Текст книги "Изаура и Алваро"
Автор книги: Бернарду Гимарайнш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 44 страниц)
– А где мама?
– Мама... – не сразу ответила Мария. – Мама скоро приедет.
С этого утра у Изауры на всю жизнь осталась твердая уверенность, что мама ее всегда где-то рядом.
А Алмейда в то утро пришел к надсмотрщикам и объявил, что с сегодняшнего дня на фазенде новый управляющий. Он взял за руку и вывел вперед белобрысого человека с маленькими глазами и представил – Андре.
Вот такие грустные события, читатель, предшествовали тому, что Изаура стала жить в хозяйском доме, в доме командора Алмейды Гомеса де Фонсеки на фазенде Кампус, который со стороны кажется раем на земле.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1
Предвечернее, уже низкое солнце по-осеннему мягко освещает невысокий холм, поднявшийся неподалеку от плавно текущей Параибу. Легкий ветерок, приносящий запахи далекой таинственной сельвы, слегка рябит воду, и тогда золотистые блики прихотливо играют на глянцевой коре высокого раскидистого кедра, возвышающегося над холмом. Царственное величие дерева нарушается лишь двумя значительными изъянами: дуплом, спрятавшимся у основания кроны на высоте в два человеческих роста, и следами давнего пожара, изуродовавшего кору на стволе великана и лишившего его части ветвей.
По тропинке, наискось пересекающей заросли склона холма, медленно поднимается девушка. Она ступает так легко, что ее шагов не слышат даже птицы, спокойно распевающие на ветках кустов. Довольно крутой подъем не сбивает дыхания путницы, видно, что она привыкла к движению. Она невысока ростом, но очень стройна и поэтому кажется устремленной вверх. Так, маленькая секвойя-подросток – уже секвойя.
При первом беглом взгляде на девушку в ее облике поражает контраст между белой матовой кожей нежного лица и черным атласом гладко причесанных волос. Прическа проста и безыскусна, понятно, что она сделана не для красоты, а для удобства, но не скрывает щедрости, с которой природа одарила ее хозяйку.
Белоснежный ровный пробор, как ручей с озером, сливается с чистым высоким лбом, покоящимся над бархатистыми дугами немного широких бровей, которые, сдвигаясь к неглубокой вертикальной складке над переносицей изящного носика, придают лицу выражение постоянной задумчивости. Впрочем, это ощущение возникает и при взгляде в прекрасные глаза девушки, глубокие не только ночной чернотой, но и постоянной мыслью или печалью, не исчезающей даже в улыбке. Нежные скулы ее несколько удлиненного личика белизной своей спорят со лбом, но временами на них проступает легкий румянец, видимо повторяющий скрытые от глаз наблюдателя вспышки чувств. При этом свежие розовые губы красавицы чуть размыкаются, и между ними видны ровные, блестящие зубы, сжимающие стебелек соломинки. Небольшой аккуратный подбородок едва заметно разделен ложбинкой, говорящей о твердости характера. Написанный портрет мог бы напугать идеальностью оригинала, но добродетельная природа защитила его от этого небольшой своей причудой – маленькой черной родинкой на левой щеке, которая нисколько не портила лица, но очень его оживляла, отвлекая наблюдателя от серьезных глаз девушки.
Простое, но изящное платье из голубой хлопковой ткани, призванное скрывать от постороннего взгляда прелести юного тела, с помощью ветра и движения скорее подчеркивает их. Высокая, ровно дышащая грудь слегка колышет кружева, оторачивающие лиф, мягкие, разлетающиеся при ходьбе складки юбки выявляют стройность нешироких бедер. Приподнимающийся подол на мгновение являет на свет белоснежные тонкие щиколотки, под которыми небольшие ступни прячутся в легких серых башмачках.
Девушка поднимается медленно, как будто идет с какой-то неопределенной целью, что вполне соответствует ее мыслям: «Изаура, Изаура! Что опять и опять влечет тебя сюда, к кедру? В минуты радости и печали непреодолимая сила вдруг заставляет выйти из дома и в любую погоду ведет на холм, требуя подойти к могучему дереву, прижаться к его израненной огнем коре. Неужели права старая добрая Жануария, уверяя, что душа твоей бедной матушки переселилась в кедр после смерти. Да и было ли это смертью? Ведь обычно она связана с внезапной неподвижностью тела, его оплакиванием и похоронами. А тут? Жаркое, неугасимое пламя – и никаких следов, кроме черной золы, которую потом дождями вбило в раскаленную землю, быстро заросшую высокой сочной травой. Вот и все, что осталось от матери, дома, от раннего детства Изауры».
Невеселые воспоминания Изауры были прерваны дробным топотом легких босых ног. Вверх по тропе, подпрыгивая как на коне, размахивая прутиком-саблей, бежал чернокожий мальчик
– Изаура, – запыхавшись выкрикнул он, – госпожа Мария ждет тебя на урок!
– Ох, опять я замечталась и забыла о французском! Она на меня сердится?
– Нет, но они опять кричали друг на друга с хозяином, а потом она послала за тобой. Иди скорей, успокой ее.
– Да-да... Нужно утешить добрую госпожу хотя бы моими успехами в парижском произношении, ей так нелегко.
И они с мальчиком наперегонки помчались вниз по склону в сторону красивого белого дома фазендейро.
Когда слегка порозовевшая от быстрого бега Изаура вошла в дом, по напряженной тишине она поняла, что в нем все, к сожалению, как обычно в последнее время. После очередного выяснения отношений супруги Фонсеки разошлись по своим убежищам: дон Алмейда – в свой кабинет, где его ждет утешительная бутылка рома, а его жена донна Мария – в гостиную, где ее успокаивают рукоделие, книги и занятия с Изаурой.
– Вы звали меня, госпожа? – спросила девушка.
– Сколько раз тебя прошу, не называй меня госпожой, – немного резко, все еще не остыв после баталии, ответила донна Мария.
– Я не хотела вас ослушаться, донна Мария, но я никогда не забываю, что я – рабыня, а вы – моя хозяйка.
– Изаура, – уже мягче продолжила хозяйка, – забудь о своем рабстве, тем более что... Ладно, об этом позже, а пока прочти про себя главу из Вольтера, а я подумаю...
Изаура покорно принялась за чтение, а донна Мария продолжила свои нелегкие размышления: «Каждый из нас несет свой крест, кого ни возьми. Нет семьи, за внешним благополучием которой не скрывается большее или меньшее горе. Так и у нас с Алмейдой. А как все прекрасно начиналось много лет назад!
Я была недурна собой, почти как эта бедная девочка. – Донна Мария взглянула на склоненный профиль Изауры, потом на себя в зеркало. – Да и сейчас, в свои почти пятьдесят, часто ловлю на себе неравнодушные взгляды ровесников, а то и мужчин помоложе.
Алмейда же был воплощением молодой силы, мужественной красоты и целеустремленной энергии. Он до сих пор еще хорош собой. В черных волосах чуть заметна седина, не располнел, голубые глаза все так же ясны до того момента, когда...»
Тут донна Мария тяжело вздохнула, откинулась на спинку плетеного кресла и предалась горьким воспоминаниям.
Она до сих пор не могла понять, с какого именно момента на чистом стекле их счастья стала проявляться трещина. Сначала она заметила, что привычное коллекционное легкое вино из запасов ее отца стало все чаще заменяться у столового прибора ее мужа стаканчиком с ромом. Потом она заметила, что муж стал чаще ездить в Кампус для закупки рабов и все реже возвращаться с рабами. Да и поведение его после возвращений изменилось. Раньше он бежал к ней, едва спешившись, теперь же молча проходил к себе и показывался лишь к обеду. Все усугублялось тем, что Мария в то время ждала первенца и неважно себя чувствовала, тем более тяжело она переживала перемены в Алмейде.
Все прояснилось внезапно и самым печальным образом. Однажды вернувшийся под вечер муж едва сполз с коня. Пораженная Мария впервые осмелилась спросить, зачем он ездил в город, если не привез рабов, и почему так быстро тают в доме наличные деньги, и услышала в ответ:
– Да вот твои проклятые деньги!
При этом муж вывернул наизнанку дорожную сумку, из которой вперемешку со смятыми бумажками высыпалась колода карт и некая часть дамского туалета, которую возмущенная супруга никак не ожидала увидеть.
Внезапно от нахлынувшего горя и гнева она потеряла сознание. Та внезапная боль в сердце никогда уже не оставляла Марию, лишь временами немного затихая со вспышками надежды на лучшее. От огорченных родителей мужа она услыхала о дурной наследственности от деда по линии отца, на затухание которой все очень надеялись.
Что ей оставалось делать? Смиряться, наблюдая падение мужа, смиряться, постепенно забирая бразды правления в фазенде в слабые женские руки.
Вспомнив об Изауре, донна Мария повернулась к ней:
– Девочка моя, оставь книгу и поговори со мной.
– Да, госпожа...
– Ну вот опять. Не госпожой я хочу быть тебе, а матерью...
– О, донна Мария, в мыслях я осмеливаюсь называть вас мамой, ведь вы так добры и заботливы, но вслух... Потом, это было бы несправедливо по отношению к памяти моей настоящей мамы.
– Бедная Анна! – вздохнула донна Мария. – Что все несправедливости в сравнении с несправедливостью ее судьбы и смерти, но я еще больше опасаюсь несправедливостей в твоей судьбе, моя дорогая. Первая из них – что ты родилась рабыней. Ты, по красоте своей, добродетелям и разуму стоящая над многими госпожами, мне известными. Вторая – что ты, бедная сирота, не имеешь в жизни никакой защиты, кроме меня, старой больной женщины.
– Ах, донна Мария, о какой старости вы говорите! А с болезнями вашими мы управимся. Старая Жануария обучила меня почти всем своим премудростям. Я наберу весной особой травы, и ваше сердце будет как новое.
– Добрая Изаура, все в руках Бога! И несправедливости тоже. Третья из них – это то, что ты не можешь выйти замуж за достойного, знатного господина как рабыня. А уж кто-кто, а ты такого брака заслуживаешь. Впрочем, я знаю, как побороть несправедливости. Мне непонятно упорство дона Алмейды в отказе освободить тебя, но я знаю, как его переиграть. Он не посмеет воспротивиться моему завещанию, а я там сделаю запись о твоей свободе. Так мы убьем двух зайцев: до срока ты поживешь под моей защитой, а потом станешь свободной!
– О, донна Мария, я готова навсегда остаться рабыней, лишь бы вы жили, – воскликнула Изаура и в слезах выбежала из комнаты.
Изаура не кривила душой, признаваясь госпоже в том, что иногда называет ее матерью, но была еще одна женщина, которая частенько заменяла безвременно ушедшую Анну в жизни девочки, а потом уже девушки – заботой своих ловких рук, теплом своего тела, лакомым кусочком, умным
советом, а то и хорошим шлепком. Это была толстуха Жануария – добрый дух фазенды Фонсеки. Это она выходила в свое время бедную Марию, когда светила из Рио были бессильны помочь. Это она принимала в ту ночь белого ангелочка Изауру из медового тела Анны. Да и большинство чернокожих малышей фазенды приходило на этот свет прямо в розовые мягкие ладони Жануарии. Знающая секреты сельвы и степных трав, она была непревзойденным лекарем и немного колдуньей, насколько позволял страх перед гневом белых хозяев. Нечего сомневаться и в том, что в кухне господского дома царила тоже она – ведь не было никого толще во всем имении.
Зато мужа своего Педро, похоже, как говорили злые языки, она держала в черном теле. Не потому, что кожа его была темнее августовской ночи без луны и звезд, а потому, что он был худ ужасно, что не мешало ему всю жизнь работать за двоих, а курить за троих, по выражению острой на язык Жануарии.
В момент, когда заплаканная Изаура вбежала в их хижину, оба добрых супруга занимались своим делом: Жануария перебирала, тщательно сортируя и связывая в пучки, какие-то травки, а Педро готовил инструменты к завтрашней работе на плантации. Оба были в благостном расположении духа: Жануария, так как очень удачно осадила сегодня за столом в людской нахалку Розу, а Педро, потому что нашел, куда прячет жена бутылку с остатками рома с хозяйского стола.
Благостность выражалась в мягкости, с которой старики изредка переругивались. Так гроза, прошедшая мимо, погромыхивает вдали, никого не пугая. А поругались они, рассуждая, пора или нет открыть Изауре тайну дупла кедра, известную только им двоим. Решительный Педро считал, что самое время, а мудрая Жануария не соглашалась. Так тайна и осталась тайной к приходу Изауры.
– Что с тобой, моя девочка? – воскликнула толстуха. – Кто тебя обидел? Неужели опять дон Алмейда?
– Видел я его полчаса назад, – проворчал Педро, – он как раз ступеньки считал, наверх взбирался.
– Замолчи, старый болтун, накличешь плеть на тощую спину, да и не для слуха нашей беляночки твои выражения! Так что с тобой, Изаура?
– Ох, матушка Жануария, я плачу не от обиды, а от горя. Донна Мария вдруг заговорила о своей смерти.
– Дай Бог здоровья доброй госпоже! С чего это она или хуже себя почувствовала? Вроде настой ей помогает...
– Да нет, это связано со мной. Она обещала вписать в завещание мою вольную...
– Ах вот как! – Жануария метнула взгляд на Педро. – Ну так эта беда – не беда, а забота о тебе: пока поживешь под ее крылышком, а потом – на волю. – «Если злая воля не вмешается», – про себя добавила мудрая толстуха.
– Нашла, от чего слезы лить, девчонка, – шутливо возмутился Педро, – этак ты смоешь со своего белого личика лучшее, что на нем есть – черную родинку, а она бесценна, как печать нашей далекой родины.
Изаура на мгновенье задумалась, а потом серьезно сказала:
– Педро, зачем ты обижаешь меня? Неужели ты думаешь, что я забыла о роднящей нас крови? Если бы ты знал, как я разрываюсь между белым господским домом и вами, моими товарищами по несчастью. Но что я могу поделать, если хозяева выбрали для меня, рабыни, такую судьбу?
– Ах ты, дуралей старый! – закричала Жануария. – Еще больше расстроил нашу девочку. А ну иди на двор, проветрись, а мы тут посекретничаем...
Педро, ворча, вышел, чуть замешкавшись на кухне.
Глава 2
Дону Алмейде Гомесу де Фонсеки было плохо. Плохо не в смысле физических страданий, их уже не было после привычной бутылки рома, выпитой за обедом. Ему было страшно. А страх был для него непереносимым чувством.
Он боялся до ощущения уходящей из-под ног земли той власти, которую над ним имели три человека: его давно мертвая рабыня Анна, управляющий его фазендой Андре и его... кто она ему? Изаура!..
Именно о ней и вел он сейчас разговор с Андре, полулежа в креслах небольшой комнаты в доме управляющего. Это благоустроенное жилище располагалось в сохранившихся остатках сведенного леса, равноудаленного от дома владельцев фазенды и хижин рабов. Скрытое зарослями от посторонних глаз, оно служило отличным убежищем для фазендейро и его управляющего в их совместных похождениях.
И на этот раз взволнованный очередной ссорой с женой Алмейда нашел успокоение в домике управляющего. Сначала они изрядно выпили, потом, отдохнув, поиграли в карты. Причем управляющий выиграл как раз столько, чтобы, не разгневав хозяина, обеспечить себе завтрашние расходы в Кампусе. После игры, покуривая сигары, они предались воспоминаниям о прежней, молодой жизни, и тут дон Алмейда внезапно помрачнел.
– Что с вами, хозяин? – Так на североамериканский манер позволял себе обращаться к Алмейде управляющий.
– По-моему, мне нужно ограничить себя в вине...
– Ну, сегодняшнее приключение не говорит об этом.
– Да нет, здесь все в порядке. Но меня пугает другое, я никак не могу забыть ее, постоянно вижу перед собой, с кем бы ни был.
– Хозяин, забудьте вы эту чертову гордячку. Уж столько лет прошло! Всей-то памяти от нее – обожженное дерево да эта Изаура.
– Не забывай, что «эта Изаура» – моя дочь! – разгневанно крикнул дон Алмейда. В гневе он не обратил внимания на то, что собеседник как-то неопределенно хмыкнул в ответ на это. – Но именно она и заставляет меня удерживаться от лишней порции рома.
– Уж не по поручению ли своей моралистки наставницы? – сыронизировал Андре.
– Не забывай, что эта наставница – моя жена! – опять, но уже не так рьяно вспылил фазендейро. – Не в этом дело! Просто после лишнего стакана я ловлю себя на том, что испытываю к ней совсем не отцовские чувства, иногда я вдруг вижу в ней ее мать, и меня так же неудержимо начинает влечь к ней, и только сознание того, что это было бы самым страшным преступлением в моей жизни, удерживает меня от рокового шага...
– О, хозяин, – гнусно осклабился Андре, – шагайте смело. Бог простит вас.
– Как? – опешил дон Алмейда. – Ты хочешь, чтобы я уподобился животному или этим дикарям из сельвы и осквернил собственную дочь? Ты ведь знаешь, чем это чревато! Именно от такой преступной связи родился наш садовник, урод Белхиор!!!
– Ну что вы, как могу я подбивать вас на это? Просто Изаура – вовсе не ваша дочь.
– Что?!– взревел взбешенный дон Алмейда.– Ты смеешь утверждать, что я напрасно поверил Анне и приговорил ее к смерти? Так, значит, это ты все подстроил, чтоб повязать меня по рукам и ногам?
Дон Алмейда угрожающе поднялся, обхватив горлышко полупустой увесистой бутылки, но, заметив, что рука Андре мягким движением откинула полу сюртука и плотно легла на рукоятку неразлучного кольта, не поднял бутылку, а благоразумно наклонил ее над своим стаканом. Андре сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно сказал:
– Все было не напрасно, дон Алмейда. Эта негодяйка действительно собиралась объявить вас отцом Изауры, и если бы не наша, – он выделил это слово, – решительность, с вашей репутацией было бы покончено. И не все ли равно вам было, чья дочь Изаура, пока она не созрела. А так всех все устраивало, да и вы, похоже, получаете неплохой подарок к ее совершеннолетию.
– Но где доказательства? – неуверенно спросил дон Алмейда.
– Доказательства? Доказать отцовство сложнее всего. Но слова, сказанные перед смертью, очень весомы. В ту ночь, когда я, – он опять выделил следующие слова, – «не успел погасить» горящую хижину Анны, до меня донеслось: «Боже, прости мне вынужденную ложь во имя спасения дочери, Мигел, счастье мое, только ради нашей девочки я согрешила!» Потом стены рухнули – и все было кончено. Так что, хозяин, вы смело можете побороть свое наваждение.
Дон Алмейда был в растерянности. Узнать, что грех, взятый им на душу, вовсе и не был его грехом, что падение, на которое он обрек себя под его гнетом, не было неизбежным, было очень горько. Ведь во все более редкие минуты просветления он осознавал, как низко пал, какое горе приносит в семью, как несправедлив к мученице жене.
С другой стороны, в нем просыпалась смутная радость оттого, что его новая страсть не преступна, что его влечет не к дочери, а просто к прекрасной молодой рабыне. Оттого, что, как ему казалось, наваждение Анны будет с него снято, когда он овладеет ее дочерью, так похожей на мать. И тогда, размечтался Алмейда, все повернется к лучшему и он найдет в себе силы взяться за дела, наладить отношения с Марией, уйти из-под странной зависимости от ненавистного Андре.
Эти мечтания, перемежающиеся с возлияниями и необязательной болтовней с собутыльником, скоро сморили фазендейро, и он уснул на диване управляющего. Последней мыслью его было: «Изаура! Завтра...»
Глава 3
На следующее утро дон Алмейда поднялся раньше обычного. То, что он встретил его в своей спальне, а не в домике управляющего, не удивляло – и до этого случая Андре с помощью доверенных рабов не раз доставлял спящего хозяина домой. Удивляло ощущение радости, с которой он встретил новый день, сменивший привычное утреннее раздражение пьяницы. «Что это со мной? – недоумевал командор. И тут он вспомнил вчерашнее открытие и резко вскочил, – Скорей, скорей! Теперь же все должно решиться!»
Алмейда дернул шнур звонка, вызывая слугу Пако. Тот появился через минуту.
– Ты где это прохлаждаешься, черная черепаха? – закричал хозяин. – И зачем ты принес ром?! Ну-ка, быстро кофе, оранжад и бритву!
Удивленный Пако выбежал, опрокинув за дверью стаканчик, но не на пол, конечно, а в себя. Не пропадать же добру!
Минут через двадцать командор, гладко выбритый, благоухая парижским одеколоном, в новом халате стоял перед зеркалом и разглядывал себя как полководец армию перед сражением.
«...Ну что же, – думал он, – я еще неплохо выгляжу. Вот только эти прожилки на скулах... Впрочем, их можно припудрить. Или нужно при разговоре с ней стать спиной к окну, тогда и ее прекрасное лицо будет виднее, и я смогу рассмотреть всю череду выражений испуга, удивления, сомнений и радости... Конечно же радости! Разве не должна испытать радость рабыня, услышав от хозяина не приказ исполнить его волю, а признание в глубоком чувстве. Только ее ненормальная мать могла не поддаться силе подобного чувства. И когда неизбежное случится, жизнь моя потечет по новому, восхитительному руслу. Красивая, умная, образованная любовница, живущая с тобой рядом, и при этом она же покорная рабыня, нетребовательная и робкая. И все это обостряется присутствием доверчивой, ни о чем не подозревающей жены. Как все будет замечательно!
Я брошу пить. Не нужно будет мотаться в Кампус, где деньги просто тают, все расходы сведутся к маленьким подаркам послушной девочке. Мария удивится переменам во мне, но скоро успокоится, ведь к хорошему привыкаешь так быстро, и наши отношения наладятся, мир в семье будет восстановлен. Мы с ней общими усилиями наладим дела в хозяйстве, я займусь прибыльными операциями, а там, глядишь, и смогу избавиться от проклятого Андре и всех воспоминаний о прошлом, связанных с ним. Потом вернется из Парижа Леонсио, и наша семья опять станет образцом для окружающих. Подумать только, и вся-то загвоздка была, оказывается, в какой-то девчонке с глазами как у матери!»
Дон Алмейда переоделся, еще раз оглядел себя, как юноша перед первым свиданием, и с решительным видом двинулся было к двери, но остановился.
«Да, но как я построю разговор? И где нам поговорить без посторонних. Главное, чтобы внезапно не появилась Мария и не заподозрила в нашем уединении чего-либо. Пожалуй, лучшим местом будет беседка у реки».
Туда-то и направился фазендейро, поручив Пако прислать к нему Изауру.
Когда Изаура подошла к беседке, командор стоял, задумчиво глядя на Параибу, и курил сигару.
– Вы звали меня, господин? – спросила девушка.
– А, Изаура, – как будто рассеянно сказал Алмейда, – я хотел поручить тебе украсить эту беседку какими-нибудь растениями, у тебя это неплохо получается, поэтому подберите с Бехиором что-то вьющееся, а ты покажи ему, как их разместить.
– Да, мой господин, я с удовольствием сделаю это, – поклонилась рабыня.
– Зачем ты так называешь меня? Ведь мы с донной Марией растили тебя как дочь и не требуем обращаться к нам как к хозяевам.
– О, конечно, дон Алмейда, я очень признательна вам за заботу, но трудно забыть о моем положении, поэтому я и придерживаюсь правил в обращении.
– И вообще, мне кажется, что тебе пора менять образ жизни. Вечно я тебя вижу или с книгой, или с шитьем. Девушке твоего возраста более подходят увлечения нарядами, чем науками. Почему я вижу тебя все время в одном и том же платье? Хочешь, я привезу несколько новых из города?
– Нет, дон Алмейда, мне вполне хватает нарядов. Спасибо вам за заботу.
Пока он раздумывал, как подступиться к главной теме разговора, Изаура удивлялась про себя и его поручению, и его внезапно проявившемуся вниманию... Хотя оно не «внезапно». Она уже с полгода замечала пристальные взгляды хозяина, но по своей неискушенности не придавала им значения, точно так же он мог смотреть на любой другой предмет, задумавшись о чем-то.
Командор продолжил разговор:
– По-моему, тебе уже пора приобщиться к взрослым удовольствиям. Ты пила когда-нибудь шампанское?
– Нет, дон Алмейда, вы же знаете, что донна Мария против спиртного, и я воспитана в этих правилах.
– Но неужели тебе не хочется попробовать? Давай сегодня, так, чтобы она не узнала, приходи в домик Андре, он уехал на пару дней, и я угощу тебя и шампанским и конфетами из Рио. Придешь, малышка?
– Благодарю, мой господин, но я бы не хотела обманывать донну Марию.
– Ну вот, опять «мой господин». А впрочем, как господин я могу и приказать.
Изаура невольно сжалась при этом напоминании о ее рабской зависимости. Заметив это, командор резко сменил тон:
– Не пугайся, моя девочка, я просто пошутил. Не хочешь – не надо. – При этом он как бы утешающе погладил ее по голове и сам испугался пламени, вспыхнувшем в нем от этого прикосновения. Не в силах удержаться, он медленно перевел руку с головы девушки на ее нежные, слегка поросшие пушком шейные позвонки, затем быстро на талию и прижал Изауру к себе.
– Дон Алмейда, что вы делаете? – напрягаясь, но не решаясь резко вырваться из неожиданных объятий, спросила девушка.
– О, я просто жалею тебя, испуганная кошечка, как свою обиженную дочь.
– Но я ведь не дочь вам, мой господин!
– Слава Богу, нет, – невольно вырвалось у хозяина, но Изаура не уловила смысла сказанного, так как в это время пыталась мягко высвободиться. Когда ей это удалось, она отошла в угол беседки, и хозяин не последовал за ней, чтобы не спугнуть. Он решил зайти с другого конца.
«Что, если завести разговор о молодых людях? Это может ее раззадорить, а заодно я выясню, нет ли у меня соперника. В тихом омуте...»
– Изаура, признайся, ты не мечтаешь о женихе? В твоем возрасте это естественно.
– Нет, дон Алмейда, я ни о ком не мечтаю. Да и не могу мечтать, ведь мы, рабы, не вольны выбирать себе суженых, нас женят хозяева.
– Как можешь ты так говорить о себе? – притворно возмутился он. – Неужели ты думаешь, что мы с донной Марией насильно выдадим тебя замуж за какого-нибудь раба. Да и зачем тебе это? Ты даже не догадываешься, как можешь хорошо жить, если... – Он смолк.
– Что «если»? – не выдержала Изаура.
– Изаура, девочка моя, то, что я сейчас скажу, может тебя удивить или снова напутать. – Он подошел к ней и на этот раз решил начать с руки. Перебирая ее безвольные пальцы, хозяин продолжал: – Но ты мне дорога действительно не как дочь. Я много старше тебя, но твоя красота, твоя свежесть заставляют меня чувствовать себя молодым. В последнее время я все время думаю о тебе. Мне постоянно хочется тебя обнять. Вот так. – Он повторил попытку. Девушка вновь окаменела. – Не бойся, прошу тебя. Дай насладиться теплом твоего юного тела. Если ты полюбишь меня, я осыплю тебя подарками, ты, рабыня, будешь жить лучше, чем многие дамы-рабовладелицы, я накуплю тебе нарядов, украшений, мы будем тайно выезжать в город, веселиться...
Во время этого жаркого монолога руки командора ласкали тело девушки, которая от страха и отвращения не могла вымолвить слова.
– Вот, – продолжал хозяин, – это ключ от домика Андре. Я там все приготовлю. Приходи туда после ужина, и мы проведем сказочную ночь. Ты узнаешь, что такое любовь. Не думай, что я стар и слаб. О, многие женщины считают счастьем мои объятия. Возьми же ключ!
Он силой сунул ключ в безвольную ладонь Изауры, и девушку словно что-то обожгло. Она резко высвободилась и бросила ключ, который со звоном упал на каменный пол беседки и отскочил под скамью.
Дон Алмейда машинально наклонился за ним, и Изаура хотела выбежать из беседки, но он заслонил ей дорогу. Когда хозяин с побагровевшим от напряжения и гнева лицом выпрямился перед ней, он увидел уже не безвольную рабыню, а мраморную статую с горящими глазами.
– Что это значит, дерзкая девчонка? – закричал командор.
– Это значит, что я не хочу превращаться в Розу, которая почти каждый день пользуется этим ключом. Вы можете, мой господин, приказывать мне, наказывать меня, но предупреждаю, что подобная ночь станет последней в моей жизни.
– Ах вот ты как заговорила?! – угрожающе произнес дон Алмейда. – Что ж, и прикажу, и накажу. А насчет последней ночи – не зарекайся. Не ты первая, не ты последняя. И все выжили. – С этими словами он грубо обхватил девушку и с силой прижал к столбу беседки, будто намереваясь осуществить задуманное прямо здесь, средь бела дня.
За этим занятием его и застала донна Мария, медленно спускающаяся к беседке. Если бы он больше внимания обращал на жену и изучил, как подобает супругу, ее привычки, он бы знал, что беседка – любимое место ее уединения в это время, и никогда бы не выбрал ее для свидания.
Услышав невольный вскрик жены, он ослабил объятия, и бедная Изаура, закрыв лицо руками, в слезах промчалась мимо хозяйки наверх к дому.
Донна Мария, прижав руку к сжавшемуся сердцу, медленно вошла в беседку и села на скамью. Командор, поправляя костюм, готовился к неизбежному объяснению. Он ожидал, что жена начнет кричать, плакать, но она молчала. Когда молчание стало уже невыносимым, хозяин кашлянул и непривычно для себя смущенно сказал:
– Ну вот, так получилось...
– Как ты мог?! – вдруг закричала жена. – Как ты мог посягнуть на это невинное создание? Тебе мало шлюх в Кампусе?
– Я туда езжу по делам, – попытался возразить дон Алмейда.
– По делам?! Из-за этих дел скудеет наше хозяйство, а у тебя руки по утрам трясутся. Кого ты хочешь обмануть? Тебе мало молоденьких рабынь, которых ты таскаешь в дом этого негодяя Андре?
– Но мы их там наставляем перед работами, – снова попытался оправдаться муж.
– Ну конечно, только после ваших наставлений почему-то появляются малыши-мулаты. Тебе мало покладистой Розы, так ты еще покушаешься на невинность моей Изауры. До чего ты докатился, Алмейда! Ты погубил в свое время ее мать...
– При чем здесь я?! Просто пожар, несчастный случай, – внешне спокойно, но внутренне содрогнувшись, возразил командор.
– Да как ты не поймешь, я говорю не о физической гибели бедной Анны, ты погубил ее душу своими преследованиями, ты погубил нашу семью и вот теперь принялся за Изауру! Нет, я не позволю тебе этого! Убирайся из поместья, поезжай в Кампус, в Рио, твори там что хочешь, но, во имя всего святого, оставь ее в покое.
– Ты не можешь мне приказывать, я здесь хозяин и останусь им во что бы то ни стало. И чего ты хочешь от меня, еще полного сил мужчины? Мы с тобой давно живем как чужие. Нас только и связывают сын да фазенда. Посмотри вокруг! Все фазендейро не отказывают себе в маленьких удовольствиях, и их жены спокойно смотрят на это. Жизнь требует свое! – Алмейда перевел дух и, принимая молчание жены за согласие с его словами, уже спокойнее продолжил: – А что касается Изауры, то не забывай, что она такая же простая рабыня, как все, только образованная и воспитанная твоими стараниями. И не бросайся на ее защиту, словно наседка. Думаешь, она не по своей воле пришла сюда или я ее тащил на лассо?
– Твое лассо – твой лживый язык! И нечего клеветать на бедную девочку. Никто и никогда не очернит ее в моих глазах. Все, разговор окончен: учти, если я что-либо замечу, я пойду на все, чтобы спасти Изауру. Разговор окончен, – повторила она устало. Но если бы донна Мария знала, как она ошибается...
