Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 48 страниц)

– Подтвержу, – согласился Макс. – Надо будет – нас вообще здесь не было. Соображаешь, кто ты и кто я? Кто вот он и кто мой отец? Да тебя вообще могут не найти!

Ох, нифига сейчас Макс задвинул! Прямо как в боевике! Мне сильно захотелось послать нахер этот клуб и отправиться к Максу домой, а там…

И вот этот тощий хуила мне всю малину портит. Прибить бы урода!

– Колись, чушка, видишь – человек мёрзнет! Давай по-хорошему, пока я ещё добрый.

– Хуя се добрый…

Я слегка разжал руку, хоть и хотелось сделать совсем наоборот, и этот чмырь закашлял.

– Ты меня злого не видел. Так что не огорчай меня.

– Не, ну чо? Я как-то ещё по-прошлому году в одном месте тусил, подваливает ко мне такой чувак. Коктейлем угостил, тоси-боси. Ну, я думал, он, типа, того самого, а он говорит – зырь, типа, вон один перец. И показывает на него, с ним ещё один чувак был, с длинными волосами, я его сначала за девку принял.

– Это он про Спирита, – кивнул Макс.

– Ну, и короче, вот, типа, говорит, ты, типа, как-нибудь подвали к нему, типа…

– Ещё одно «типа» и я тебе мизинец сломаю! Блядь, нормально говорить умеешь?

– Ну, я т… Короче, он мне сказал, чтобы я как-нибудь, когда с ним этого кучерявого не будет, подкатил к нему, т… Ну, всякое такое: ты, мол, мне нравишься и всё такое, а потом подождал, когда он в зюзю напьётся или обдолбается, и спиздил у него всё, что будет, – кошелёк, телефон, паспорт – короче, всё. Деньги могу себе взять, а остальное не трогать. Ну, я сначала попытался на Новый год, но чё-то он не повёлся нихрена, да и этот кучерявый с ним был, только в бабском платье, я аж прихуел. И трезвый, сука. Ну, нет, так нет. Я уже рукой махнул, а тут вышёл во двор, подваливает ко мне тот же чел и такой, ти… эээ… в общем, говорит, чтоб я, короче, топал на день святого Валентина в ***, там, короче, он стопудово будет один. Ну, я чо? Я ничо. Там этот, – кивок на Макса, – уже готовый был, пьяный и под кайфом, и компания у него была такая же. Ну, тут я, короче, к нему, типа, ау, ты весь такой, а ему уже похуй было. Ну, я сдёрнул, что надо, и свалил. Через два дня пришёл этот тип и, короче, всё забрал, выдал мне сто баксов и сказал, чтоб я не трепался. Блядь, откуда мне было знать, что он мало того, что меня запомнит, так теперь и с телохранителем будет шляться! Урод…

Это мелкое чмо шмыгнуло носом и я почувствовал желание отпиздить его до кровавых соплей. Ненавижу слабых, чуть надавишь и всё – сопли, слёзы. Гадость какая!

– Что за мужик к тебе приходил?

– Ну, не знаю. Мужик и мужик. Волосы, вроде, тёмные.

– Лет сколько? Одет был во что?

– Блядь, не знаю я! Ничо не знаю!

– Господи, Стас, я уже замёрз, пойдём назад. Ты же видишь, у него в голове одна извилина, которая мозг пополам делит! Ты от него ничего не добьешься.

Это я и сам видел. Хрен этот был из породы «чуть надави – дерьмо полезет». В интернате таких – каждый третий. Но сама история мне не нравилась. Я прямо чуял какую-то подставу, как тогда, осенью, когда этот урод на меня с ножом бросился.

А с этим уродцем что делать? Дать по морде для порядка и отпустить? Тут мой взгляд наткнулся на здоровые накладные карманы у него на джинсах, которые, казалось, вот-вот с его тощей жопы съедут. А ну-ка…

Ну, да, так и есть! В одном из карманов обнаружился паспорт!

– Эй, ты чо! Ебанулся, что ли? Х-ха!..

Я снова ткнул его пальцами в солнечное сплетение – отличная штука против тех, у кого пресса не было и не будет. Чмырь (я посмотрел в паспорте – Алексей Михайлович Санин) согнулся у стены и пытался отдышаться.

– Смотри и слушай сюда, Зассанин. Я беру твой паспорт на хранение. В ближайшее время к тебе придут, усёк?

– Эээ…

– Надо отвечать: «Да, Стас» или «Нет, Стас», – я показал ему сложенные вместе указательный и средний палец. До него, кажется, дошло.

– Да, Стас.

– Стас, я замёрз! Может, хватит торчать в этой подворотне?

Я кивнул, спрятав чужой паспорт в карман.

– Пойдём выпьем ещё по коктейлю, а потом домой? – шептал Макс мне на ухо. – Там уже из ресторана должны были привезти гору всякой вкуснятины… А потом вместе примем ванну, я имею ввиду джакузи… А этот паспорт завтра отдадим Вите…

– Кому?! – мы снова, показав печати, зашли в клуб. Около бара стало попросторней – все переместились к сцене, там появились какие-то чуваки с гитарами, народ радостно верещал, видно, известные. Максу, впрочем, было неинтересно, наверное до его чёрно-белых плакатов эта попса не дотягивала.

– ВИТЕ! Отцовскому начбезу! Он ещё вчера! Вернулся!

– АГА! Давай! – если честно, мне было уже на всё плевать. Всё оставшееся время мне хотелось провести с Максом, только с Максом и больше ни с кем. И пусть гроб себе заказывает заранее тот, кто решит мне помешать.

====== 45. Дольше века длиться день: koi no yokan ======

Я понимал, что недостоин,

Когда связала наши души нить,

Я не герой, не славный воин,

Но что мне cможет запретить любить?

Эльфийская рукопись

Койнойокан (koi no yokan), японский – чувство, что вот-вот влюбишься в человека.

Нет, вы посмотрите! Вы только посмотрите на это жалкое зрелище – сегодня и впредь на сцене «педик влюблённый, обыкновенный». И скажите, как его зовут? Правильно, Макс Веригин. Глаза бы мои на себя в зеркало не смотрели!

Как же я докатился до жизни такой? Точно не могу сказать. Наверное, отсчёт нужно было вести с того момента, когда Спирит сказал мне о любви Стаса. Если честно, я никогда не думал, что именно Стас ко мне испытывает. Конечно, он меня хотел, так же как и я его, но любовь… Это как-то... Вот – любовь, а вот – Стас. Вот Стас, а вот – любовь, и не встретиться им никогда, прямо по Киплингу. Тогда я постарался об этом не думать, у Спирита вечно крыша в свободном полёте, вечно он что-то выдумывает. Но потом…

Потом я уже не мог думать ни о чём другом. Я всё вспоминал, вспоминал…

Честно говоря, у меня в голове была крепкая такая заноза – я был свято уверен, что, чтобы любить и быть любимым, надо иметь какие-то сверхвыдающиеся качества. Необыкновенную красоту, необыкновенный характер, выдающийся ум, интересную биографию… В общем, быть натуральным «героем романа». А я такой же герой, как шпагоглотатель. В смысле, я не урод, не дурак… Но если бы какая-нибудь писательница вздумала вписать меня в один из тех романов, где девицы в полурасстёгнутых платьях вешаются на шею красавцам-мужчинам, это был бы довольно скучный роман. Героев романа не трясёт при виде варёного лука и они не орут как резаные, бегая кругами, если почувствуют, что им за шиворот свалился паук, герои романа не имеют привычки всё откладывать до последнего момента, не боятся высунуть ночью ноги из-под одеяла, не бросают раскрытые книги корешком вверх, отчего они портятся. Приходится это признать.

А Стас… Стас был совсем другим. Не знаю, как это описать. Всё, что он говорил и делал, было удивительно точным и цельным и неважно, насколько это было неприемлемо. Никогда не встречал такого человека, кроме, может быть, Спирита, но вот только в отличие от Спирита, Стас не носился с идеей сделать свою жизнь максимально странной.

Я думал об этом всё время. Февраль, достать чернил и плакать, чтоб его… Ненавижу такие дни, всё кажется таким грязным, серым и бессмысленным. Мне, если честно, совершенно не хотелось никуда ходить, что-то делать. Если бы не Спирит, я бы заперся в своей комнате и сутками бы не выходил оттуда. Весь мир казался мне враждебным.

По ночам мне снились кошмары. В одном, часто повторяющемся, я бродил по городу, а он был пуст. И такое ощущение, что в нём никогда никто не жил. Абсолютно пустые здания, в которых даже ни ремонта не было, ни мебели. Я метался от своей квартиры к дому Спирита, от гимназии к отцовскому офису и везде ничего и никого не находил.

Другой – люди ходят и не замечают меня. Я сижу на уроке и пытаюсь что-то записать, но не получается даже число нацарапать. Я просыпался с каким-то непонятным тянущим чувством и иногда не мог заснуть до самого рассвета.

С утра я старался выглядеть как можно бодрее, чтобы Спирит не догадался о моих проблемах. Не хотелось, чтобы он меня жалел и пытался помочь. Я со странным чувством думал: «А пошло оно всё к чёрту!» Желание сидеть дома я оправдывал перед остальными попыткой исправить оценки. Конечно, я безбожно врал. Порой, приходя домой, я брал что-нибудь из кухни (или покупал в ларьке какую-нибудь дрянь типа шаурмы) и сидел с выключенным светом, даже не открывая сумку и не притрагиваясь к учебникам. С огромным усилием я загонял себя в душ и заставлял бриться, но если раньше я мог торчать в душе чуть ли не час, то теперь укладывался минут в десять. Если я и выходил из комнаты, то шатался по квартире, как несчастное Кентервильское привидение, плод горького юмора Оскара Уайльда. Мне казалось, что я тут совсем чужой. Однажды на журнальном столике я нашёл каталог свадебных платьев. Милые девушки спускались по старинным лестницам, стояли посреди роскошных гостиных, на фоне цветущих садов, на фоне моря… Я рассматривал картинку с морем – радостно улыбающаяся девушка, подобрав подол, идёт по влажному песку, рядом с ней – жених, в одной руке бутылка с шампанским, в другой – туфли невесты. До чего же бредовая картинка! Она что, до этого была без колготок или чулок, так на голую ногу и нацепила туфли? Да и у мужика песок наверняка набьётся в туфли. И шампанское они что, из горла собрались пить? Безобразие, слащавая картинка для дамочек, да и глупость все эти свадебные финтифлюшки! А ещё сейчас мода пошла – в церкви венчаться. И ладно бы, верующие всякие, у них мозги разжижены. Так нет, бандиты с блядями, а туда же.

Я вдруг вспомнил, что Стас никогда не видел моря. Интересно, что он делает сейчас? Думает ли обо мне? Да ну, нафиг, Спирит придумал тоже! Я со злостью захлопнул дурацкий каталог и почему-то выбросил его в мусорное ведро. Глупо, конечно. Значит, вот как. Интересно, а меня на свадьбу-то позовут?

Дни шли за днями. Выцветал веночек на школьной оградке. Снег сыпался мелкой, жесткой крупой, холодный ветер гонял его по утоптанному насту, не давая закрыть грязь. Солнце иногда вылезало, делая всё ещё ущербней.

Февраль закончился, короткий месяц. Спирита отстранили от занятий после его оригинальной выходки с «Хорст Весселем». У меня такое ощущение, что мой друг малость сдвинулся на теме фашизма.

Март застал меня полностью расклеившимся. Я однажды проснулся с ужасным чувством – меня нет. Я не существую. Перед этим мне снился кошмар, из которого я проснулся в другом, – там для меня просто не было места. Комната, которая была моей – чужая. У отца другие жена и сын (почему-то похожий на Игоря Менштейна). Я спускался вниз и охранники не узнавали меня, я бежал к гимназии – и меня не пускали! Я никогда не учился там! Я обращался к проходящим мимо одноклассникам – они меня не знали и не желали узнавать. На стоянку вырулил чёрный БМВ и я обрадовался – Спирит! Спирит должен меня узнать, мы ведь знакомы всю жизнь! Но он прошёл мимо, я попытался его догнать и не мог – вяз в воздухе.

И, задыхаясь, проснулся по-настоящему. Нет, всё на месте. Комната – моя. Я живу в своём доме и… И что?

Мне вдруг показалось, что всё, что я делал за всю свою жизнь, было настолько неважным, что, если бы какие-то внешние силы изъяли меня из этого мира (как вытаскивают намётку из ткани), ничего бы не изменилось. Ни-че-го. А может, даже бы и изменилось к лучшему.

For everything I long to do

No matter when or where or who

Has one thing in common too

It’s a, it’s a, it’s a, it’s a sin…

«It’s a sin», – вдруг вспомнилось мне. Почему иногда кажется, что некоторые песни – это конкретно про тебя?

Отец всё чаще заговаривал о моём будущем, спрашивал, куда же я собираюсь поступить, всё ли я выяснил и рассчитал. Я только съезжал с темы и старался не попадаться ему на глаза. Все выданные мне Спиритом бумаги я задвинул куда-то с глаз долой и завалил всякой дрянью. У меня рука не поднималась их даже оттуда достать. Почему? Ведь именно этого я так долго хотел, для этого я ездил в этот чёртов интернат и терпел там чёрт знает что…

На этом моменте мысли начинали спотыкаться. Странно, что сейчас всё самое плохое как-то подзабылось. Зато ярче всего вспоминались действительно хорошие моменты – вот мы со Стасом ночью залезаем в кабинет труда и вешаем ведёрки с адской смесью и на следующий день нетерпеливо ждём, чем же всё закончится – попадутся ли лохи в наш капкан; вот мы сидим вместе и выпиваем, а Рэй поёт, держа в руках невидимую гитару. Как удался мой импровизированный шантаж – прямо гением себя чувствовал! Как я впервые подошёл к Стасу – боясь, что он меня оттолкнёт. Как он приходил ко мне – сначала обдаёт холодом, а потом он сам, такой офигительно горячий. Как мы сидели и болтали, как бежали вдвоём по заснеженному лесу и валялись в снегу. Как впервые поцеловались – он поцеловал меня.

Я никогда такого не чувствовал. Я даже толком не понимал, пока не уехал. А теперь… Если искать сравнение, то это – как будто ты всю жизнь прожил в закрытом помещении и окружающий мир видел на экранах телевизоров. А потом однажды вышел и ощутил мир всеми чувствами – настоящее солнце, настоящий ветер, звуки и запахи… И после этого – снова обратно. Только когда мы расстались со Стасом, я понял до конца. Я его действительно люблю. Короткое слово, а сколько в него помещается!

Восьмого марта меня поставили перед фактом – Светлана выходит замуж за моего отца. Я только кивнул.

Этой ночью мне снилось, что я брожу по какому-то дому и никак не могу выбраться. Сам дом я как бы видел и снаружи – небольшой коттедж на берегу моря. Я кружил, кружил, переходил из одной комнаты в другую, шёл какими-то коридорами, спускался и поднимался по лестницам и никак не мог выйти на берег, к ласково шумящим волнам. Проснулся я тогда незадолго до звонка будильника и лежал, глядя в потолок. Был вторник – почему-то спросонья мне показалось это очень важным. «Сегодня вторник», – повторял я про себя, как заведённый, – «сегодня вторник». Вдруг мне внезапно подумалось: а если бы я точно знал, что сегодня умру? Например, что меня казнят или что-то в этом роде? Само странное, что меня не слишком пугала эта мысль. В комнате было темно – не радикальная чернота ночи, а какая-то мягкая, выцветшая темнота раннего утра. Я лежал и думал о своей смерти. Я не хотел умирать, я отлично понимал, что незачем, не из-за чего. Я молод, здоров, богат. У меня есть замечательные друзья и какие-никакие родственники. Я ещё успею многое в жизни! Как там было у Высоцкого, которого мой отец постоянно слушает?

Смешно, не правда ли, смешно! Смешно!

А он шутил – недошутил,

Недораспробовал вино

И даже недопригубил.

– Ну и?.. – Спирит сидел у меня на кровати и просматривал мои тетради.

– «И» – что?

– «И» – что дальше? Так и будешь сидеть дома со своей депрессией, превращаясь в алкоголика?

– Я не превращаюсь в алкоголика, я… – подобрав валяющуюся подушку, я улёгся на пол.

– Только не надо мне рассказывать о своих, якобы, планах! Вот твоя сумка, – он подошёл и небрежно вытряхнул из неё вещи. Я даже сам удивился, сколько в ней всего. – И либо ты учишься в две смены, либо ты просто забиваешь на то, чтобы поменять учебники. У тебя полная комната грязной посуды, все бумаги по поводу обучения за границей валяются под журналами за февраль и март!

– И что? – я закрыл глаза и представил, что лежу на песке у моря, мои кости – из коралла, и я буду лежать так год за годом…

– Сейчас ты встанешь, так, слушай меня, смотри на меня, соберёшь тарелки и все эти засохшие огрызки, пока тараканы не завелись, потом ты примешь душ, мы пойдём куда-нибудь, ты нормально поешь и мы обсудим твоё будущее. Айн, цвай, драй! – и ткнул в меня чем-то острым. Я попрощался со своим морем и коралловым скелетом, с трудом встал и заковылял по комнате. Спирит периодически тыкал в меня остро заточенным карандашом, особенно когда я пытался зажевать завяленные кусочки еды.

В душе я засмотрелся на стекающие капли, попытался настроить контрастный режим, чтобы взбодриться, растирал себя мочалкой из люфы и периодически застывал. Капли на полупрозрачном пластике завораживали.

«Слышишь, капают дожди октября, видишь, старый дом стоит средь лесов…» Чёрт, откуда это? Что-то знакомое… Вот так всегда оно бывает – услышишь какой-нибудь мотив или цитату, увидешь известного актёра, а потом сто лет думаешь, откуда же это и вспоминаешь в самый неподходящий час.

«Слышишь – капают дожди октября...»

Зеркало запотело и я бездумно нарисовал, как рисовал его везде – на тетрадях, в общественных туалетах, на грязных боках машин и баллончиком на бетонных стенах и остатках промзон, где тренировался, – сердечко с двумя знаками Марса, символ однополой мужской любви. При этом я ухитрился сбить на пол флакончик с гелем для душа, который, конечно, был не закрыт и часть его выплеснулась на пол. Вот хрень… Ладно, пусть домработница клиннера вызовет или сама уберёт.

«Слышишь, капают дожди октября…» – ну, твою мать, ну, откуда же это?

В доме никого не было и Спирит хозяйничал на кухне, как на своей.

– Оставь холодильник в покое, там ничего нет!

– Почему это нет? Вон колбаса, вон сыр, вон какие-то странные штуковины в баночках, вон…

– Это не еда. Сейчас ты обсохнешь, мы выпьем кофе и пойдём в кафе, где ты будешь есть нормально, а не как обычно, когда ты набиваешь желудок чем попало под одеялом!

– Ну, хоть печенье…

– Никакого печенья! Шоколад горький ешь!

Чёртов горький шоколад! Не знаю, где Спирит подхватил эту безумную идею, но нынче он презирает любой другой шоколад. Интересно, а Стасу бы горький шоколад понравился? Стас…

«Слышишь, капают дожди октября…»

– И всё-таки, что у тебя насчёт Англии? Ты же этой Англией всю душу из окружающих вынул, об интернате я вообще молчу!

Я только руками развёл. Не знаю как, но я просто это понял – в одну из тех ночей, когда я просыпался от кошмаров. Что теперь у отца есть Светлана и её неродившийся ребёнок, а я могу ехать хоть в Англию, хоть в Нидерланды, хоть в Гондурас и делать там что угодно. И поездка в интернат была совершенно зря…

«Всё, что прожитое, прожито зря-не зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Слышишь капают дожди октября – кап-кап,

Видишь, старый дом стоит средь лесов...»

Вспомнил!

– Вспомнил наконец-то!

– А? – Спирит, поглощённый рассматриванием кофейных узоров на стенках чашечки, удивлённо поднял голову.

– Да песня! Сегодня полдня в голове крутилась одна строчка, никак не мог вспомнить, откуда она и где я её слышал!

«Ночные сапёры». Вот мы прячемся от дежурной учительницы и я не могу удержаться, смеюсь Стасу в шею. Вот сидим, лопаем «доширак» и пьём водку, моя «Кровавая Мэри» для Банни, Рэй с невидимой гитарой. Воспоминания навалились на меня внезапно ярко, сильно, как будто память на резинке и её вновь утянуло обратно. Я чувствовал холод, я видел свет и Стаса… Я почувствовал это только сейчас, через время и расстояние, как будто для этого нужно волшебное стекло – те дни, когда я был с ним рядом, ещё не влюблённый, а только-только начинающий это чувствовать, даже не так – предчувствовать… Это было потрясающе. И я готов был снова всё это перенести, лишь бы насладиться этим чувством… Жаль, я не знаю подходящего слова, чтобы описать это, – ни по-русски, ни по-английски.

– Эй, эй, вернись! – видимо лицо у меня было на редкость тупое, и Спирит пощёлкал у меня пальцами перед носом. – Не разбредаемся! Вернёмся в Англию!

– Знаешь… – у меня было такое чувство, как будто я иду по высоченной стене или нетолстой трубе над пропастью без страховки. – Может я ещё передумаю.

Из прихожей донеслись шорохи – кто-то пришёл.

– Может перехотел ехать в Англию. Бывает же такое с человеком. И потом, – я чуть-чуть повысил голос, – такие интересные события в семье, не могу же я их пропустить!

Одним глотком я допил кофе, поставил чашку в мойку.

– Максим, – в кухню зашла Светлана, – ты уходишь? А когда будешь?

– Когда-нибудь точно буду, но ничего не гарантирую.

Я посмотрел на Светлану. Интересно, когда будет заметно, ну…это самое? И что отец в ней нашёл – женщина как женщина!

Ага, а сам-то.

– Светлана, – Спирит коротко кивнул, – как всегда хороши. – Не беспокойтесь, я присмотрю за Максом.

Судя по лицу Светланы, ей хотелось, чтобы я ушёл куда подальше и Спирита с собой прихватил. И чтобы подольше не возвращался.

– Давай ешь! Когда ты нормально в последний раз ел? Ты чёрти на что похож – лицо опухшее, под глазами мешки… не удивлюсь, если у тебя уже отёки есть на теле!

– Ты ещё скажи – пролежни! И вообще, это моё тело. Иди своими извращенцами командуй! – суп-пюре и вправду был неплох. – Тебе-то какое дело?

– Ты мой друг, – Спирит размешивал свой сок трубочкой, льдинки тихонько звенели. – Ты мне практически брат, я тебя почти всю жизнь знаю и знаю твой паршивый характер. Вот ты собирался уехать учится в Англию. Помнишь, мы с тобой изучали список учреждений, искали подходящее, даже по поводу жилья варианты присматривали. А потом? Ты вернулся, как будто тебя подменили. Он этого стоит?

– Какой ещё «он»? – мы отлично понимали, о ком говорим, но упрямства мне было не занимать. – И вообще, при чём здесь он? Я собираюсь уехать, потому что…

– Ты собирался. Чтобы досадить своему отцу, и не делай такое лицо! А сейчас, я по глазам вижу, я тебя насквозь вижу, ты собираешься остаться – и тоже ему назло. Как там было – «жабу готов проглотить, лишь бы другим насолить»!

Откуда это? А, «Унесённые ветром»…

Я вдруг представил себе смешную жабу из мультика «Дюймовочка», как я её солю и глотаю, а она встаёт мне поперёк горла – и чуть ростбифом не подавился, крошка мяса через нос вылетела.

– Тебя за столом вести себя не учили? Ну-ка, не хрюкай, когда я с тобой разговариваю! – Спирит возмущённо стёр кусочек мяса со своей рубашки. Мне стало ещё смешней.

В итоге, так мы ни до ничего не договорились. После кафе поехали к Спириту, он попросил попозировать для этой его картины с ангелом – как-то ему не давалась поза священника.

– А для ангела кроме этих фоток кто-нибудь позирует?

– Бладберри, – Спирит щёлкал фотоаппаратом. – Но я, конечно, пытаюсь приблизиться к фотографии для подчеркивания ощущения сверхъестественности.

– И всё-таки, Бладберри – она или он?

– А вот это никого не касается, – Спирит убрал фотоаппарат. – В общем, жду тебя на ближайшей тренировке. И я сам за тобой заеду, и если я, внимательно слушай, почувствую, что ты пьян или с похмелья, я заставлю мою мать уложить тебя в клинику!

– Да пошёл ты…

Дома я сидел за столом и размышлял над тем, что сказал мне Спирит. Он, хоть и псих, но попал прямо в точку. Я сидел и думал о том, что поездкой в интернат запутал всё ещё больше. А тут появилась Светлана – икс в квадрате, и Стас…

Я достал из шкафа ту самую рубашку, которую Стас тогда уронил. Кровь давно подсохла и осыпалась ржавчиной, запах выветрился. Я чувствовал себя самым распоследним идиотом, влюблённым идиотом. Так и заснул с грязной, замусоленной тряпкой.

И проснулся от очередного кошмара.

Я сидел в классе за партой – и вдруг она превратилась в качели. Я пытался её остановить, но только сильнее раскачивал – остановить её можно было только со стороны. Она раскачивалась всё сильней, наращивая амплитуду, я видел глаза окружающих – вроде я знал их, вроде бы это всё мои знакомые – или другие, похожие на них люди. Я обеими руками цеплялся за качели и просил мне помочь, но все только смеялись и показывали пальцем – «опять он выделывается». Женщина, которая могла быть моей учительницей, а может и Светланой, заявила: «Веригин, немедленно покиньте класс!», а я ничего ей даже ответить не мог, настолько мне было страшно. Я решил спрыгнуть – паркурщик я или где, и когда качели максимально приблизились к доске, прыгнул в сторону парт… Вот только качели вдруг оказались не параллельными окнам, а наоборот, – и острые стеклянные осколки чиркнули по телу, и я падал, падал вниз…

И проснулся. Горел ночник, гудел комп – я, похоже, забыл его выключить. Некоторое время я пытался вспомнить, о чём думал перед сном. Рубашка Стаса так и лежала рядом со мной.

«Я должен повидаться со Стасом», – эта мысль пришла в голову целиком, как пуля, как нечто, оформившееся в подсознании, пока я спал. «Первого апреля у него день рождения. Я приеду к нему и тогда… Тогда всё станет ясно».

Почему всё станет ясно, я не знал. Но почему-то был уверен, что как только я его увижу, я точно буду знать, что мне делать дальше. Это как видеть, куда прыгаешь.

Кто бы что обо мне ни думал, я умею добиваться своего. Отец сто раз может говорить, что я педик несчастный, ненастоящий мужчина и тряпка, и всякие Галстуки и Бусы из шарашкиных контор могут нести любую фигню, пусть тусовщики считают меня просто ещё одним сладким гламурным мальчиком, прожигающим отцовские деньги. Я могу лениться, я могу бояться, тупить и паниковать, но своего я добиваться умею. И сейчас я точно знал, чего хотел. Да, как там было в фильме, который так понравился Стасу, – «Пираты карибского моря»: «Компас не указывает на север. – Но мы ведь не север ищем».

Я думал. Я много думал о том, какой Стас человек. Я вдруг подумал, что именно как человека Стаса очень немногие знают. Для многих Стас был эдаким древнем божеством, стихийным и неовратимым, которое надо было задабривать кровавыми жертвами. Игорь, например, Стаса боялся очень сильно и именно поэтому выбрал его компанию, потому что «кто не с нами, тот против нас», а против Стаса у Игоря шансов не было. Для Вовчика Стас, наоборот, был кумиром, и всё, что он говорил или делал, было истиной в последней инстанции, да боже мой, он был влюблён в Стаса и не вполне платонически – вспомнить, как он смотрел на него в душе, как массаж ему делал. Единственная, кто, наверное, видел в нём человека – это Банни. И я.

Я вспомнил, как мы проводили время вместе, забиваясь в глухие уголки интерната, как он брал мои ладони и грел в своих. Как раздобыл где-то для меня жёлтое яблоко, как варил кофе на общей кухне, одёргивая пытающихся возмутиться поварих, как мы пили виски из маленьких кружечек… Почему-то именно такие мелочи вспоминались особенно остро – вот мы стоим на железной «радуге», прикасаясь друг к другу ладонями, и глаза у Стаса – как зимнее небо, с которого падает мягкий и пушистый снег. А вот и другие воспоминания – щель под дверцей карцера, запах сигаретного дыма и голос Стаса: «Не плачь». Мой собственный страх, когда меня втолкнули в комнату, кровь на губах и Стас, ворвавшийся, как сатанинский вихрь, паника, желание бежать, сбежать наконец от этого ужаса… И Стас, несущий меня на руках. Меня никто не носил на руках, даже подумать смешно об этом, взрослого парня – на руках. А он понёс. И потом обнимал, держал, не дал всё бросить и свалить. Затем был этот парень, которого связали в туалете… Кошмарное зрелище. Я слышал о чём-то подобном, но и представить себе не мог, что в чём-то таком поучаствую. Это даже в пересказе звучит ужасно мерзко.

И всё же Стас не был ни стихией, ни хтоническим божеством. Он был человеком. Странным, очень необычным, и всё же и у него были мечты и стремления, и какие-то представления о прекрасном. Стас мечтал увидеть море. У него было детство – не такое, как у меня, полуголодное, хулиганское, но о нём он рассказывал без сожаления…

Вот. Вот что отличает Стаса от большинства – он никогда не жаловался. Не потому, что слишком примитивен, чтобы понимать, какой отстой его мир. Он просто прекрасно понимал, что жаловаться бесполезно. Ему было некому жаловаться. У Игоря, у Вовчика, у Рэя с Банни, у Пашика с Яшиком и у прочих особ, приближенных к императору, был Стас. У Стаса не было никого. Когда он сказал, что не будет мне писать и звонить, дело было не в том, что ему плевать. Он просто был уверен, что я ухожу навсегда.

Чёрт, мне никогда не приходилось думать так много об одном человеке! Для меня было либо «ты мне нравишься, иди сюда», либо «ты мне не нравишься, пошёл вон». А тут… Я перебирал, как перебирают мелкие памятные вещи – ракушки, сувениры, открытки – всё, что помнил о Стасе, всё, что он мне говорил о себе.

Чем я мог порадовать его на день рождения? Стас – не Ясна Пани или кто-то вроде него, которого достаточно взять на какое-нибудь крутое пати или подарить брендовую шмотку – и он уже на седьмом месте от счастья. Вот Спирит умеет как-то подбирать подарки в тему. Самому же Спириту подарок сделать сложно, но можно – я его вкусы с детства знаю. Можно поговорить с ним на эту тему, спросить совета, но я не хотел. Действительно, я уже не маленький, чтобы со мной нянчились. Надо научиться жить своим умом и самому принимать решения, а то однажды мне либо кто-нибудь на шею сядет, глаза ладошками закроет и будет командовать, куда идти, либо на поводок посадит.

Стас любит оружие. Может подарить ему какой-нибудь крутой клинок? Не дурацкую порякушку, что лишённые вкуса люди вешают на стены («не подлежит заточке»), а настоящий, тяжелый, острый? Или, допустим, пневматический пистолет? Такой, чтобы от настоящего почти не отличался? Нож или пистолет?

При мысли о ноже я кое-что вспомнил – тот нож. Который мне отдал Вовчик тем тревожным вечером, когда мы играли в покер, тогда, когда я ещё не понял, но уже почувствовал, как дорог мне Стас. Когда я впервые сам на что-то решился. Воспоминания были не очень, ведь то, что всё получилось – это случайность, ирония судьбы, что называется. Вряд ли этот нож порадует Стаса. Поэтому, поразмыслив немного, я положил нож на место и остановил свой выбор на пистолете.

Мысли о пистолете привели к закономерному итогу – я решил расспросить Виктора Степановича. Уж если кто знает, так это он.

– Я могу узнать, зачем вам пистолет? – мы с отцовским начбезом по старой советской традиции сидели на кухне и пили чай – я зелёный, он чёрный, тоже по старой советской традиции.

– Не мне. Одному моему приятелю в подарок… Из интерната, того, где я был тогда.

Виктор Степанович кивнул и взял из вазочки овсяное печенье с шоколадной крошкой – его любимое, у меня самого оно в горле застревает. Виктор Степанович ровесник моего отца, может чуть-чуть моложе, ростом чуть ниже меня, глаза карие, волосы каштановые с сединой, на левой щеке – белая полоска старого шрама. Что мне в нём нравится – это редкостное хладнокровие. Заяви ему, что завтра мы идём штурмовать Кремль – он только время уточнит.

– Интернат, конечно. Знаете, Максим Анатольевич, а я был против вашей поездки в интернат и не раз говорил об этом с вашим отцом.

– А? – я чуть чаем не подавился. – Почему?

– Потому что я был более чем уверен, что это не приведёт к нужному результату. В итоге вы не переменили ни свою позицию, ни образ жизни, ни намерения. Вы продержались там полностью оговоренный срок и вернулись целым и невредимым. Так уж вышло, что я себе довольно хорошо представляю нравы в подобных заведениях, и когда мы с вашим отцом ездили туда к … – Виктор Степанович поморщился.