Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 48 страниц)

Автомобильный гудок был резким. Таким, что я услышал, как где-то кто-то вскрикнул и что-то грохнулось.

Это может и не он, это может быть кто угодно…

Но я узнал эту машину, я её уже видел – чёрный, обтекаемо-плавный, блестящий БМВ, на котором приезжал его чокнутый длинноволосый друг. И я сорвался с места, когда машина только скользнула под шлагбаум, перепрыгивая три, пять ступенек, вылетел во двор, когда та ещё парковалась. Она не успела толком остановиться, а дверь открылась. И он вышел мне навстречу. Макс, мой…

Какой же он красивый, я совсем забыл, какой он красивый! Конечно без шапки, волосы короткие, а улыбка! Как же он улыбается… Я совсем забыл, как я мог, но я забыл, как был счастлив, когда он улыбался, потому что, если бы не забыл, я бы бросил всё, шёл бы, полз бы, зубами землю грыз и на части людей руками рвал, чтобы снова увидеть его.

– Макс! – я ничерта не соображал, последние метры – и наконец-то, наконец-то!

– Макс…

Я прижал его к себе, почувствовал, как он дышит... Я чувствовал, как пахнут его волосы, мне хотелось больше, больше, хотелось снять его чёртову куртку и почувствовать тепло его тела рядом со своим.

– В машину!

Я не понял, я это сказал или он, и, мешая друг другу, мы залезли в машину, где пахло синтетической ёлкой.

– Стас, – Макс смотрел на меня, глаза у него были совсем зелёными и блестели, короткие чёрные ресницы – я помню их все – слиплись. – Стас, я…

Что он там, было неважно, я потянулся к нему и поцеловал – наконец-то. Наконец-то! Наконец-то! Только я и он, он, он, он мой, я чувствую его вкус, совсем знакомый. И губы – а вот тут трещинка. Прикусить – и он вздрогнет. Как будто и не уезжал никуда, как будто и не было этой холодной, грязной зимы. Мой, только мой!

Макс оторвался от меня, коротко выдыхая, а я всё смотрел на него и не мог отпустить. Мне нужно было видеть его, слышать, осязать, обонять и пробовать на вкус, чтобы верить – он здесь. Он приехал. Он со мной.

Он тяжело дышал и я чувствовал на лице его дыхание. Пахло кофе, зубной пастой и табаком. А ещё этим его одеколоном. А ещё – им самим, таким горячим под курткой. Приблизившись, я понюхал распахнутый воротник. Незабываемый запах.

Он поднял руку, дотронулся до моего лица и я поймал её, прижимая к губам. Я хотел целовать его всего-всего.

– Если вы собираетесь провести здесь всю жизнь, то я пойду, посмотрю, можно ли провести сюда водопровод.

Ёб твою мать!!!

Я обернулся – ну, да, так и есть – кучерявый друг Макса по кличке Спирит сидит с кислой рожей, в здоровенных чёрных очках и… Ага!

– Это не ты его так разукрасил?

Левая половина смазливой рожи была покрыта серьёзным таким, уже подживающим синяком. Толк в синяках я знал, видно, что били упорно, кулаком, да так, что ни отвести лицо, ни закрыться шансов не было – за волосы, наверное, держали. И рот с той стороны разбит.

Я повернулся к Максу, а он смеялся. Обожаю, когда он смеётся.

– Нет, это он нарвался на неприятности, полагая, что он самый хитрый и продуманный. Ну и получил – результаты не только на лице.

И подмигнул.

– Я вас сейчас из машины выкину и уеду!

– Молчи, женщина, твой день – восьмое марта! Ну что, Стас, поехали… А, чёрт, ты же без куртки... впрочем, знаешь, не надо.

– Нет, – мне не хотелось отлипать от Макса ни на секунду. Сидеть вот так, гладить его отросшие волосы, целовать – долго-долго, без остановки. Просто чтобы поверить – он здесь. Он приехал. Но кое-что нужно сделать, и чем быстрее, тем скорее я вернусь к нему. – Мне надо кое-что захватить.

– Ой, да брось, если что-то надо, я всё куплю!

– Нет, кое-что всё-таки мне надо взять, – никаким подъёмным краном меня нельзя было оторвать от Макса. Мне казалось, стоит мне только выйти, как машина тут же тронется с места, наберёт скорость и вновь исчезнет. А я останусь, как всегда. – Там бланк разрешения, надо будет к моей матери заехать, завезти на подпись… И ещё кое-что.

– Ладно, – Макс держал меня за руку и отпускать не собирался, похоже, до следующего нового года, – если так… Можно я не пойду с тобой? Тупость, конечно, – он уткнулся мне лбом в плечо, – но мне потом ещё месяц кошмары снились, что я снова здесь…. И сейчас иногда. Мне, как бы это сказать…

– У него может начаться паническая атака, – снова раздался голос с переднего сиденья, и я прямо позавидовал тому, кто подсветил этому умнику лицо «фонарём», – его потом полдня придётся успокаивать – и это в лучшем случае. В общем, весь этот день рождения – насмарку.

– Куда?

– В жопу к чёртовой бабушке! Я долго должен здесь стоять?

Перед тем, как вылезти, я снова поцеловал Макса. Как он мне отвечал, так хватаясь за меня, как было один раз – тогда, когда я нёс его на руках.

– Давай только быстрей, пожалуйста!..

– Да буквально пять секунд, я туда и здесь!

– Да вы закончите когда-нибудь обниматься?!

Я выскочил из машины, совершенно не чувствуя апрельской прохлады, и помчался назад. Хрен с ней, с курткой! Но лист и правда надо взять, а ещё паспорт, конечно, и самое главное – кольцо. Я всё делал на бегу, но всё равно, накидывая куртку и распихивая по карманам паспорт, кошелёк с деньгами, шокер, мобильник (поищу в продаже зарядку, уж Макс должен знать, где они продаются) и, конечно, шкатулочку с кольцом, мне казалось, что я еле ползу.

Солнце светило, птички пели, чёрный БМВ сверкал и переливался на стоянке. Небось все, кто может, пялятся. И директор пялится. Я обернулся и махнул рукой – если он и вправду смотрит, решит, что я его заметил. И сел в машину.

– Поехали!

Я всё смотрел и смотрел на Макса. Неважно, куда и зачем мы едем, главное, что с ним. Это по-настоящему, это он. Я снова потянулся к нему, он – ко мне…

Машина подскочила и дёрнулась так, что нас тряхнуло. Твою мать! На секунду мне показалось, что мы сейчас слетим с дороги, этот шизанутый гнал, как на пожар.

– Эй, ну-ка не гони, мазафакер хренов! Ты нас на кладбище везёшь!

– Какой же русский не любит быстрой езды?

Я кожей почувствовал, что Максу эта гонка не нравилась.

– Спирит, ты нихрена не русский! Ты еврей!

– Я коренной москвич!

– И еврей! Тормози, я сказал!

– Тебе что сказано? Тормози! А то у тебя симметричный синяк появится!

– Ой, вы посмотрите на них, – я вдруг понял, что этот придурок длинноволосый за что-то зол на Макса, – а я думал, вы желаете быстрее лететь на крыльях любви!

От последнего слова я скривился, как от сладкого, а Макс как-то дёрнулся в сторону.

– Заткнись, а? Не обращай внимания, – он повернулся ко мне, – его готическое высочество потерпел изрядное фиаско и теперь сидит дома, лечит свои синяки.

– Да пошёл он! Ты как? – я снова взял его за руки. Да, я правильно запомнил – это кольцо подойдёт ему.

– Да я-то что, – Макс покосился на нашего кучерявого водителя, – у меня, конечно, всё окей.

А то я не вижу. И это я тоже помню – как у него останавливался взгляд, как он начинал натягивать рукава себе на ладони. Что такое?

– А ты как?

– Да у меня всё просто ништяк!

– А… Ну, с днём рождения, что ли. Здоровья, счастья, радости, удачи…

– Любви! – подсказали с водительского сиденья.

Макс снова дёрнулся.

Мы ехали уже не так быстро, но всё равно толком за окном ничего не видно было, да я и не смотрел. Я смотрел на Макса и насмотреться не мог. Как же я теперь смогу с ним расстаться? Как?

Никак.

Мы говорили – и несли пургу всякую. Потому что я не знал, как ему сказать всё то, что я обдумывал всё время, о чём я думал последние сутки. Вроде всё в голове есть, а как начать? «Знаешь, Макс, я тут подумал... Понимаешь, я тебя очень люблю. Очень сильно. И я решил, что должен быть всегда с тобой, не знаю пока, как, но так и будет, потому что я всегда добиваюсь чего хочу». Бля, да кучерявый со смеху в ближайшее дерево врежется.

И я нёс, что попало. Рассказывал о том, что прочитал «Мастера и Маргариту», о том, что Рэй решил стать с его подачи рок-музыкантом. Макс сказал, что слышал, что физрук повесился. Я совершенно серьёзно сказал, что да, осознал, какой он мудак, и повесился, и даже записку оставил. Рассказал, что сбежал Ленка, свалил Азаев и теперь просто красота. Что мне подарили три набора для бритья. С переднего сиденья послышался многозначительный такой хмык, Макс отвёл глаза, и я понял, что ждёт меня четвёртый. Макс тоже нёс, что попало, – о том, что на новогодних каникулах ездил осматривать концлагерь и ему там не понравилось, что баба его отца совсем крышей поехала на религиозной почве. Что Спирит, которого Макс почему-то всё время называл «его готическое высочество», поругался с их школьной администрацией из-за того, что те не дали ему вывесить какие-то фотки из концлагеря. И, доказывая свою правоту, во время какого-то торжественного мероприятия на двадцать третье февраля (знаю я эти мероприятия), когда собралась толпа всяких там представителей и прочих серьёзных мудаков, в актовом зале их пижонской гимназии вместо то ли гимна, то ли ещё какой патриотической мелодии Спирит включил «Хорст Вессель» – то есть гимн Третьего рейха.

– Самое прикольное, ты прикинь, некоторые даже встали с таким серьёзным видом, ой, это была корка корочная! Пока до них дошло, что что-то не так, пока рванулись выключать! А там дисковод, кнопки, розетка – всё суперклеем залито и изолентой замотано! Короче, прослушали они и «Хорст Вессель», и даже кусок гитлеровской речи, пока кто-то шнур не перерезал. Спирита выгнать хотели. Но учиться меньше полугода, поэтому он просто в школу не ходит!

– Прикольно, – одобрил я план. Надо же, какая оригинальная и тонкая идея! Я, помнится, подменил однажды на первое сентября кассету со всякими там «Учат в школе, учат в школе, учат в школе» на кассету с «Красной плесенью» и тоже залил клеем и замотал скотчем, правда, не посмотрел, что сзади шнур отсоединяется от самого магнитофона, так что праздник жизни закончился довольно быстро. Вот же, а кучерявый, может, не такой уж и мудак.

– Ну так! Можно говорить что угодно, но это не я, это они фашисты.

– Да сволочи они все до единого, все эти хуесосы с понтами, которые на такие мероприятия прикатывают! Я всегда стараюсь что-нибудь к такому моменту подготовить. Потому что нех… нечего из себя тут изображать самых озабоченных. Всё остальное время им всем плевать. На всё. И на нас, и на женщин, и на Великую Победу, – я притянул Макса к себе, он положил голову мне на плечо. Свет, весенний свет падал ему на лицо и казалось, оно само светилось.

Однажды давно, ещё в детстве, может, даже ещё до школы, я был в каком-то помещении. Не помню, что это было... Помню огромные залы, мраморные лестницы, зеркала, в которых я не сразу мог найти себя. Так вот, там была картина на стекле, потом я узнал, что это называется «витраж». На нём был изображён то ли ангел, то ли святой, то ли что-то в этом роде. Не по-нормальному, а так, как на иконах их рисуют. Что я точно помню – был конец зимы. И вдруг выглянуло солнце, которого не было несколько дней, и витраж засветился. Я стоял и смотрел на эту узкую, не похожую на человека фигуру, и не мог отвести глаз. Что это было за место – точно не помню. Может, музей. Но вот этот свет… Макс был живым и тёплым, и совершенно реальным – я видел поры на его лице и микроскопические волоски, и маленько шелушащееся пятнышко зажившего прыщика на лбу, и всё равно, он светился, как витраж, и мне казалось, он достался мне по ошибке.

И, в то же время, он был моим. Весь, целиком. А я, я – его.

– Кстати, – Спирит сбавил скорость, недовольно бросив в пространство «Гибэдэдэ в засаде!», – как ни странно, но идею с суперклеем я почерпнул из рассказов Макса о тебе. Скажи мне, ты тест на ай-кью когда-нибудь проходил?

– Может и проходил, но у меня не нашли ничего, – я обнял Макса, сплёл наши пальцы.

– Я имею в виду тест на коэффициент умственного развития. Я проходил такие тесты несколько раз, результат всегда был разным, но намного выше среднего. У Макса, ясное дело, пониже…

Макс молча пнул переднее сиденье.

– В «Что? Где? Когда?» ему не играть, но, всё равно, он не такой уж круглый идиот, и, если бы не был настолько ленивым, мог бы многого добиться.

– Не собираюсь я тратить лучшие годы жизни, забивая голову всякими кошмарными знаниями. Вот состарюсь… – Макс улыбнулся, и я вдруг подумал, что Макс никогда не состарится. Другие – да, а он будет вечно молодым.

– Когда ты состаришься, ты впадёшь в полный маразм. Часть мозгов ты вытрясешь на танцполе, часть вылетит из тебя, когда ты в очередной раз неудачно прыгнешь, а оставшиеся пол-извилины будут похожи на заспиртованного червяка. Бэзмоглого чэрвяка.

Теперь уже я пнул сиденье, но Макс продолжал улыбаться и я понял, что эти двое просто привыкли друг друга подъёбывать. И вспомнил, что они выросли вместе.

– Так вот. А ты? Проходил когда-нибудь интеллектуальные тесты?

Мы въехали в город и теперь вообще еле ползли. Я задумался, но кроме того раза, когда меня попросили объяснить стишок, ничего не вспомнил. О чём, подумав ещё пару секунд, рассказал кучерявому.

– Бред, – он не повернулся, но я понял, что он поморщился. – Дилетанты и отписчики! Формирование словарного запаса в таком возрасте лежит исключительно на окружающих. Если твои учителя так же формально подходили к обучению, а мать с тобой не занималась, – мы остановились на перекрёстке, и он обернулся. Тёмные очки он снял, я впервые видел его при солнечном свете. Странное какое лицо… Не мужское, не женское, и что-то в нём есть такое… В фильме такого увидишь и понимаешь – о, а вот и он, вампир, там, или маньяк. Красивый, но ну его нахрен!

– ...В подобных результатах нет ничего странного. Наоборот. Они показывают, что у тебя была достаточно развитая логика и фантазия. Кажется, я примерно представляю себе твой ассоциативный ряд.

– А я – нет, – Макс поёрзал и повернул ко мне лицо.

Я поцеловал его. Как же здорово вот так сидеть в тепле, уюте (пусть даже воняющем синтетической ёлкой), обниматься, целоваться, и никто не тычет пальцем, не орёт истошно «пидары!». Вдруг тёмная, горячая муть поднялась внутри – злоба на этих тупых мудаков за дверями авто. Я в жизни много всего сделал. Бил людей, калечил, убивал даже. Доводил до суицида. Воровал. Врал, жульничал в картах. Да что угодно. По большей части мне это сходило с рук, на кое-что вообще было всем плевать. Но Макса я люблю так, что дышать иногда больно, что просто за руку его возьму – и счастлив, что он тут, со мной и ничего мне не надо. И это мне тоже придётся скрывать всю жизнь. Злость поднялась к горлу – и пропала. Значит, так и будет. А что? Я всегда знал, что не такой, как все. Значит и обычной жизни у меня быть не может. Будет такая. Да и пусть эти все остальные там суетятся, бегают, придумывают себе всякую хрень. Надо будет – я их на фарш пущу, надо будет – на растопку. Лишь бы Макс улыбался.

– Что тут непонятного! Поправляй меня, если что. Если взрывать – это значит, конечно, военные действия, так? Облучок – луч-прожектор…

Я слушал Спирита и всё больше убеждался, что он и впрямь не такой уж мудак. С тараканами гигантскими, как динозавры Юрского периода, но, в принципе, подружиться мы сможем.

– …И конечно, красный в подсознании почти каждого русского человека – даже если он московско-немецкий еврей, отождествляется с армией. То есть на основании такой ерунды тебя признали умственно отсталым?

– Не признали, – пересказывать всю эту бодягу от начала времён мне не хотелось.

Это было ещё с тех пор, когда я до четырёх лет не говорил и меня держали в группе для дебилов. Потом в школе меня – тощего, длинного, в поношенной одежде, которую моей матери отдавали её знакомые, с вечными синяками – никто не хотел брать в свой класс, кроме этой старой суки, у которой я не столько учился, сколько все три года искал способ ей напакостить за издевательство над моей леворукостью и чтением без выражения. Как потом меня вечно сажали за заднюю парту и делали вид, что меня нет. В школе я в основном дрался, объясняя всяким уродам, что подержанная одежда и советский портфель – ещё не повод разевать в мою сторону хлебальник. Дома уроками я тоже особо не занимался – как сначала отчим, потом эта лялька, моя сестрица, появились, так там для меня слишком тесно стало. Тут, в интернате, я немного взялся за учёбу, в общем-то, и делать особо больше нечего, ну и перспектива если не сгнить в тюрьме, то до конца жизни разгружать вагоны, как мне все обещали, меня как-то не впечатляла.

– Просто ещё как-то с детского дома так пошло, что меня считали чуть ли не дебилом.

– Сами они дебилы! Недалёкие и зашоренные. Вот что… А, тут пробка! Постоим или объедем? Или может вы пешком пройдётесь, тут осталось всего ничего?

– Никуда я не пойду! Там холодно и грязь такая! Почему нельзя ещё в марте взять и вывезти этот чёртов снег?! Нет, пусть он тает вместе со всей той дрянью, которой посыпали улицы зимой! Гуд бай, итальянские туфли за тысячу с лишним баксов!

– И кто из нас еврей?

– Ты, конечно! Ненавижу, когда обувь портится в самый неподходящий момент…

Я покосился на ботинки Макса – неужели тысяча долларов? За БОТИНКИ? Ну, конечно, ничего такие, симпатичные, но тысяча долларов?

Круто. Я тоже так хочу.

Пока мы стояли в пробке, я осматривал окрестности (никогда здесь не был) и слушал, как Спирит загоняет про то, что мне непременно нужно пройти тест на ай-кью.

– Макс рассказывал мне о тебе. О том, что ты говорил и делал, – я покосился на Макса, а он пожал плечами, – и знаешь, я понял, что, несмотря на первое впечатление, ты далеко не дурак. Уж ты мне поверь, я в людях разбираюсь…

– Ага, и поэтому у тебя синяк на пол-лица.

– Поэтому. Потому что есть люди, которые и «нет» слышать не хотят, и способности свои переоценивают. Кое-кто ещё пожалеет, а кое-кто уже пожалел. Твой двор. Внутрь заезжать не буду. Ничего, дойдёшь, там снег уже убрали.

– О, ну ладно!

Я вылез из машины. Шикарная, хоть и маловата, на мой взгляд. Когда разбогатею – куплю себе самый большой джип, какой найду.

– Пока!

– До встречи!

Макс потянул меня, хотел взять за руку, но я не дал. Нечего всяким там пялиться.

Двор был огромным, я такого никогда не видел. Чистенький, ровненький, ни тебе развалившихся скамеек, ни всяких железяк, ни помойных контейнеров. Газоны и клумбы – сейчас пустые, кусты, накрытые брезентом, – это ещё зачем? Куча дорогущих машин – вот и всё, что я увидел, пока мы быстро шли к подъезду.

Ну, нихрена себе! Дверь была с каким-то странным замком, а за ней был холл. Друг мой Вадя жил в общаге, там у них тоже был холл – он назывался «вахта». Фанерная коробка, за которой восседали какие-то вредные старушенции, маленькое окошко, с двух сторон затянутое сеткой-рабицей, металлическая клетка у входа, запиравшаяся на ночь, чтобы уберечь вахтёра от наркоманов и прочих, вечный полумрак и запах подвала. Здесь холл был большим, светлым, стояли горшки с цветами, а в коробке – только металлической, с толстым стеклом – сидели двое мужиков с меня ростом.

– Максим Анатольевич?

Я не сразу понял, что обращаются к Максу.

– Это со мной!

Охранник – в чёрной форме, армейских ботинках и с дубинкой – смотрел на меня, как на инопланетянина.

– Максим Анатольевич, Анатолий Владимирович дал определённые указания…

– Можете наябедничать, я разрешаю!

Я старался, как мог, но не мог на него не смотреть. Я видел Макса там, в интернате, всё время напряженного, ждущего подставы или нарочно дерзкого, кидающегося на всех, ушедшего внутрь себя, но вот такого… Это напомнило, как я в первый раз увидел его, делающего сальто, – тогда у меня, кажется, сердце тоже сделало сальто, потому что это было так удивительно красиво. И сейчас он был так же красив – в своём мире, уверенный в себе, знающий, что говорить и делать, здесь, на своём месте. Вот таким он должен быть всегда.

– У него хоть документы есть? – охранник смотрел на меня.

Я понимал, что я им не нравлюсь, – в этом доме, где привыкли к людям в обуви за тысячу баксов, таким, как я, наверное, не место. Я протянул ему паспорт, глядя в глаза, и на секунду мне показалось, что он вытащит дубинку. Но он отнёс мой паспорт к себе, туда, за стекло, и я услышал стук клавиш. Ничего себе, прямо режимный объект!

– Да твою мать, да скорей вы, идиоты… – сквозь зубы шипел Макс, переминаясь с ноги на ногу.

Я подумал, что здесь, наверное, везде видеокамеры.

Лифтов было два, причём один – здоровенный!

– И нафига?

– Это грузовой. Как, по-твоему, мебель на двадцатый этаж люди таскают, на себе, что ли?

До этого момента я, вообще-то, думал, что так оно и есть.

Лифт был огромным, с блестящими поручнями (ещё зачем, трясёт тут, что ли?) и зеркалами. В зеркало я особо не смотрел – что я там не видел. Я смотрел на Макса. Смотрел, как он кусает губы, и сам тоже кусал.

– У тебя кто-нибудь дома?..

– Нет. Отца вообще нет в городе, домработница сегодня после обеда…

– Хорошо…

На лестничной площадке у него уже руки тряслись, а я ничем ему помочь не мог – фиг знает эти замки, да и у самого уже всё плыло.

Коридор тоже был здоровым, но я ничего не видел и не смотрел, я смотрел на Макса.

– Никого?

– Нет.

– Наконец-то!

Комментарий к 43. Дольше века длится день Стихотворение отдельным порядком https://ficbook.net/readfic/3433805

====== 44. Дольше века длится день – 2 ======

Наконец-то, наконец-то он только мой!

Я прижал его к себе и поцеловал. Ещё сильней, чем в машине, обнимая, вдавливая в себя, целуя его губы, лицо, шею, а он целовал меня и что-то шептал.

– …ко мне…

– Что? – я не хотел от него отрываться, это было невозможно, совершенно невозможно. Я уже расстегнул ему куртку и потянул его футболку вверх, чувствуя пальцами его живот, к которому хотелось прикоснуться языком.

– Пойдём ко мне в комнату, – Макс тоже начал расстёгивать на мне куртку, – о господи, Стас, ну, не здесь же!

– Да мне хоть где, хоть как, главное – с тобой, – я говорил по-прежнему шёпотом, не знаю, почему. Никого нет, кого стесняться, а я шепчу и боюсь – я боюсь! – расцепить руки.

– Не надо «хоть как»… Пойдём в кровать. Ты меня задушишь, дай я сниму ботинки.

Какого хрена их так долго снимать? Он возился секунд пять, когда я просто скинул кроссовки, наступив на задники.

Я мало что разглядел, пока Макс тащил меня за собой, да и в его комнате тоже особо не осматривался, только чуть не налетел на какой-то странный столб посредине и как-то отметил, что никаких столбиков с занавесками на кровати нет.

Но это было вообще неважно.

Я стянул с него футболку – о, знакомая татуха, даже её я счастлив был видеть, и наконец-то, как мечтал почти каждый вечер, прикоснулся к его шее и повёл губами вниз. Мне хотелось целовать его всего, мне хотелось облизывать его везде, мне хотелось кусать его, съесть его, чтобы он стал мной, а я им, чтобы он понял без всяких дурацких слов, как мне было плохо без него, как я его люблю.

Он расстегнул на мне джинсы.

– Подожди-подожди, – шептал он и его лицо было рядом с моим, я чувствовал его тепло своей кожей, чувствовал его дыхание, слышал его сердцебиение, – подожди, сейчас всё будет классно… Сегодня твой день и я весь твой.

Минет в исполнении Макса всегда был офигенным. Я опирался на локти и смотрел на него, и каждый раз, когда он поднимал голову и мы встречались взглядами… Я не знаю, как это описать. Я как будто жил только потому, что он был рядом.

Он окончательно разделся, стоя на коленях, и я смотрел на него – такого красивого, видел его полностью, при солнечном свете, кажется, впервые и не мог насмотреться. Мелькнула мысль, что я-то по сравнению с ним урод, но глаза у Макса горели зелёным, я видел, что он хочет, офигенно хочет. Я даже не понял, как разделся до конца, просто вот уже сидел рядом, обнимая его, прижимая к себе, рассматривая, узнавая заново при солнечном свете. Всё-всё – лёгкий рельеф мышц, пятнышко прививки на плече, изгиб позвоночника, ямочки на пояснице…

– Какой ты охрененный, Стас, – прошептал он мне на ухо, – я и забыл, какой ты охрененный, сильный и горячий…

– Это ты… – я не договорил, потому что Макс подался вперёд, глаза зелёные, губы блестят...

– Ну, давай, давай… Только я хочу лицом к лицу.

Лицом к лицу! Смотреть на него в это время!

– Конечно, – я обнял его, перевернул, прижимая к кровати, чувствуя, как он обхватывает меня ногами, и вдруг вспомнил наш тот раз – темно, холодно, неудобно и…

– Подожди, а мне не надо тебя…

– Нет, – одной рукой Макс обхватил меня за плечи, другую потянул туда, вниз, где его член соприкасался с моим, и несколько раз провёл по ним обоим – ничего себе, как кайфово! – Я уже всё сделал, всё сам…

Я представил себе это – Макс, растягивающий себя, растягивающий для меня, и меня прямо тряхнуло и как кипятком обдало, только изнутри. Я снова начал целовать его.

– Стой, сейчас, – он упёр мне ладонь в грудь. – Подожди, нужно смазать… и давай без презика, честно, я проверялся недавно, – он прикусил губу.

Как будто я мог сказать «нет»!

У меня совсем крышу рвало, поэтому он помог мне вставить. Я ещё старался помедленней, но в какой-то момент не сдержался и вошёл сразу, а Макс застонал сквозь зубы и вцепился мне в плечи.

– Не больно?

– Нет… Нет… Давай…

Я смотрел ему в глаза и целовал его, а он обнимал меня, и под конец я уже не понимал, где он, где я и где мы оба.

– ...ты раздавишь меня.

– Ммм?

– Я говорю, слезь, а то я сейчас задохнусь. Ох, как хорошо… Но покрывало надо в стирку…

Я упал рядом, чувствуя, как до меня с трудом доходит, что Макс говорит. В голове была пустота. Пустота и звенящий свет.

Вот оно. «Заниматься любовью». Сколько раз это слышал, а сейчас понял, что это реально. Что это вот так – как будто нет ни тебя, ни его по отдельности.

Я перевернулся и посмотрел Максу в лицо. Он лежал с закрытыми глазами, улыбаясь, привалившись ко мне, по виску текла капля пота. Я машинально слизнул её и он тут же открыл глаза.

– Весь день бы так валялся!

– Ну, давай, – честно говоря, это была совсем не плохая идея. Вот так лежать с Максом весь день. Всю жизнь.

– Ну уж нет, – он лёг на спину и потянулся, – я столько всего классного придумал!

– Реально, мне и так уже классно.

– Нет, – он попытался приподняться и снова откинулся назад, прикрыв глаза, – зря я, что ли, всё это придумывал? Хватит валяться, давай сходим в душ, ох, помоги подняться… Нас ждёт длинный день!

Сейчас у меня, наконец, нашлось время немного осмотреться. Комната у Макса была совсем не такой, как я её себе представлял. Ничего такого… роскошного, но, в то же время, всё настолько необычное, что я даже представить себе этого не мог. Обои в полоску создавали какое-то странное впечатление, в одном месте на стену был наклеен черно-белый кусок, где полоски были разной толщины – как штрих-код. На стенах – какие-то плакаты, тоже чёрно-белые. Мне вспомнился какой-то хрен, которого Макс приделал к окну ещё там, тогда. Тёмно-зелёные шторы из очень, даже на вид, тяжелой материи свисали до самого пола. На полу – серый, опять же с зеленью, ковёр. То, что я сначала принял за столб, потом показалось мне винтовой лестницей, но на самом деле это была такая хитрая полка – с книгами, какими-то фиговинами, и бардак на полках был изрядный, кстати. Книги одна на одной, некоторые раскрыты корешками вверх – узнаю Макса. И да, кровать без столбиков. Вообще без всего, здоровый квадрат два на два метра на низком постаменте.

– Прикольная у тебя кровать!

– Ага, – Макс, наконец, встал. На ноге у него я увидел блестящий влажный след, и от этого зрелища ёкнуло сердце. Макс мой. А однажды я стану его.

– Тысячу лет искал такую, чтобы можно было спать хоть вдоль, хоть поперёк, чтобы, если свалился, то хоть не больно. Я в интернате никогда толком не высыпался, потому что просыпался из-за высокой кровати. Ну и, конечно, чтобы плотно к полу прилегала, а то туда то закатится что-нибудь, то пыль, то просыпаешься посреди ночи с ощущением, что там какая-то тварь затаилась.

– Какая ещё тварь, паук, что ли? – я подошёл к странной полке. Правда, похоже на лестницу. А вот какая прикольная штука – шарик, а в нём вода и какое-то здание, вроде засыпанное снегом. Я такое по телеку видел – надо потрясти. Снежинки взлетели и я узнал здание. Тауэр. Лондон. Англия.

Шар захотелось разбить об стену.

– Мда уж, от тебя из-под кровати убегут любые твари. Пойдём в душ.

В душе у Макса я захотел спросить, чего он такой маленький, пока не вспомнил, что это его личный душ. Ну, то есть, для одного. Душ и туалет только для одного человека! Пол выложен плиткой под малахит, стены светло-зелёные, а под потолком опять тёмно-зелёные. По ходу, это его любимый цвет. Зеркало какой-то неопределённой формы, раковина, полочка – всё заставлено тюбиками, баночками, бутылочками и, конечно, тоже бардак. Вон, шампуни нихрена не закрыты, бритвенный станок валяется прямо на раковине...

– У Вовчика в ванной краны позолоченные.

– Пошлость какая!

На душевую кабинку я пялился минут пять. Если не знать, что это душ, вполне похоже на что-то из фантастики, ну, куда чуваков засовывают, какими-нибудь зелёными соплями заливают и там они маринуются. Внутри тоже всё вполне тянуло на то, чтобы лететь в этом в космос, – рычажки, кнопки, всё такое.

– Вот так – горячей, вот так – холодней.

– А это?

– Это массажный режим, тут можно настроить контрастность.

– Давай вместе!

– Нет, иначе мы точно никуда не вылезем.

Макс пошёл первым, а я смотрел на него через прозрачные стенки кабинки и вспоминал наш интернатовский душ – с коричневой кривоватой плиткой, покрытой слизью… Сейчас это всё перестало быть реальностью, сейчас реальностью были вот эти светлые зелёные стены, этот сложный запах чистоты и химии, эта кабинка и Макс в ней – слегка размытый тёмный силуэт. И вот эта вделанная в стену вроде как картина – нет, это тоже плитка, только с черно-белым изображением какой-то заграницы. Опять, что ли, Лондон? Я там ещё не был, а уже, кажется, этот город ненавижу.

– Опять, что ли, Лондон твой? – я кивнул на плитку-картинку.

– Где, что? – Макс вышел из кабинки и потянулся за полотенцем. Какой же он всё-таки красивый! – Это Чикаго двадцатых годов. В большой ванной виды Венеции. Все почему-то помешались на Венеции, ну, в лучшем случае, Париж. Или пляжи с пальмами. Никакого воображения у людей… Так, смотри, ещё один подарок, вот!

Я с подозрением покосился на странного вида белую корзинку, в которой лежали белые флаконы и, вроде бы, мыло. Так, ни одного слова по-русски, зато целая куча… Иероглифов?

– Это что за китайская грамота?

– Китайская… Это японский! Смотри вот – шампунь, мыло, гель для душа, пена для бритья, лосьон после бритья, крем для тела, для рук, для ног, зубная паста, бальзам для губ – и всё без всякого запаха и вкуса! Специально для аллергиков! Помнишь, ты говорил, что тебе не нравятся запахи шампуня и всего такого? Так вот, я специально купил…