Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 48 страниц)

Еще чего! Сегодня я увижу Спирита! Господи Боже, я его увижу, и как бы мне не сорваться на радостях и не уехать с ним. Попросил его привезти еды, а то я, кажется, килограмма два уже потерял, а когда наедался досыта уже и забыл.

– А кто приедет? – интересуется Игорь.

– Друг мой хороший.

– Ааа, – я прямо вижу в его глазах вопрос, но он его не задает. Зря, конечно. Мне хочется, чтоб он первый начал, а то решит, что я до него домогаюсь. Нет, я, конечно, домогаюсь, почему бы мне и не подомогаться, в конце концов…

– Любимый учитель, – вспомнил я, – это же надо! Никогда бы не подумал, что он хоть кого-то из учителей уважает.

– Сергея Александровича – да, – Игорь начинает покусывать палец, обгрызая заусеницы. Нервничает. – Хреново, что его увольняют. Хороший был мужик. Лучше бы физрук свалил. Трудовик со Стасом ладил, даже мог его иногда унять.

– Унять?

– Ага. У Стаса бывает, что он бесится страшно, просто как маньяк какой-то становится. Тогда к нему лучше не лезть и сделать он может всё, что угодно. В прошлом году в актовом зале был творческий вечер, поприезжали родители, всякие там чиновники мелкие, из других интернатов дети. Так Стас знаешь, что сделал? Взял и знаешь – занавес такой, бархатный, за сценой? Его специально украсили шариками, буквами, мишурой. И что ты думаешь? Во время концерта Стас вылез на сцену и ободрал этот занавес. А за ним такая помойка оказалась… Представляешь, пришлось проводить конкурс на фоне облезлой стены, всей в потеках, там ещё какие-то доски были, провода, короче, ужас…

Я рассмеялся, представив себе эту концептуальную картину – детскую самодеятельность на фоне грязной стены

– И что ему было за это?

– А что ему будет? Матери его сообщили, двоек понаставили, беседу воспитательную провели, только ему-то что. Он сказал, что тоже, типа, с номером выступить хотел.

С большим трудом мне удалось перевести разговор со Стаса туда, где он был до его появления. Мне очень хотелось найти с Игорем точки соприкосновения, чтобы сблизиться, чтобы он мне доверял, чтобы позволил… Ну, например, взять его за руку и мягко отвести от губ, осторожно помассировав пальцем истерзанное местечко возле ногтя…

– Ты себе сейчас палец отгрызёшь. Голодаешь?

– Да не в этом дело. Так просто…

– Нервничаешь?

– Нет, просто… А чем твой отец занимается? – неожиданно переводит он разговор.

– Бизнес. Строительство нежилых объектов – как основа. Плюс издательский бизнес, в основном, рекламная макулатура, журналы, дешёвые газеты. Торговля стройматериалами – это ещё с девяностых осталось. И ещё чего-то там с адвокатской конторой, – бизнесом отца я никогда особо не интересовался. Бизнес – это не моё, не знаю, что моё, но деловой смекалки я, по-моему, напрочь лишён. Последний разговор о выгодах субподрядов вогнал меня в состояние транса.

– А мои предки, – я ожидал услышать – «археологи» или «художники», или «исследователи Арктики», – в тюрьме сидят.

– Ааа, – я выпал в осадок. Ну, не похож Игорь на сына урок! – А, эээ… А почему?.. В смысле, если не хочешь, не говори.

– Да какая тут тайна… Деньги они у государства воровали и не делились с кем надо, вот и сели – мать на три года, отец на три с половиной. Мать, правда, на УДО идёт, может, я отсюда свалю к Новому году. Только, вряд ли, мы будем учиться в одной гимназии, конечно. Знаешь, почему я тут? – вдруг быстро заговорил он, снова начав грызть палец. – Потому что, таким образом, опекун демонстрирует, что у нас действительно нет денег. Мой опекун – мамин двоюродный брат, он засунул меня сюда, а сам женился на девушке, которая старше меня всего на три года, у них новая квартира и всё такое… Предков я вижу, когда на свиданку к ним езжу, мать на десять лет постарела, смотреть больно. Только кто ей виноват, сам сколько помню слышал: «Нам надо то, нам надо это, почему у нас хуже, чем у Сапрыкиных», – их знакомых, и вот, пожалуйста…

– Ну-ну, – лицо у Игоря было совершенно несчастным, видимо, он давно уже страдал из-за этого и не находил ни в ком сочувствия. Что я мог сказать? От сумы да от тюрьмы... То, что мой отец не сидит – это счастливая случайность, на него дела заводили раза три, не меньше. – Ничего, они же тебе всего самого лучшего хотели, чтоб у тебя всё было…

– Ага, – Игорь шмыгнул носом и уронил лицо на скрещенные руки, – и, в итоге, я живу здесь, учусь через пень-колоду, потому что тут нереально чему-то научиться, ничего в жизни не вижу, кроме придурков всех мастей. Это не про тебя.

– Да ладно, – я просто придвинул к нему стул и обнял его за плечи. Зал был пуст, библиотечная стойка отсюда была не видна. Да и не было в этом ничего такого. Мне, действительно, стало его жаль, слишком отчётливо я понял, что вполне мог бы повторить его судьбу. Он не отстранился, так и сидел, спрятав лицо в ладонях. – Пробьёмся… Мне вдруг вспомнились слова, сказанные им несколько дней назад:

– Слушай, а тебе Стас, когда говорил про неудачников в тюрьме, он знал?

– Да.

– Вот сволочь, – совершенно искренне возмутился я.

– Нет, ты знаешь, – Игорь, наконец-то, поднял лицо. Выражение у него было странное – совершенно несвойственная ему гримаса усталого презрения ко всем. – Он прав. Потому что ничего хорошего они не добились. Мне всё время говорили, как надо жить, чтоб всё было, что деньги все проблемы решают, что они знают, они умные, они такие пиздатые, а теперь сидят там, а я здесь тоже вот сижу… А дальше что будет? Куда они после тюрьмы? А я? Они мне учёбу не оплатят и ЕГЭ я сдать не смогу, потому что тупо к нему не подготовлюсь.

– Подготовишься. Ты умный, – попробовал я хоть так его утешить.

– Да, – Игорь улыбнулся, а я вздрогнул. Это была не его улыбка, милая, мягкая, открытая, слегка грустная. – Я всё сделаю, чтоб никогда не сесть. Других подставлю, а сам не сяду.

Я со страхом смотрел на его лицо, которое кривилось в таком знакомом одностороннем оскале. По ходу, у Стаса плохого не только я нахватался…

Я лежал в постели, согреваясь, чувствуя приятную сытость и лёгкое опьянение. И легкую боль в районе солнечного сплетения. Чёртов Стас, ну, что за привычка руки распускать, я же только пошутил… Хотя, ладно, какие там шутки, эта парочка, стоя друг перед другом в обнимку на коленях, так смотрелась… Я напрягся и попробовал представить себе, как они целуются. Получалось не очень, но я старался, пытаясь отмстить Стасу за удар. Представил себе, как Стас стягивает с Вовчика шапочку, ерошит своей широкой ладонью его короткие рыжие волосы. Наклоняется над ним… Картинку снова закоротило. Тогда я представил, что они – просто герои какой-нибудь порнушки, которых я не знаю. Дело пошло на лад. Я увидел их поцелуй – жесткий, страстный (хотелось сделать его нежно-слюнявым, опять-таки, из мести, но фантазия решила пойти своим путём), заставил их начать раздевать друг друга прямо там, на козырьке, затем перенёс в душевую – не в интернатовскую, а в такую, как обычно в порнушке показывают. Но дальше обниманий дело не зашло. По-моему, проблема в Стасе. В этой дылде просто отсутствует сексуальное начало. Зато в голове ярко встала картинка, как он стоит под луной и смотрит куда-то вверх. Мне вспомнился старый фильм про оборотней и я бы, наверное, и не удивился, начни этот псих превращаться в какую-нибудь огромную волосатую тварь. Хотя, зачем ему превращаться, он та ещё тварь в человеческом обличии – забрал у меня половину еды! Пофигу, Спирит обещал приехать ещё раз, сразу, как снова сможет взять машину. Я чуть не уехал с ним. Сесть на тёплое сиденье, задремать, а когда проснуться – здравствуй, Москва, здравствуй цивилизация, тёплая ванна, съедобная еда. Нормальный телевизор, компьютер… Спирит живёт в квартире брата, который свалил в Америку и приезжает лишь изредка. Это вообще традиция семьи Сенкиных – убирать детей из дома, едва им исполнится шестнадцать. Мне бы так, но отец в жизни не согласится.

Вот поэтому я и удержался. Я помню, почему я здесь. Сдаться проще всего. А я не сдамся! Не сдамся и всё тут! Я сильный, я взрослый!

«Макс, ты уже взрослый, ты должен…» – это одна из первых фраз, которые уловило моё сознание. «Я уже взрослый», – одна из самых первых фраз, которые я сказал. Я всегда был уже взрослым. Наверное, поэтому и со сверстниками долго не находил общего языка, и парни мне нравились постарше, посерьёзней, и мне всегда удавалось соврать насчёт своего возраста.

Я сильный, я взрослый, я справлюсь!

Боль в солнечном сплетении давно ушла. Я улыбнулся, вспомнив, как Стас отдёрнул руку, когда я провёл по ладони языком. Наверное, думает, что я заразный… Интересно, а его не учили, что вот так хватать человека, прижимать к себе и закрывать рот – это не совсем нормально? У него замашки маньяка-насильника, блин.

Нет, с этими людьми сложно, но я справлюсь.

Мне снился сон про оборотня, которого я никак не мог разглядеть в темноте, но знал, что он где-то рядом.

Справлюсь, ага.

Следующий день начался как обычно – с холода, криков возле умывальника, мерзкой манной каши. Хорошо, что у меня есть банка паштета и булочка, и чокопаи, и ещё много чего. И всей этой радостью я, в отличие от толстого пацана по прозвищу Пыря, собираюсь поделиться с Игорем. А с остальными пускай Стас делится.

Стас… Стас пялился на меня с самого утра так, что я три раза бегал к зеркалу, пытаясь разглядеть, что со мной сегодня не так. Вроде, всё со вчерашнего дня осталось по-прежнему, зубной пастой я не обляпался, ширинку застегнул. Что не так? Какие ко мне претензии? Претензий, однако, не поступало. Это нервировало. Человек с глазами убийцы просто так смотреть не будет.

Пика мой невроз достиг к физкультуре. Какое счастье, что переодеваться в форму нужно в своей комнате, если бы мне пришлось ещё и переодеваться под этим взглядом, я бы не выдержал.

Сегодня на физре прыжки через козла. Стас их полностью игнорирует и я снова удивляюсь. Этот человек, вчера совершенно спокойно бежавший по тёмному лесу, как по беговой дорожке, не может перепрыгнуть через козла? По-моему, тут какой-то принцип. Стас, Банни и Игорь стоят возле стены и я знаю, что Стас смотрит на меня.

Прыжок с упором – это очень просто. Я гляжу на препятствие и выбрасываю из головы посторонние мысли. Есть я, есть траектория. Есть место, где я сейчас, а есть место, где я должен оказаться. Ничего лишнего. Я прыгаю.

– Веригин, а ты не хотел бы прийти на урок к младшим классам и показать, так сказать, класс? – спрашивает меня физрук. Я отрицательно качаю головой. Мне не нравится этот человек. Мне не нравится его вид, его голос, его запах. Его взгляд. Если у Стаса взгляд прямой и ясный, как лазер (холодный лазер), то у этого взгляд липкий. Была в своё время такая игрушка, лизунчик называлась. Мячик из чего-то вроде желе, прилипающий к стенам, оставляющий грязные пятна. Вот и когда физрук смотрит, у меня такое ощущение, что по мне этот лизунчик скользит. Брр…Ретируюсь в сторону Стаса, заметив, что его взгляд-лизунчик старательно избегает.

Баскетбол. То, что называется баскетболом в этом заведении, в других именуется «вышиби ему мозги мячом». Стас уходит на площадку, он явно чувствует себя там в своей стихии. Я остаюсь рядом с Банни и Игорем. Девушки, кроме парочки (и среди них – та самая Люся) тоже ретируются с площадки, садятся на скамеечку и начинают обсуждать игроков. Эти забавы явно не для них, да и не для меня. И не для Игоря, хотя смотрим мы с удовольствием. На Стаса. Мяч у него отнять нереально, он развлекается тем, что, по очереди, бросает его то Вовчику, то Рэю. Прицеливается – и мяч летит в стену, звонко врезаясь над головами девушек так, что парочка даже падает со скамейки. Банни злобно смеётся, шепчет: «Так вам, суки!» – и я вижу, что в этот момент Стас смотрит на неё.

– Он же мог в кого-нибудь из них попасть! – ужасаюсь я. Здешние девушки мне малосимпатичны (как и я им), но всё равно…

– Ооо, хотел бы – попал, – спокойно отвечает Банни. – Стас девушек не бьет, а надо бы… Чёрт!

Одна из девчонок подхватила мяч и кинула Люсе (я её из этого «цветника» единственную идентифицирую), та кинула своему новому ухажеру. «Сейчас кинет в Стаса», – мелькнуло в голове, но нет. Горячий кавказский парень развернулся и со всей дури швырнул мяч в Банни. Не над головой, а прямо в неё.

У меня хорошая реакция, а сейчас, с этими гляделками, с возбуждением от физкультуры, она ещё сильнее обострилась. Я ловлю мяч.

– Ты, дебил, смотри, куда кидаешь!

– Ебало завали, пидор!

Ах ты, сука нерусская! Стас поверх целился, а ты в лицо? Ну, держись! Я нахожу глазами Стаса. Вон он стоит, на другом конце площадки. Ничего. Он здесь самый высокий и сильный. А я чуть пониже, но всё равно. Ловлю его взгляд, который преследовал меня весь день. И швыряю мяч высоко вверх от себя. Так высоко, чтоб поймать мог только он. Поймает?

Поймал. Подпрыгнув вверх, сбив в прыжке кого-то, и одним движением, напоминающим распрямленную пружину, сильным и резким, запустил в этого самого Таримова. Точно ему в живот. Тот согнулся и упал, а мяч сразу же подхватил отирающийся поблизости Вовчик. Да уж, командная игра…

Банни радостно улыбнулась и я заметил, что у неё улыбка тоже кривится на одну сторону. Почувствовал, что и сам улыбаюсь тому, как ловко всё вышло. «И потом, знаешь, иногда это просто забавно»...

Никогда не радовался, глядя, как кому-то больно, это по части Спирита, но это – совершенно особое чувство. Да и потом, не Таримова же жалеть! И не этих остальных?

– Вы тут постоите без меня? – обращаюсь я к Банни и Игорю.

– В Люську брось, – напутствуют меня в ответ, – или лучше в физрука.

Но у меня своя цель. Выбегая на площадку, я выискиваю взглядом Толика Евсеева.

Действительно, это забавно…

Господи, что я видел, чтоб мне этого не видеть! Кажется, моя больная фантазия едва не стала реальностью. Стас позвал меня на тренировку. Отказываться я не стал. Во-первых, как я уже понял, это «честь». Во-вторых, мне было скучно, да и в форме держать себя не мешает. Я не прогадал – в подсобке я нашел батут. Сальто я научился делать совсем недавно, причём тренировался я с подсознательным желанием упасть и убиться. И сейчас, спустя время, мне снова захотелось рискнуть – получится? Не получится?

Получилось, и хорошо получилось. И Стас смотрел. Он едва дыру на мне не просмотрел. А потом подошёл и сказал, что больше не будет называть меня пидором. О! Сказать, что я удивился – ничего не сказать. Отношение других парней ко мне – брезгливо-настроженное – явно не изменилось. Я вдруг понял, что они в жизни не позвали бы меня с собой, не пустили бы в душ, но Стаса ослушаться не могут. И не хотят. Да, это, блин, заметно. Они смотрят на него, повторяют за ним, ищут его одобрения. Он для них, и впрямь, авторитет.

А потом была душевая и ужас, который, дай мне бог, забыть до завтра. Вовчик делал Стасу массаж! Массаж! При всех! Это, вообще, нормально?

Это было хуже картинок, которые я крутил себе в мозгу. Стас сидел с отрешенно-расслабленным лицом, а Вовчик растирал ему плечи. Причём, судя по его лицу, неизвестно, кто из них больший кайф получал. У меня в ту секунду в голове что-то щёлкнуло и картинка с поцелуями обрела большую реалистичность.

Самое оригинальное, что тот же Рэй не увидел в этом ничего предосудительного. Спокойно смотрел на то, как один его друг – натурал-гомофоб ласкает другого натурала-гомофоба. А в том, что это были ласки, я поклясться могу. Я в этом что-то, да понимаю. Достаточно было посмотреть на их лица. Дааа… «Обожаю» эти мужские обнимания. Потом я вспомнил слова Игоря о том, что Стас не развлекается в душе. Ни с девочками, ни с мальчиками. Вспомнилась его манера подходить слишком близко, прижиматься, постоянное желание ударить. И жутковатая в своей неприглядности мысль закопошилась в голове: Стас Комнин – импотент. Он не в состоянии чувствовать сексуальное удовольствие, поэтому спокойно ходит голышом при всех, прижимается к другим, поэтому такой изобретательный в своей злобе. Твою мать…

Стоп, лучше не думать на эту тему.

Я знал, что уровень человеческой подлости в интернате явно зашкаливает, но насколько, понял только сегодня. День прошел как обычно – скучно и голодно. Вечером Стас утащил Игоря по каким-то таинственным делам, Банни решила, что неплохо бы и поучиться, и общаться было не с кем. Я брёл по коридору, гордо игнорируя взгляды и смешки, и думал о том, как я сейчас в комнате поем шоколада. Спирит, чудесный мой друг, купил их целую уйму – тяжелых молочных плиток, и Стас на них не покусился. Ещё один штрих к его ненормальности – он сладкого не любит.

– Привет, ты Макс?

Я очнулся от своих невесёлых мыслей. Передо мной стоял невысокий мальчик лет четырнадцати с такой необычной внешностью, что я удивился, как не заметил его раньше. Большие тёмные глаза. Смуглая, цвета кофе с молоком, кожа. И черты лица… Не мулат, но что-то в этом роде. Квартерон – о, я вспомнил это слово. Да. Чёрные, жесткие, мелкими колечками вьющиеся волосы. Очень пухлые губы. И какое-то совершенно мёртвое выражение глаз. Я не смог ответить, только кивнул, глядя на странное создание.

– Привет, – поздоровался он ровным, неживым голосом. – А меня зовут Лена.

====== 9. Насильники и жертвы ч.1 ======

Прошу прощения за долгий перерыв. Мы болели, на нас плохо подействовало крушение сайта, у нас появилось множество новых идей, но бросать начатое мы не собираемся. Конечно, размеры написанного, по-прежнему, удручают, и если у кого по этому поводу есть претензии – выскажите мне в комментах. Вообще, выскажите хоть что-нибудь. Также хочу поздравить всех читающих, во-первых, с очередным концом света, во-вторых, поздравляю с Днём рождения товарища Сталина, а всех пастафарианцев – с Пятницей!

– А? – я не понял, – Лена? Почему Лена, ты же мальчик? Мальчик же, да?

– Нет. Не мальчик, – так же безэмоционально проговорило странное существо.

Я внимательно его оглядел. Худой, невысокий. Одет в эти вечные прямые брюки, но, почему-то, в фиолетовую футболку с изображением паука. Женскую футболку.

– А… А кто? – что-то во всём этом мне не нравилось. Очень не нравилось. Что-то в мальчике (нет, это определённо мальчик!) меня настораживало.

– Шлюха, – заученно ответил он, как будто ждал этого вопроса. – Минет – двести рублей и пачка сигарет. Если в попу, то пятьсот и твои гондоны. Если просто подрочить, то одних сигарет хватит.

– Так, подожди, – от этого «прейскуранта» у меня волосы дыбом встали, – давай, ты зайдёшь ко мне…

– Хорошо, – мальчик спокойно кивнул. Я, наконец, взял себя в руки, открыл дверь и запустил его, радуясь, что на этаже никого нет.

Чёрт, ко мне ещё никто не заходил в комнату, даже Игорь всё время неуверенно мялся на пороге, словно боялся, что стоит за ним закрыться двери, я брошусь на него и грубо изнасилую. А этот зашёл спокойненько. Не посмотрел ни на бардак, ни на сваленную кучей еду, ни на наполовину вываленное из тумбочки бельё. Мне, внезапно, стало стыдно.

– Ну, так это… Что ты говорил? И как тебя зовут? По-нормальному?

– Лена.

– Нет уж, извини, тебя должны как-то по-другому звать. В нашей стране мальчиков не называют Ленами.

– Я не мальчик, я блядь.

– Слушай, сядь, давай поговорим…

Он спокойно присел на кровать. Спокойно? Нет. Отрешённо. Словно, частично, он не здесь. Такая пустота в глазах…

– Так, ну, Леной я тебя называть не буду… Лёня! Будешь откликаться на Лёню? А шоколадку будешь?

– Если целая, то пойдёт вместо сигарет.

– Это ты сейчас в каком смысле? – я снова перепугался. Да что это за ребёнок такой? Ведь совсем ещё ребёнок, какого хрена он несёт?

– Я же сказал…

– Ты это… Ты не шути так, – я продолжал с ужасом таращиться на смуглокожего. Чтоб как-то отвлечься, я отвернулся, достал их своих вещей шоколадку и протянул ему. Тот взял без всякого интереса и впихнул в карман. – Ты это… Лёнь?

– Про тебя говорят, что ты гей, – мальчик всё смотрел. Глаза у него были тёмные, не то тёмно-карие, не то, вообще, чёрные.

– Ну, говорят, и чего?

– Хочешь?

– Т… твою м-мать! Тебя, что ли? – если бы мне волосы не обрезали, они бы встали дыбом. Какого хрена здесь творится? Мальчик продолжал равнодушно смотреть на меня. Казалось, его не волновало, соглашусь я или нет. Только кивнул.

– Эээ… – мне вдруг стало жутко от его потерянного, остановившегося взгляда. От самой ситуации. – Лёня… А ты какого хрена… А ты, вообще, как, нормальный?

– Нет.

Вот и поговорили. А может, он сумасшедший? Нет, правда, какого чёрта он тут устроил? Лена… Что-то смутно мелькнуло в голове…

Ложка. Ложка с дырочкой в ручке, которую кто-то положил на стол. «Бля, это Ленкина ложка… Какая сука её сюда припёрла?» – и тяжелые взгляды Вовчика и Танкиста, виноватый – Игоря, непонятный, непроницаемый – Стаса.

– Я ничем не болею, – мальчик вдруг стащил через голову свою фиолетовую футболку. Я на секунду засмотрелся – какой приятный оттенок кожи, почти как у Мигеля. Но рёбра торчат, как у узника Бухенвальда, плечи узенькие, ручки как прутики. Нет, симпатичный ребёнок, конечно… Бля, о чём я думаю! Этот тип. Предлагает. Мне. Себя. Ёпт… Может, врача позвать?

– Тебе лет сколько? – мрачно спросил я, с трудом отводя взгляд от маленьких, меньше рублёвой монетки, сосков.

– Четырнадцать.

– Твою мать! – меня затрясло. Ну, у меня тоже первый секс был в четырнадцать. Но то было совсем другое дело! Мы со Спиритом были ровесниками и нам одинаково хотелось… – Тебе четырнадцать и ты сосёшь у старшеклассников… за сигареты? Блядь!

– Ага. Я блядь, – мальчик (Лёня? Лена?) опустил взгляд на старенькие, стоптанные кроссовочки.

– Да, блядь, не ты блядь… Ты мозгами думаешь – такое делать? А если твои родители узнают? А учителя?

– Да все знают.

На меня накатила бешеная злость. Знают? Да вполне. Они тут всё знают! И про то, какой отравой в столовке кормят. И про издевательства старших учеников над младшими. И про то, что ремонта тут не было, одна видимость… И вот про это? Получается, кто-то из учеников проституцией занимается, и всем плевать? Но тут же есть психолог, завуч по воспитательной работе и ещё та седая тётка, которая поймала нас со Стасом, когда мы курили в туалете, открыв окно…

Стас…

– И многих ты… Многие соглашаются? – меня дрожь пробирает.

– Ага… Девочки не со всеми хотят.

– А… – самое страшное, – а Игорь Менштейн?

– Это который с Комнином шляется? Нет. Из их компании только Долгин один раз подходил, так я слышал, что Стас его потом избил.

И добавил с совершенно недетской циничной усмешкой:

– Комнин, он же как – если он не делает, то никто не делает.

– Ты это про что? – осторожно поинтересовался, стараясь отводить взгляд от коричневых сосков и выпирающих ключиц. Блин, ну хорошенький мальчик, встреть я его где-нибудь в клубе… Хотя, вряд ли, ну куда, к чёрту, четырнадцать лет, да и мелкий он, худой, я такое не люблю.

– Девочки рассказывают… Они ко мне нормально относятся…

«Ага, вон, футболку одолжили», – мелькнуло в голове.

– …Короче, у Стаса насчёт ёбли бзик какой-то, он об этом и говорить не может, и своим друзьям… Ну, короче, вроде как не разрешает. Это потому, – Леночка поднял на меня внезапно загоревшийся тёмный взгляд, – что он не может.

– Пиздишь? – от удивления я все приличные слова забыл. Мелькнула мысль, что сидим тут, сплетничаем… во-во, как два педика… но узнать так хотелось. Игорь на эту тему как-то больше отмалчивался. – А у него же девушка есть?

– Банни? – Леночка только рукой махнул. – Да она, вообще, та ещё сучка. Ты знаешь, что её отчим трахал?

– А?! Ёб твою мамашу…

– Теперь она, значит, решила никому не давать… Стас поэтому с ней и общается. Я слышал, он по лету с кем-то там пробовал мутить, но нифига не вышло.

Я вспомнил свои подозрения насчёт того, что Стас – импотент. Надо же! Ну, впрочем, понятно, ни один человек не будет так злиться по любому поводу и выдумывать шутки, типа «давай польём порог солидолом, вывернем лампочку, а рядом разобьём несколько бутылок и посмотрим, как все падают», – если у него с сексом всё в порядке.

– Короче, – Лена-Лёня снова уставился на меня пустым взглядом, – мы трахаться будем?

– Нет! Мы с тобой – точно не будем, – твёрдо заявил я.

– А Менштейн тебе, всё равно, не даст! А если ты к нему полезешь, Комнин тебе морду разобьёт!

– Я к нему не лезу… И вообще, ты откуда знаешь, что я с ним общаюсь?

– Девки болтали.

– Да? – сплетни погубят мир. – И чего эти девки ещё болтали?

– Что ты гей. Настоящий, типа, там тусуешься и, вроде, собрался даже с каким-то мужиком жить, поэтому твой отец тебя сюда отправил, и что ты к нему бегал к дороге и Комнин с тобой бегал… А он тебя не отпустил, потому что ты ему денег должен.

Бля, кто всё это выдумал?!

– Вот ведь… – я, наконец, собрался с мыслями и достал плитку шоколада. – Интересно, с какого бодуна я должен деньги Комнину?

– Так в карты. Тут народ часто собирается – пацаны постарше, берут жратвы, выпивки, из девчонок кое-кого и играют – раньше в дурака в основном, а после этого корейца, который до Менштейна со Стасом в одной комнате чалился, у него такая фамилия была ещё дурацкая, в основном в покер играют.

– Покер? – я сообразил, зачем Стас спрятал бутылки, вместо того, чтоб начать пить тут же.

– Ага. На бабки или на интерес. Стас, сволочь, – это «сволочь» прозвучало в безжизненной речи неожиданно выразительно, – всегда почти выигрывает. Кореец всех в карты научил играть, а жульничать – только Комнина.

– Он тебя обыгрывал?

– Ты чо? – искренне удивился мулатик. – Кто ж меня с пацанами пустит играть? Они с Азаевской толпой играют, ну, там ещё с кем… Иногда мой… Ну, наш физрук с ними играет.

– Они же друг с другом не общаются! Ну, Комнин и Азаев…

– Ну, это же карты! – Лена-Лёня посмотрел на меня, как на тупого. – А с кем им играть ещё, не с малышнёй же!

– Бред какой-то… Ты бери шоколадку. Бери-бери, просто так… Ну, блин, за разговор! И оденься, устроил тут стриптиз…

– А чё, не нравлюсь?

– Лёнь, ты, вообще, мозгами думаешь? Если я гей так и кидаюсь на всех? Тебе четырнадцать! Нахрен мне твой скелет сдался? Года через два, через три… А вообще, бросай ты это дело, ну, по пацанам шляться. Плохо это кончится, честно. Ты ничего такой, милый, вообще-то…

– Тебе хорошо говорить, – мальчик бросил на меня тоскливый взгляд, развернул шоколадку. Спирит не поскупился, привёз нормального, а не какой-нибудь подслащённый парафин. – Не ты же, бля, ниггер, не твоя бабушка-шлюха с негром в кустах за «Интуристом» еблась… – эту фразу Леночка произнёс так, словно мантру, словно слышал не один раз и запомнил, не вдумываясь в смысл слов.

– Тоже мне, подумаешь, негры… Ты на Азаева и компанию посмотри – вот уроды! Кавказцы! И ничего, ходят, как будто так и надо. У меня мать была наполовину татарка или что-то в этом роде, я всё детство был узкоглазым! Игорь, вон, тоже… – я запнулся, поняв, что мальчик меня не слушает. Лицо его снова стало пустым и бессмысленным.

«Да ну тебя к чёрту!» – подумалось со злостью. Чего я тут перед ним распинаюсь, жизни его учу! В конце концов, каждый сам себе кузнец или как правильно говорится? Трахаться я с ним не буду, ещё не хватало. А вот поболтать о всяких гадостях… А что, интересно. По ходу, этот шоколадный зайчик специализируется на всяких интимных подробностях и грязном бельишке, а с Игорем на такую тему я разговаривать не могу. Перед Игорем хочется выглядеть таким же, как он – интеллигентным и одухотворённым. И уж, тем более, не со Стасом, с ним вообще лучше лишний раз не заговаривать. Значит, Лена-Лёня «работает» за деньги и сигареты? Ну, они со Стасом недалеко друг от друга ушли…

Жизнь мне показала, в чём разница, и показала моментально.

Итак, я сидел на кровати. Полуголый Лена-Лёня – напротив, держал шоколадку и несколько сигарет, которые я ему выдал «за то, что потратил своё время». Я, оправившись от смущения, рассматривал его с интересом – особенно вот этот застывший взгляд. Иногда он оживал – когда я спрашивал о чём-нибудь постороннем. Но стоило только речи зайти о нём самом – «и как докатился он до жизни такой?» – пустой взгляд и заезженная пластинка: «я – шлюха, моя мать – шлюха, моя бабушка – шлюха, так мне и надо.» Такое ощущение, что кто-то вбивал ему эту установку в голову. Узнал про него я немного – что «этим» он занимается с тринадцати, что его поэтому не трогают, а раньше часто били и постоянно издевались – и ровесники, и постарше парни. Почему? Он не знает. Теперь он иногда получает пинки, если попадётся под ноги тому же Комнину или Азаеву, его заставляют носить женские кофточки и трусики, иногда даже краситься, подписывать именем «Лена» тетради. Учителя знают, но не вмешиваются, потому что никогда не вмешиваются в конфликты между учениками, пока дело не доходит до смертоубийства. «Конечно, – подумалось мне, – тут бы всех погнали поганой метлой, вскройся такая мерзость, а там и до растрат выделенных на ремонт средств недалеко.» Но, в общем-то, мулатик был не то, чтоб доволен, а как-то примирился со своей жизнью. Специально его не бьют. Некоторые из пацанов, например, братья Евсеевы, «зовут покурить» постоянно и относятся почти нормально. Да, в столовой есть ложка и вилка с дырочкой в ручке, которые он должен брать, ну и что?

Я только головой качал. У меня в голове всегда сидело наивное убеждение, что где-то в мире есть люди, которым небезразлично, что творится с детьми, оставленными родителями. Кажется, я это убеждение из Англии привёз, вместе со стеклянным шариком с миниатюрным заснеженным Тауэром и своим британским произношением. Тауэр до сих пор стоит, произношение никуда не делось, а вот мысль о том, что дети кому-то нужны, разбилась вдребезги.

– И тебе не противно? Вот так, с парнями?

– Да как-то всё равно… Когда бьют и издеваются, хуже. А так…

Что так, я не дослушал, потому что в дверь постучали. Громко. По нижнему краю. То есть, дверь несколько раз пнули и знакомый до шершавых мурашек голос втиснулся в щель.

– Макс, ты там, я же слышу! Ты чем там занимаешься, ты, извращенец! У меня к тебе дело есть!

– Черт, – я, отчего-то, в панику впал, – это Комнин! Блин, да оденься же ты и залезь в шкаф или под кровать… Короче, спрячься! – уверенность, что Стасу Лену-Лёню лучше не видеть, была просто непрошибаемой.

Но мальчик сидел, не шевелясь, пристально глядя на дверь. Причём, взгляд у него был не пустым, не испуганным, а…выжидающим. Какого хрена?

– Да спрячься ты, – лихорадочно твердил я.

А потом послышался самый жуткий в этих обстоятельствах звук – в замок со смачным щелчком вошёл ключ.

Какого чёрта! Ключ от моей комнаты есть только у меня!

Мелькнуло в голове воспоминание о том, как меня в ту памятную ночь застукали с Мигелем.

– Макс, хули ты там… – разумеется, вопрос «можно» Комнину задать в голову не пришло. Он ввалился в комнату, в одной руке у него я разглядел тяжелую связку. А он увидел моего собеседника.