потребовать расследования прошлого, призвать к распутыванию этого кровавого клубка. Но невозможно такое предложить, если хочешь думать о созидании в стране, о ее движении вперед. И дело не только в том, что по мере того, как всматриваешься в прошлое, возникает странное ощущение рока, кажется, будто террор осуществлялся каким-то нечеловеческим фатумом, мистическим законом непонятной истории и виноватых нет вообще, а есть марионетки в руках непостижимой силы, не ведающие, что творят; действительно, может создаться впечатление, будто какая-то страшная хворь поразила людей и заставила их безжалостно топтать друг друга. И столь могучей была эта болезнь, что многие поверили, что они – орудие, инструмент в руках чего-то, безвольная щепка, лишенная собственного понятия о добре и зле, лишенная совести. Именно орудие в руках чего-то, а не кого-то. Чего? Что это за сила, убивающая в человеке самое простое, самое человечное, от рождения данное – способность сопереживать, сочувствовать, способность делать выбор между «хорошим» и «плохим»? Что надо сделать с человеком, чтобы он выжигал глаза себе подобному и не чувствовал себя при этом виноватым? Чтобы он на сорокаградусном морозе раздел донага беременную женщину и велел обливать ее водой, пока она не превратилась в оледеневшую статую, и не чувствовал бы при этом ужаса, не понимал бы, что он делает (я привожу рассказы тех, кто был в сталинских лагерях)? Что же это за неведомая нам сила вообще? Но дело не в этом ощущении рока. И не в том, что многие гонимые у нас не отличаются, увы, нравственно сколько-нибудь значительно от гонителей – и те, и другие дают немало примеров подвижников в своих рядах, людей неподкупной честности и безупречного поведения, но немало и примеров противоположных, так что невольно возникает подозрение, что люди разделяются не по признаку «стоящих у власти» и «подчиненных», а по какому-то иному. Но не ощущение рока, не моральное сходство отдельных гонителей и гонимых мешает предложить полное расследование преступлений прошлого, а другое – невозможность кровью вылечить кровь, новыми массовыми (даже справедливыми по букве и духу законов) репрессиями исправить зло, причиненное предыдущими репрессиями. Распутать клубок, восстановить справедливость юридически нам, увы, не дано – и лучше, видимо, в требование амнистии всем политическим преступникам включить требование об амнистии всем преступникам сталинского времени. После такой амнистии будет, возможно, шире открыта дорога для воспоминания прошлого, для публикации документов, для обсуждения этого самого большого для нас вопроса, самого страшного и трагического нашего опыта.

Почему не пошел Бирнамский лес?

Солженицын писал о Бирнамском лесе – он считал публикацию «ГУЛага» и письма «Жить не по лжи» именно такой приметой грядущего возмездия.

Но Бирнамский лес не пошел. Никаких перемен в нашей стране после этих публикаций не произошло.

Почему?

Скорее всего потому, что возмездие к нам придет извне.

Но разве война между нами и Китаем исторически неизбежна? Неужели предстоит воевать из-за каких-то психологических выкладок о нашей «вине» перед китайцами, о возмездии за преступления, о страшных тенях кровавого прошлого, перенесшихся во времени и пространстве и воплотившихся в некрупных людях с раскосыми глазами? Не слабоваты ли такие доводы перед судом рационалистической критики?

Что ж, попробуем подойти к проблеме рационалистически.

Китай к войне толкают многие факторы.

Вся полнота власти – и политической, и экономической, и юридической, и военной, и всякой иной – принадлежит в Китае партийному аппарату. Принадлежит безраздельно и бесконтрольно. Опирается эта власть на террор, существует (и может существовать) только в условиях более или менее полной безгласности, цензуры, страха и лжи. Ложь особенно важна. Самая тщательно охраняемая государственная тайна – это тот факт, что все, напечатанное в газетах, заявленное официально, все, что сообщено гласно, есть ложь, в лучшем (или это в худшем? запутаешься тут!) случае – полуправда. Народ при такой информированности не может разобраться в реальности, реальность от него скрыта, а те одиночки, которые все-таки пробиваются сквозь страх и ложь и улавливают очертания реальности, не могут поделиться увиденным ни с кем, не могут даже дать понять никому, что они что-то там уловили.

А реальность – вот она, простая, наглядная. Кто владеет фактически, а не на бумаге заводами, фабриками, землей, всеми средствами производства? Кто – хозяин, определяющий, что, где, как и сколько производиться? Высший аппарат коммунистической партии Китая. Кто диктует рабочим, крестьянам и служащим условия найма, работы, труда? Он же. Кто устанавливает размеры заработной платы, кто распределяет доходы, кто определяет расходы? Он же. Кто распоряжается прибавочной стоимостью? Он же.

Может быть, власть находится в руках всей партии? Нет! Правит только ее чистый аппарат, только та ее часть, освобожденная от всяких других забот и работ, которая никак прямо не связана ни с производством, ни с управлением им (прямо связан наемный аппарат управления, приказчики: директора заводов, начальники цехов, министры и тому подобные работники), которая имеет одну-единственную функцию – сохранять себя как власть, одну цель – сохранять себя как власть, единственную жажду – сохранять себя как власть, одну заботу – через власть получать блага от работы промышленности, сельского хозяйства, массовой культуры.

Это ядро паразитов и тунеядцев хорошо замаскировано – и внутренней иерархией, при которой высшие органы власти работают в глубочайшей тайне, а главный вождь – существо священное, как индийская корова, и незначительными перемещениями власть имущих с места на место, сверху вниз, снизу вверх – эти перемещения заметны хорошо только в кризисные моменты борьбы за власть – и сворой челяди, и коррупцией, и многочисленностью той организации, которую они называют партией и которая есть просто акционерное общество по эксплуатации Китая, и, наконец, полной безгласностью. Наверное, все приемы маскировки и не перечислить. Важно, что рядовые члены партии, рядовые акционеры живут хоть чуть-чуть, но лучше, чем вовсе беспартийные – за свою одну акцию власти (принадлежность к акционерному обществу, то бишь к КПК) хоть лишнюю пачку сигарет урвут себе.

Вот это ядро хозяев (по Оруэллу – внутренняя партия) и владеет Китаем. И никому оно власть не уступит – водородными бомбами свой собственный народ засыплет, но не уступит. К тому же хозяева быстро создали внутри страны такие условия, что лишили народ каких бы то ни было средств не то что борьбы с акционерами, а и простейшего разномыслия. И получилась вполне для хозяев надежная ситуация в стране, этакая консервная банка – и в ней хозяева могли бы чувствовать себя в безопасности на века. И впрямь – медленные внутренние процессы разве что через столетия разрушили бы такую гениальную общественную систему, новый вид эксплуатации человека человеком – небольшая часть общества эксплуатирует все общество.

Но – существует внешний мир, и в нем, в самом факте его существования заложена смертельная угроза для власти хозяев-паразитов, для ядра акционеров. Из этого внешнего мира доносятся сведения, мысли, слова, разрушающие маскировку, разоблачающие ложь: там, во внешнем мире, успешно действуют другие общественные системы; там люди живут богаче, свободнее, достойнее…

Да, все относительно в мире. Относительны и понятия о свободе, богатстве, личном достоинстве. Еще в те времена, когда наши журналы печатали восторженные статьи «специалистов по Китаю» о замечательных достоинствах поэзии Мао Цзедуна, встретились наш соотечественник, мой знакомый, и случайно оказавшаяся в СССР китаянка – знакомый не называл ее имени: вдруг ихняя КГБ и через столько лет найдет ее и слопает, кто ей тогда поможет – не Ян ли Мюрдаль, автор апологетических книг о современном Китае, напоминающих опусы Барбюса и Фейхтвангера? Знали они друг друга давно, еще до 1949 года жила она в СССР, дружили крепко. Первое движение русского человека – накормить чужестранца, особенно если он приехал из страны, где по слухам живут впроголодь. Домой к нему идти китаянка отказалась, повел он ее в окраинное кафе – опять-таки не пожелала она кормиться в центре города. Они шли по улицам, он ее расспрашивал о жизни, о делах, она – его, и вдруг он заметил, что он отвечает на все ее вопросы, а она не только почти ничего ему не рассказывает, но еще как-то встревоженно по сторонам озирается.