Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 48 страниц)

– Ага? Мы вчера ведь забили на домашку.

– Да – Макс посмотрел мне в глаза – мы вчера.

Я уже почти предложил послать уроки, пойти куда-нибудь, посидеть вдвоём, просто посидеть…

– Эй ты, Стас-пидорас!

Я не сразу въехал, что это мне. Это как надо жить не хотеть, чтоб меня пидорасом обозвать?

– Ты, Комнин! Ты чё, глухой или тупой? Сила есть, ума не надо, да?

О, знакомый фейс.

– Ну здравствуй, Снегурочка. Что, мозги вчера отморозил?

– А чё, в одного ссышь со мной разобраться?

Сам пострадавший, кстати, стоял далеко не один. За ним жалось человек так пять-шесть. Пара похоже, тоже новенькие. Остальные наши, из тех самых, безмозглых. Одного, я кстати узнал. Мы его тогда в сетке повесили в спортзале. Это что, бунт на корабле? Макс до того же додумался, похоже.

– Вау, да это же команда крейсера «Авроры»!

– А?

– Революцию, Стас, они пришли делать революцию. Сколько же можно людей тиранить?

– А вот это посмотрим. Эй, ребёнок? Хочешь быть избитым – будь им. Сегодня вечером. Где и когда тебе скажут. Всё по-честному. До вечера рыпнешься – будешь очень несчастным идиотом.

– А чё так, думаешь, ты к вечеру сильнее станешь?

– Нет, малыш, просто у меня до вечера дел полно, не хочу, чтоб ты мешал. Макс, пошли, сейчас звонок будет.

Мы шли, а они орали нам в след «Педрилы»! Я тихонько радовался. Интересно, с чего этот тип на меня полез? Карате что ли какое-то знает? Ну-ну, мы это проходили. Я когда дерусь, я боли не чувствую, мне его карате до одного места. И Азаев вернулся. Смертник. Он сто процентов смертник.

И Макс тут.

– Мда, весёлая жизнь. Вы какие-нибудь другие занятия, кроме разборок между собой, найти не можете?

– Какие другие? В шахматы, что ли, нам играть?

– Нет, серьёзно, зачем нужно всё время искать повод подраться? Знаешь, какой девиз был у хиппи? «Занимайтесь любовью, а не войной!»

– Дурак он был, твой Хиппи.

– Да, у тебя все дураки, кроме тебя.

Урок начался, я, как обычно, не слушал училку, всё смотрел На Макса. В голову лезло всё про вчерашнее, про душ. Меня это заводило дико, приходилось вспоминать – картон-бормашина-иголка – чтоб остыть. Макс тоже думал о чём-то своём, рисовал что-то на листке бумаги. Просто какие-то кривые линии. Потом он что-то подштриховал, что-то обвёл, сверху нарисовал полумесяц, и я понял, что это город. Точнее крыши, трубы, балконы, окна… Всё какое-то покосившееся, растянутое. Наверно это старый город. Может быть даже в Европе, где я никогда не был. Училка что-то вякнула про то, что у нас тут вроде как не рисование, я думал, что прибью её. Макс листик спрятал, но потом достал, снова и принялся рисовать дальше. Я так и просидел весь первый урок, ни о чём не думая.

Второй урок тоже был русский, и я на перемене остался в классе. Парни окружили мою парту, и мы лениво трепались о том, когда пойдём шашлыки жарить. Я откинулся на стуле, проверяя, насколько я смогу отклониться и не упасть. Мы так даже соревнуемся иногда, тут весь фокус в том, что бы как следует вдавить стул и упереться особым образом – тогда ты почти на спину лечь можешь, главное – равновесие чувствовать. А когда поднялся, увидел Азаева.

Рожа у него была злая, на роже красовался отличный такой фингал. Он только зыркнул на меня и отвернулся. Пока шел, столкнулся с Таримовым. Тот толкнул его плечом и, не глядя, пошел дальше. Очень, очень интересно.

Всё это надо было разъяснить, поэтому я пока игнорировал Азаева. Просто делал вид, что его тут нет. Сидел на уроках, смотрел, как Макс рисует. Он дорисовал свой город, я просто взял у него рисунок и положил в учебник по физике. Он на это ничего не сказал.

На переменах снова появлялись девятиклассники. Пашик говорил, что они нервируют учителей, приставали к какой-то девчонке, опрокинули шкаф. На обеде орали громче всех, что-то разбили. Я заметил, что к ним подтянулись Евсеевы. Ну, на этих даже обижаться нельзя, они и так жизнью обиженные. А вот буйство мне не понравилось. Тут беспредел творить имею право только я. Потому что я умею. А таких вот шибко шумных надо успокаивать. Расклад простой – либо их успокаиваю я, либо дисциплинарные меры применяются ко всем. Это значит – уносят видик, приставку, в восемь вырубают телек, обыскивают комнаты, забирают всё подряд, дежурных целая куча. И конечно, никаких тебе тренировок вечером и душа. Могут начать уколы колоть успокаивающие. Я от этого дела быстро отхожу, а вот остальным плохо. Игорь помню, тогда вообще день лежал зелёный и, если бы его не рвало иногда, я бы подумал, что всё, каюк Игорю. Это ещё в сентябре было.

– Въебать им надо – Вовчику уже не терпелось.

– Всё будет, вечера дождись.

Стрелку я забил на вечер, в спортзале. Нет, мне было даже интересно, на что этот хмырь надеется? Он же мне до плеча не достаёт. Меня в армреслинге даже наш физрук не переборет. На скорость? Ну, так уж на что Макс быстрый, и то я его достал. Весь интернат знал, народ уже туда подтягивался. Физрук тоже там торчал. Я ему с невинным видом заявил, что вот всем внезапно захотелось заняться физкультурой, спорт – жизнь и вся хуйня. Он сказал только «Под твою ответственность. Кровь и блевотину смоете сами».

В спортзале было светло и прохладно. Народ сидел на скамейках, на матах. Все мои пришли, Таримов припёрся с Люськой, ещё какие-то дебилы. Большинство – да почти все! – мне должны. Я просто могу сейчас сказать «тип-топ» и их тут запинают. До кровавых соплей. И никто ничего не видел. Мне нравилась эта мысль. А ещё мне нравилось, что там, рядом с Игорем (опять с Игорем) сидел Макс и смотрел на меня.

Дёмин стоял такой весь крутой, надувался, щас лопнет.

– Ты меня пидором назвал?

– А чё? Пидор ты и есть. Думаешь, ты такой крутой?

– Думаю, круче тебя.

– Да ты у меня за щеку будешь брать, ты, хуе… – договорить я ему не дал. Удар в солнечное сплетение, и он согнулся, по роже, прямо в нос, чтоб кровь брызнула, под коленку и по голени – да, вот так, чтоб не встал! Этот дебил хрипел и извивался, а я чувствовал, как завожусь, привычное, радостное чувство, когда всё становится ярким и резким, жарко, весело! Удар, ещё удар… о чём ты думал, меня пидором называть, под другую коленку – завтра не встанешь! Да как ты посмел, мудила! Я из тебя, сука кишки выгрызу зубами, я тебя придушу! Да! Посмотрю, как ты тут подрыгаешься и перестанешь, убивать – это потрясающе, и я знаю, знаю это! Сев сверху, я сомкнул руки у него на шее и принялся сдавливать.

– Учись… отвечать… за…. Свои… слова… сам… пидор…

Он уже валялся никакой, просто трепыхался, я знал, что я победил, я его сейчас…

Шок. Это не боль. Это просто… Как будто я робот, а внутри всё разомкнуло. На целую секунду это был шок. Это было страшно. Исчезло всё – яркий свет, крики толпы, запах пота и крови, ощущение дергающегося горла под пальцами. А когда я вернулся, то первое, что почувствовал – уёбок вылезает из-под меня, суча ногами. А потом была мысль. Ток.

Однажды меня дёрнуло током, хорошо так дёрнуло, чуть не обосрался. С тех пор я не трогал провода и розетки без надобности, я знал – ток сильнее меня. И сейчас я его узнал.

Эта тварь дёрнула меня током! Я его убью! Как?

А потом всё стало красным.

… еб вашу мать, тащите его, он его убьет нахер, Таримов, сука, не стой столбом, помогай!

Меня тащили, я вырывался и почти вырвался, всё было красным, мутным, во рту был вкус металла…

– Стас, Стас, твою мать! Слышишь меня, дебил! А ну прекрати!

Знакомый голос. Это кто?

– Приди в себя, дебил!

И мне прилетело по мордасам. Конкретно так прилетело. И краснота рассеялась.

Я сидел на полу, меня держали Вовчик, Рэй, Танкист и Таримов. И вроде кто-то ещё. А по морде мне заехал… Макс?

– Совсем ебанутый, ты! – орал он на меня – Я не для того тебя, психа агрессивного, из карцера вытаскивал, чтоб ты за убийство сел!

– Макс не ори, придурок – я медленно отходил. Всё снова становилось чётким. – Покурить лучше найди… Как там этот?

– Вроде жив. Бля, это видеть надо было!

Мудак действительно оказался жив. Избит как следует, но жив. И вроде даже не поломан. Ну, плечо я ему конечно, вывихнул. Рука нихрена не шевелилась, нос сломан, зуб выбит, ухо порвано, рожа опухла. А так вроде ничего.

– Так, уроды! Обмойте его и отведите в комнату. В медпункт не ходить. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Если чё – таблеток ему обезболивающих даёте. Кто вякнет – жить не будет. Рюмка!

– А?

– Тип-топ! Смой кровянку. Пошлите отсюда нахуй, мне надо подышать.

Вовчик протянул мне небольшой чёрный предмет с кнопкой. Нажимаешь кнопку – пробегает искра. Шокер. Как объяснил Макс, не сильно мощный, но всё-таки.

– Вот почему он так борзел. Собирался вырубить тебя этой дрянью и избить.

– И вырубил… Бля, убью его.

– Да всё-всё, он и так там никакой. Как бы директор его не уговорил заявление на тебя писать.

– Да не, вряд ли. Не тот случай.

– А физрук? Он же нас видел?

– Он нам сам открыл.

– Бля, я не понимаю, как вы тут живёте со всем этим? Как?!

– Да ладно, Макс, не психуй – меня вело. Только закрыть глаза – и я чётко чувствовал чужой пульс под руками, кровь, ярость… Аххх, вовремя меня остановили, убил бы его… Сердце колотилось, как бешенное, кажется, я бы сейчас сто раз отжался, пробежал бы стометровку за десять секунд. Хотелось… Хотелось сделать хоть что-то. – Так, давай эту хрень спрячь у себя в чемодане.

– Ага, пошли.

Я и не думал ни о чём, когда зашел за Максом в комнату. И не слабо так охуел, когда он мне снова зарядил по роже. Конкретно так – кулаком. Второй удар я перехватил, заблокировал его руки и уставился ему в глаза.

– Ты совсем?!

– Это ты совсем?! Устроил там побоище, как…

Договорить я ему не дал, пихнув к стене так, что он словами подавился. Я весь горел, я нихрена не соображал, всё что я думал о том, что нельзя, неправильно – всё это стало таким ничтожным… Адреналин, запах крови, ни с чем ни сравнимое чувство, когда кто-то корчится перед тобой от боли… Я прижался к Максу всем телом, уткнувшись ему в плечо и вдохнул его запах – тот самый, от которого мне ещё тогда, на каникулах крышу срывало.

– Стас, Стас, ты…

– Заткнись!

Еби вас чёрт, брючные застёжки! Макс понял меня без слов и несколько секунд мы, мешая друг другу, расстегивали брюки. Потом я развернул его к стене и прижался членом к его заднице, у меня стояло, как всегда, но теперь был Макс, Макс, которого хочется, которого можно…

– Подожди, надо…

– Нахуй. Ноги сведи.

Я сплюнул на ладонь, пару раз прошелся по члену и засадил, как он мне вчера. Нашарил его член – ох и нихуя ж себе, а как в руку ложится, гладкий какой, волос там почти нет, ох заебись, а чужой держать ещё приятней, чем свой… Рванул воротник, вцепился ему в плечо, он задёргался, я не отпускал. Он расслабился и получил у меня по заднице, задница у него была крепкая, сильная…

– Ноги сведи, я сказал!

– Да, Стас, да…

И он шептал это «да, Стас», пока я двигался туда-сюда и наяривал его член и крыша ехала от того, как он пах ,и когда было очень хорошо, я кусал его за плечи и спину и лапал его везде, куда дотягивался, зажимал, как хотел и в один момент он опёрся руками о стену и отставил задницу назад и это было так охуенно, так сексуально, что я кончил сразу, дёргаясь и матерясь, потому что никаких других слов не знал и не помнил.

– Ты мне рубашку порвал… Псих чёртов. Тебя что, кровь заводит?

Мы сидели друг напротив друга на кровати. Не знаю, как Макс, а я смотрел в пол, и кажется, я буду смотреть туда до скончания времён, пока земной шар нахрен не остынет. Мне хотелось закрыть лицо руками, но я не мог. Руки пахли Максом. Он кончил у меня в руках, кончил, опираясь на стену, тяжело дыша и шепча «Да, Стас». Такое, бля не имитируешь! Я метров десять туалетной бумаги отмотал, вытирая руки и потом протёр их влажной салфеткой с мерзким запахом синтической свежести и всё равно. Это уже не отмоешь.

– Отдай кому-нибудь, пусть зашьют…

Я наконец приподнял взгляд. Макс сидел расслабленный, откинувшись назад. Форменная рубашка была выпущена из брюк и криво застёгнута. Глаза прикрыты и шея… Я представил, как кусаю его за шею так, чтоб отпечатки остались… Нет, только не снова! Картон. Бормашина! Иголка!

– Ты ужасный человек, ты в курсе, да?

– Угу.

Вот и весь разговор. Я растерял весь свой словарный запас, я даже маты забыл.

– Кто-то мне вчера говорил про «нельзя»…

– Я был прав. Как я с тобой не останусь, так вечно какая-то хуйня происходит.

– Хуйня? Ну спасибо. В этот раз инициатором был ты!

– Да пошёл ты! Чтоб я ещё раз… – я встал, поправляя одежду. Надо было вернуться к себе.

– А почему бы и нет? Стас – Макс встал и присел рядом со мной. На меня снова накатило – его запах, его тепло, его присутствие – ты чего такой зажатый? Нет, я знаю, какую ты хуйню об этом думаешь, но правда… Подумай сам. Это же классно! Нам с тобой!

Он извернулся и всё-таки заглянул мне в глаза. Серо-зелёные. Яркие-яркие.

– Ты. Я. И никто ничего не узнает. Ты, конечно, боишься за свой авторитет.

Я встал. Не мог его больше слушать. Либо я сейчас ему рожу разобью, либо…

– Нет, серьёзно. А потом я уеду, и у тебя всё пойдёт как прежде.

– Дай сигарету – я охрип, голос меня не слушался. Макс достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Я открыл окно, холод и запах снега ворвался в комнату, Макс поморщился, а мне стало легче дышать.

– Когда ты уезжаешь?

– Скоро. Тридцать два дня осталось. Серьёзно, Стас, иди по коридору как все люди, тебя шатает…

Но я всё-таки вылез на карниз. Шел на подгибающихся ногах, выронил недокуренную сигарету, чуть не прошел своё окно. Игорь мне что-то рассказывал, а я не слышал. В голове и не только в голове, во всём теле был Макс, я чувствовал его запах, вкус его кожи, а в голове вертелось две фразы.

«Ты. Я. Никто ничего не узнает»

«Тридцать два дня»

====== 24. Тридцать два дня – 2ч. ======

я старалась как могла, но градус романса всё равно близок к критическому

У меня в голове словно здоровый такой экран. Вроде тех, что показывают в боевиках, когда истекает время до взрыва. 32 дня. 768 часов. 767 часов. 766 часов…

Только будет не взрыв. Будет… Ничего не будет.

И каждый долбанный час мне хотелось быть с Максом. Просто быть рядом, без всякого такого.

Сидеть с ним рядом на уроках, смотреть, как он рисует что-то непонятное на последних страницах тетради или обрывках листов и иногда забирать эти листки, пока он не видит. Пихать его под партой ногой, смотреть, как он улыбается. Ловить потом его руки, которые он с каменным лицом тянул к моей ширинке. Демонстрировать ему свой стреляющий гвоздиками арбалет (клёво сидеть на последней парте) на Азаеве под вопли училок: «Комнин! Ты хоть делай вид, что учишься!»

Тренироваться по вечерам в спортзале, глядя, как он бегает, делает сальто, прыгает на батут. Однажды согнал команду дебилов, они смонтировали гимнастические брусья и Макс показал класс. Я раньше думал, что мужик – это мускулы, это штанга, гантели, бокс там… Но глядя, как он вспрыгивает и как будто гравитацию отключают… Бля, просто слов не знаю, как это описать! Я бы мог смотреть на это не отрываясь, часами. И пиздюку, который вякнул, что так только пидоры вертятся, я такой подзатыльник отвесил, что он упал – вот это я не специально, кстати, само так вышло. Ага, сам бы он так попробовал. Это вам не по ебалу бить, это уметь надо. Я так не могу. И Вовчик не может. Я прямо задыхаюсь, когда это вижу.

Идти с ним в душ после тренировки. Как я не пытался, никогда не получалось, что бы мы остались вдвоём. Я с ним не говорил никогда на эту тему, но видел, что он тоже пытался. И тормозили мы, как могли, и посылал я всех – нихуя. Открытым текстом сказать – валите все, а мы тут с Максом помоемся ещё, нельзя было. Да, блядь, именно поэтому! Потому что все знали! Про Макса. И так на эту тему всё время шутили, особенно в душе. Особенно Танкист, он вообще у нас прямо Смехопанорама ходячая. «Мыло «Антипидор» в бутылке. Хуй уронишь!» или ещё повадился в трусах ходить «Я, мол, боюсь». Да кому ты, нахуй, нужен! Тебя без водки даже Евсеев не выебет. Макс только скалится – ему похуй, он, типа, выше этого. А я, помню, разозлился тогда, рванул его за трусы, порвал к ебеням. Тот сразу: «Всё-всё, Стас, остынь, я пошутил…»

Не могу слышать, когда про Макса так шутят. Или подходят к нему, типа, предлагают разное. Вроде и понимаю, что не стоит так реагировать, и всё равно.

И когда вижу, когда он с кем-то, кроме меня общается, тоже злюсь. Особенно если вижу его с Игорем. Всё они о своих книжках там пиздят и всём таком. Игорь мне уже поклялся, что ни-ни и всё равно я помню, что Макс тогда к нему подкатил, что он его красивым назвал.

Я впервые задумался о своей внешности. До этого как-то никогда не задумывался – ну рожа и рожа, кривая немного, ну и что? Своими физическими данными я гордился, я всегда сильный был, а уж как с Вовчиком начал качаться, так вообще просто Терминатор. А теперь, бреясь, смотрел на себя в зеркало и думал: «Ну и что это, блядь, такое?» Тот тип, который на тачке к нему приезжал, он вроде такой смазливый был, да ещё с длинными волосами, и Игоря у нас часто красавчиком называют. А я? «Тебе вышибалой хорошо работать в кабаке, пьяных одной только твоей рожей пугать можно будет» – это мне физрук как-то сказал. Я тогда только отмахнулся, а сейчас задумался – я что, правда, такой страшный? Наверное. Не зря же меня, сколько я себя помню, все уродом называли. Но Макс же ведь… Хотя хрен знает. И не спросишь никого. Ага, представляю, подхожу я такой к Игорю или Вовчику и спрашиваю: «А я совсем урод или не совсем?» Да они в осадок выпадут, а потом ржать будут до мая.

За Максом с Игорем я присматриваю. И злюсь. Ну Игорь, что Игорь? Это же не у Игоря в голове электронное табло. Которое становилось всё ярче и как будто ускорялось, когда Макса не было рядом. В фильмах такие проблемы решались просто – перерезали красный проводок и всё. А тут нет проводка, нечего перерезать, Макс уедет.

… – Как же мне здесь тяжело! Стас, как ты тут живёшь безвылазно? Это же с ума можно сойти… Да вы, похоже уже посходили. Невыносимо. Невыносимо просто!

– Что такое? Опять какие-то гниды докапывались? Кто?!

– Да никто. Меня просто всё это угнетает. Этот холод. Этот режим. Эта обстановка. Эти стены… Ну зачем их красят такой отвратительной краской!

– Самой дешевой красят.

– Не могу, – Макс сидит на кровати, обхватив колени, и смотрит куда-то далеко. Наверное, в сторону дома. – И всё время вокруг кто-то есть, никакой приватности. В душ – толпой. Туалет – общий…

– Ну хочешь, в следующий раз один помоешься. Я постою на шухере.

– Ага, большое счастье. В этом огромном душе только одному и мыться. У меня дома своя ванная комната, представляешь? В неё только через мою спальню можно попасть, туда кроме уборщицы и не заходит никто.

– Да ладно? С джакузей?

– Джакузи. Нет, гидромассажная ванна у нас тоже есть, но она как бы общая, для меня и для отца…

Макс сидит, смотрит в стену стеклянными глазами, а я слушаю. И пытаюсь представить себе, что это такое – жить в квартире, где шесть огромных комнат (это мало ещё, а зачем нам вдвоём больше?), где у тебя свой телевизор, свой компьютер, где тебя возят на машине в школу… Странно как-то. Макс говорил, говорил, а я слушал. Вот так сидел бы просто и слушал его и смотрел. И сидел бы с ним рядом, чувствуя, как он откидывается мне на плечо, расцепляет руки, и взгляд уже не такой замороженный.

А потом кто-то долбится в дверь и орёт: «Комнин, ты там? Харэ там с пидором зависать, тут такая тема…».

Никогда не думал, что у нас тут нельзя остаться одному надолго. Ну, меня это никогда не напрягало. На некоторое время можно куда-нибудь свинтить, посидеть, подумать. А уж в душ толпой – это вообще нормально. Макс ещё в общей спальне не спал. А сейчас я понял, – действительно. Ладно, ещё одному, а вдвоём вот хрен останешься где-нибудь надолго так, чтоб не сидеть на каких-нибудь ящиках или жопу не морозить.

Если бы Макс тут всем не заявил, что он прям такой гей, я бы переехал к нему в комнату на время. Но нет же, блядь! Все помнят, в каком виде он приехал, да и Таракан потом всем рассказал – специально, чтобы до него подоёбывались. И сам Макс нет, что бы хоть раз возникнуть, типа «Поясни за пидораса», только отмахивается и плечом дёргает. Ему-то похуй, а мне теперь хуёво.

… – Ну вот скажи, – у меня этот вопрос давно вертится, но спросить как-то было стрёмно о таком, – а как ты вообще про себя понял? Ну, это самое?

– Что я гей? Да вот как-то понял. Тут ещё так совпало… Мне было тринадцать, почти четырнадцать. Я в основном со Спиритом общался. Мы круглые сутки проводили вместе, учились в одной гимназии, всё время зависали то у него, то у меня. Мне у него больше нравилось. У его родителей, знаешь, такая квартира… Всё очень красивое, много антиквариата, старинных книг, картин… У моего отца денег больше, но вкуса нет, ему дай волю, так он бы до сих пор малиновый пиджак носил… Ну так вот. Мы тогда начали только интересоваться магией, сначала в шутку, потом серьёзно, Спирит вообще на это дело потом круто подсел. Вызывали духов по ночам, гадали и всё такое. Я тогда начал замечать, что не могу без него, мне всё время надо было видеть его, говорить с ним… А потом прикасаться… Я просто с ума сходил, ждал каждый раз, когда мы снова будем вдвоём, всё это так таинственно, так интересно, а потом ляжем спать – вдвоём, в одну постель... – Макс улыбался, мы сидели на чердаке, я от нефиг делать стругал какую-то щепку и люто завидовал этому Спириту. – Я подумал, что люблю его. Однажды мы сбежали с уроков, от отцовского охранника, залезли в какой-то заброшенный дом. Говорили о всякой ерунде, о призраках, о проклятиях. До сих пор помню, он зашел в луч света и стоял там, вокруг пыль и тут я понял, что если не поцелую его, то умру.

– И чего?

– Подошел и поцеловал. Как умел.

– А он тебе по морде?

– Нет, конечно. Он меня поцеловал в ответ. И сказал, что давно уже ждал этого.

– Чё, серьёзно?

– Понимаешь, Спирит из богемной семьи. Там у него в родне и артисты, и художники и кого только нет. Так что он такой не первый в роду и вообще, у его родителей другие стандарты. Главное, что бы ты был выдающимся человеком, талантом и всё такое, а как ты при этом выглядишь и ведёшь себя – это не важно. Мы тогда, конечно, этого не понимали, думали, что это наша страшная тайна и мы одни во всём мире… Как раз до того момента, когда его мать не застукала нас днём, когда мы вместо алгебры изучали тонкости петтинга.

– Чего-чего?

– Петтинг – это секс без проникновения. Как у нас с тобой.

– Тьфу, бля, нахуй, ты что несёшь! Не было у нас никакого секса! Ещё раз такое скажешь…

– Ладно-ладно, не заводись. И в душе не было, и в моей комнате не было, на уроках ты меня не лапал, и в библиотеке не зажимал и синяк у меня на плече сам собой появился.

Я скривился. Синяк у Макса и впрямь был знатный, да так, что на косяк не свалишь, ясно видно, что от укуса. В душе Макс всё через плечо мочалку перекидывал или полотенце. Почему-то мне было одновременно и херово от этого и вроде, приятно тоже.

– И что, его мать вам за такое пиздюлей не дала?

– Нет. Вместо этого она провела с нами воспитательную беседу на тему сексуального становления личности и попросила Антона – старшего брата Спирита – показать нам, как пользоваться презервативами.

– Ох нихуя ж себе? А он что?

– А он такой: «Что, на собственном примере?». Но конечно, выдал нам книжку с картинками, горсть презервативов, а дальше мы сами. – Макс улыбнулся мечтательно и так глаза прикрыл, что мне его стукнуть захотелось.

– Мы со Спиритом долго вместе были. Всё у нас была любовь неземная. Но потом, конечно, смелости набрались и дошло дело до секса… Не делай такое лицо. И вот тут любовь и кончилась.

– Почему?

– Потому что сразу же захотелось попробовать – а как с другими? Ну, а что ты хочешь – пятнадцать лет, а выглядел я постарше, гормоны бушуют, стояк чуть ли не круглые сутки… Ну, мы со Спиритом молодцы – не стали друг другу мозги ебать и решили вернутся к дружбе. Моё счастье. Спирит открыл в себе таланты БДСМ-щика, а это без меня, пожалуйста.

– Вот урод.

– Почему урод? У него всё исключительно добровольно, всё только по обоюдному согласию и со всеми предосторожностями. В отличии от тебя, кстати. Ты тоже, знаешь ли, подавляешь людей физически и морально, только у тебя стоп-слова нет…

Макс говорит и говорит, рассказывает о своём друге, о том, как спалился перед отцом и во что превратилась после этого его жизнь, а я смотрю на него в полумраке чердака и думаю, насколько мы с ним разные.

…– Скрывать? А зачем скрывать? Когда ты знаешь, кто ты, жить проще…

– Ну и чем тебе проще? Отец на тебя залупается, люди доёбываются. А потом как?

– Что – потом?

– Ну, после школы? Чем ты будешь заниматься?

– Не знаю…

Я взял его за руку. Какая она у него красивая! Видно, что он не дерётся всё время, не работает. Мы держались пальцы через пальцы, молчали, Макс гладил мою руку, а я думал, что может, ему неприятно это. Ну, из-за волос там. А он всё время останавливался на запястье сверху, там, где кожа до сих пор жесткая. Там у меня начали волосы расти самыми первыми. Не хотел, чтоб он спрашивал, и он не спросил.

Окно тут маленькое, наполовину снегом забитое. И вот оно уже свет не пропускает, мы сидели в темноте, рядом.

– Макс?

– А?

– Ты хотел бы не быть таким?

– А ты бы хотел быть не таким, какой ты есть? Знаешь, все люди хотели бы в себе что-то изменить. Кто-то хотел бы быть красивее, кто-то – здоровым, кто-то родиться в семье миллионера… Мне нравится, какой я, это не нравится всем остальным…

– А им, остальным, этому быдлу, зачем им знать? Макс? Макс?

Я его не видел, только чувствовал. Чувствовал, что он сидит, наклонив голову. Свободной рукой дотрагиваюсь до его затылка. Короткие волосы. Тёплая кожа. Он вдыхает, откидывает голову на мою руку.

– Не хочу быть, как все.

Вот он Макс. Не хочет быть таким, как все. Даже если ему от этого хуёво, всё равно.

– А чего так темно, время то сколько? Бля, Стас, мы ужин пропустили!

– Да похуй, голодными не останемся…

Ночью я лежу, гляжу в окно, расчерченное рамой. Оно напоминает мне уроки черчения. Черчение лучше, чем ИЗО. Рисую я действительно хуёво и мне это не нравилось. Очень не нравилось. Я заявил, что рисование для пидоров и девок и все начали, как я, обливать свои альбомы водой и писать на листах маты. Дебилы. А Макс рисует. А черчение ему не нравилось.

Я думал о Максе, думал о том, как было бы здорово ночевать с ним в одной комнате. А потом – раз – и мне казалось это стрёмным. Ну, то есть… Ну, я и Макс… Как так можно?

Шашлыки мы всё-таки жарили. В воскресенье. Я уж позаботился. Сидели там здорово. Как жарить – это мне Сергей Александрович рассказал, про угли и всё такое. Хороший был мужик. Они бы, наверное, с Максом поладили, если он, ну, к этому так относился. В смысле, ну рассказал же он мне про тех двух пи… геев, которые на войне познакомились спокойно. Хоть кто-то бы из учителей к нему нормально относился. А то он же учится лучше нас всех, как Игорь, а эти всё равно на него так смотрят, как даже на меня не смотрят. Потому что знают.

– Стас, тебе не холодно?

– Не. – я стоял в одном свитере, внимательно наблюдая, чтоб огня не было. Мясо, уже нанизанное с луком, лежало на специальной фанерке. День был бесснежный, безветренный и бессолнечный.

– Да Стас у на вообще робот, – встрял Игорь, – ему никогда не холодно, не больно, он никогда не плачет, никого не любит, никому не верит, ничего не боится, ни у кого ничего не просит и ни кого не ждёт… Ай, ты осторожнее, у меня чуть шапка в мангал не улетела!

– Не зажигай и не гаси, не верь, не бойся, не проси, – запел Макс и тоже получил у меня подзатыльник, но не заткнулся, – а я ещё песенку знаю «Робот, робот, робот, я тебя люблю, мы так хотели…» Всё-всё, не тычь в меня шампуром, я молчу!

– Чё, давайте выпьем, что ли?

Кроме водки Мася ещё коньяк притаранила, конечно, не то, что Максу тогда его приятель привозил, но мы его уже пили и вроде не умер никто. Макс с подозрением нюхает.

– Да, это тот напиток, который надо пить из пластиковых стаканчиков и залпом…

Макс рассказывает о том, как надо пить коньяк, я слежу за мясом. Хорошо…

Когда Макса никто не дёргает, он весёлый, я Вовчику сказал, чтоб он свои разговоры попридержал, если ему так интересно, может с Танкистом поговорить, но чтоб я не слышал, а если услышу – так въебу, что они неделю будут ходить и за стеночку держаться.

– А ты чем займёшься после школы?

– Ну… Надеюсь, что смогу поступить в университет на филологическое…

– Зачем?

– Ну… Я вообще-то писателем стать хочу, – Игорь тянет руки к углям. – Чё смешного?

– Да не, ничего. У тебя сочинения всегда крутые…

– А я хочу в спорт вернутся. Ну, не сразу, конечно. Нужно будет восстановиться, я форму потерял немного…

– А ты слышал, что там где начинается спорт, там заканчивается здоровье?

– Да ну, хуйня…

Мясо поджаривается и пахнет просто отпадно. Я отщипываю кусочек подгорающего жира и отправляю себе в рот. Ммм, кайф… Макс достаёт свой смартхрен и ставит какую-то музыку.

– А ты, Макс, что после школы думаешь?

– Я за границу уеду.

– В Голландию? – спрашивает Вовчик и я нашариваю железный прут, которым ерошу угли, но Макс не обижается:

– Голландия страна неплохая, но я уеду в Англию.

– А почему туда, а не… – Вовчик косится на прут.

– Я там уже жил. Там здорово, мне там будет лучше, чем здесь.

– А потом вернёшься? – спрашиваю уже я. Зачем спрашиваю? Какое мне нахуй, дело? Я тычу мясо вилкой… Нет, не готово ещё, тут вот кровь побежала.

– Надеюсь, что нет, – Макс встаёт, разминает ноги. – В Англии конечно, тоже полно гомофобов и идиотов, и всё-таки у меня там больше шансов. Это как сравнивать этот интернат и мою гимназию.

Я уставился взглядом в мясо, Вовчик, на свои ботинки, Игорь – на мелкие сосульки, свисающие с рубероидного козырька. Почему-то когда Макс сам про себя начинал говорить, это было как-то так… Человек не должен про себя такое говорить. Это как говорить про то, чем ты болеешь.

Никогда не любил больных. Помню, у нас ещё в той школе был парень-диабетик, так я его жутко ненавидел. Когда он начинал при всех говорить о том, что ему то нельзя, это нельзя, это он не может, то не может – я его бил. Просто, что бы он заткнулся. Но Макс не больной… Или может, больной? Может это вылечить можно?

– А как же, ну, твой отец, бизнес? Ты же типа его наследник? – я ещё раз потыкал мясо. Ещё чуть-чуть. Лук порядком пообгорел и кое где норовил слететь, я подцепил и сложил его на тарелку. Все тут же потянулись к нему, Макс так прямо пальцами… А потом он их облизывать начнёт, вот херня то.

– Знаешь, я не тот человек, который может вести бизнес в нашей стране.