Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 48 страниц)

Никакого смысла в этом не было. Даже думать не стоило.

– Вот чёрт, вот ёханый бабай и трансцендетальное неназываемое! – Макс перестал тереть лицо и уставился на меня. – Видал я сволочей, но чтоб вот так… И что я им всем спокойно жить не даю?

– Вставай давай и хватит ныть!

Макс всё-таки вылез из-под одеяла, оделся, запинаясь и матерясь. Я вспомнил, что когда он только приехал, я от него матов-то и не слышал… Как давно это было, так посчитать по дням – вроде и немного, а ощущается, как сто лет. Тут поверишь, что время – относительная величина, как Игорь говорит. А как изменилось-то всё с того дня, когда мы с ним тогда стояли в туалете, рассказал бы кто – я бы не поверил, да ещё по роже бы дал рассказчику, чтоб не пиздел.

– Наследие карательной советской медицины… Что мне вчера вкололи? Галоперидол?

– Дурной, что ли? От галоперидола ты б не встал.

– Ты откуда знаешь?

– Кололи, – я поморщился, вспоминая. Если в четырнадцать лет тебе никогда не вкалывали галоперидол и сульфазин с аминазином, а потом не приматывали бинтами к кровати с резиновой простынёй, то ты никогда по-настоящему не поймёшь, как можно ненавидеть весь мир, что не существует справедливости, что жаловаться и просить помощи бесполезно, и как важно никогда, никогда, никогда не попадаться.

В коридоре в Макса тыкали пальцами, но издалека – пальцы всем хотелось сохранить целыми. Макс на это внимания не обращал, всё пытаясь проснуться, а увидев чью-то расквашенную рожу, даже повеселел. Завтракать он не стал, сказав, что его тошнит (такое от здешних успокоительных бывает), только кофе попил. Я всё смотрел, вякнет кто-нибудь что-нибудь или нет. Все молчали. Шептались, посматривали, но молчали.

Зато у Игоря голос вдруг прорезался – самый умный, блин!

– Стас, ты бы потише, а?

– Это ты к чему?

– Да ни к чему… Ты его ещё на руках таскать не пробовал?

– Да пошёл ты! – я его пальцем ткнул в шею, потому что пробовать-то пробовал. – Не неси хуйни!

– Я серьёзно. Тут не только я, последние дебилы всё знать будут.

– Мне принципиально похуй на знания наших дебилов, – я ещё раз его стукнул – уже под рёбра – и ушёл.

Ну, подумаешь, ну, сварил я и притащил кофе. Так Макс сейчас нихрена делать не в состоянии, он у него либо бы убежал, либо он его на себя пролил бы. А что больше никто кофе не пьёт, так это вообще не моя проблема!

И вообще, проблем хватает.

На уроках Азаев сидел, щеголяя новеньким фонарём под глазом и распухшим ухом. И двигался неуверенно, я ему явно что-то внутри отбил. Хорошо.

А Макс сидел и откровенно дрых.

– Веригин, может быть у вас в вашей дорогой гимназии, как в детском саду, до сих пор существует сончас, но мы здесь учимся по стандартной программе, так что, будьте добры смотреть на доску!

Макс просыпался, тихонько матерился, садился в позу «я охуенно хочу учиться, я самый внимательный мудак в этом классе» и через несколько минут снова засыпал.

– Веригин, как тебе не стыдно так себя вести? Ты что, ставишь себя выше других?

– Мне должно быть стыдно? Интересно, вот никому не стыдно: ему, – он ткнул пальцем в Азаева, – ему, – он ткнул пальцем в меня, – Вам, директору тоже, медсестре – почему-то никому не стыдно. А мне должно быть стыдно!

– При таком отношении к людям к тебе всегда будут плохо относиться.

– Это настолько абсурдно, что я даже спорить не буду.

– После урока покажешь мне свои записи… Комнин! Оставь парту в покое, пожалуйста, сам будешь свинчивать обратно! – я быстро запихал обратно болтик, который пять минут старательно откручивал, загнав в вычищенную от краски прорезь копеечную монетку.

– А чё я, оно так и было!

На физкультуре я уже психанул и отпросил Макса у Павлюка с урока. Азаев не ушёл, но сидел на лавочке.

– …да пускай, собака бешеная, за такой беспредел он у меня сам скоро получит… – донеслось до меня от Таримова. Интересно-интересно, и какой же это беспредел там Азаев творит?

На обед была печень, которую Макс не ел. Я взял только макароны, вывалил в них банку тушёнки и отнёс ему.

– Какой-то парень на меня пожаловался… Не понимаю, почему? – Макс гонял макароны по тарелке, выкладывая ими какое-то слово.

– Сегодня выясним вечером. Заодно я тебе кое-что покажу, – я заглядывал в тарелку, пытаясь разобрать, но он смешал их вилкой.

– Что-то мне подсказывает, что это будет не мультик Уолта Диснея, потому что ты так улыбаешься…

– А ты не прокисай! Как они тебя поймали?

– Не знаю… Я шёл, никого не трогал, просто впихнули и дверь закрыли. Я сначала не понял, а потом… Их много было, от двух бы я отбился, ну, от трёх… Если Азаева не считать, конечно, он же здоровый, как и ты. Не такой, конечно, здоровый…. Ну, может, с Азаевым, если один на один, – но их же пять было! Пять! Суки ёбаные! Попугать хотели? Блядь, да я чуть не поседел! Ты не представляешь… – он поглядел на меня и заткнулся. А мне захотелось его обнять так, чтоб он уткнулся в мою рубашку носом, и гладить по спине, и он бы наконец расслабился, а потом бы поспал. А я бы принёс ему кофе или сока, или там чая потом с печеньем, и разбудил бы тихонечко…

– Всё будет ништяк! – я хлопнул его по спине и он закашлял.

Макс отсиживался в комнате, я занимался делами и ждал вечера. И дождался.

– Пошли смотреть шоу, – я вытащил его из комнаты после отбоя. Он опять был в этом своём свитере с узкими рукавами, казался совсем худым и бледным, с синяками под глазами.

В туалете уже были Банни, Вовчик и Рэй, Пашик – с парой каких-то типов из восьмого класса – и Дёмин (в воспитательных целях, как новоприбывший, мало ли, какие там у него раньше были порядки). И звезда вечера – Червяк, тот самый. Он стоял спиной к окну.

– Вот он, наш пострадавший, – я показал его Максу, – вот эта малолетняя шалаболка ходила и всем рассказывала, что ты над ней грязно надругался.

– Все знают, что он пидор! – Червяк, кажется, ещё себя и правым считал. – Его все ненавидят!

– Давай, ты, Вася… Тебя же Вася зовут?

– Егор, – подсказал Пашик.

– Да, Егор. Так вот, расскажи, Егор, как дело было. Не боись, – я ему улыбнулся, – бить не будем.

И все закивали, да, мол, не будем. Он говорить не хотел, только хамил. Пришлось напомнить, как взрослым надо отвечать. Как раз пригодился шокер. Он, правда, почти разрядился уже, но есть на теле такие места, куда много не надо.

Если бы с Максом что-нибудь… Если бы только… Я бы ему этот шокер в задницу загнал без вазелина!

Правда была малоинтересной и сопровождалась нытьём, соплями, слюнями, корявым матом и смешными угрозами. Кто-то, очевидно, Толик Евсеев, склонил этого дебила к сексу и перестарался. А тот, запалившись с этим делом то ли в душе, то ли в спальне, решил и на ёлку влезть и хуй не ободрать, и принялся рассказывать, что это его Макс так: «Этого пидора всё равно все ненавидят.» Придурок он – «дырявый» есть «дырявый», а кто уже чпокнул – дело пятое. И вот Азаев услышал эту пиздаболию и предложил «вступиться». Как интересно!

– Жаль, девочек бить нельзя. Даже за пиздёж. Смотрим внимательно, – это я кивнул Максу, который такого точно не видел, и Дёмину – не знаю, как там у них делали. У нас это называется «Пионерка на посту».

В рот мы ему запихали трусы – Леночкины – и перевязали бинтом. Одежду сняли, сверху нацепили застиранную комбинашку леопардовую, а поверх неё – огромный, спизженный у кого-то из обслуги бюзик, красный, с поролоном внутри. Но самое главное – правильно связать. Петлю внахлёст на шею, закрепить на запястьях за спиной и зацепить за батарею снизу, и за ручку на окне.. Если всё сделать правильно, в таком положении можно стоять только навытяжку, попробуешь сесть или просто ссутулиться – начнёт душить. Банни поверх повязки накрасила ему губы, нарумянила и подвела брови.

– Первый раз так стой, сучка. А на второй раз тебя законтачат и будешь с Леночкой вместе из одной миски жрать. Хотя, ты всё равно теперь девочка, так что – будь готов! – мне было совсем западло его касаться. – Вася Давалкин!

Он мотал башкой, из ноздри надувался сопливый пузырь. Я призадумался, стоит ли ставить его в ведро на тот случай, если ссать ему приспичит, вонища же будет завтра. Решил ограничиться тряпкой, подвинул ему под ноги.

Макс всё это время стоял молча, только смотрел.

– Ненавидят меня все, значит, да? – он подошёл к связанному чмошнику. – Ну, и за что, интересно? Что я тебе сделал? Сам виноват, что ты блядь такая. Если бы я тебя трахнул, ты бы за мной бегал и добавки бы просил, тварь ты убогая, только у меня бы на тебя не встало, у меня на таких убогих не стоит!

Плечо у него дёргалось, рукава он натянул до кончиков пальцев. Вид у него был не слишком радостный, почему-то.

– Долго он так будет стоять?

– До утра, конечно, как полагается.

– А сознание если потеряет?

– Да не должен, по идее. А если и потеряет, то не задохнётся до конца. Не думай про него, пошли.

Мы ушли в его комнату. Макс сидел, как замороженный, продолжая натягивать рукава до кончиков пальцев, и молчал.

– Ма-а-акс? Ну, Ма-а-а-кс? – я тихонько погладил его по плечу.

– Ну, что?! Меня все ненавидят?! А за что? Почему не Евсеев, почему не ты? Почему я?

– Потому, что он мудак! И получил за своё крысятничество. Ну всё, ну, перестань… Иди сюда.

Макс лежал, как мёртвый, уж я его и дёргал, и тормошил – бесполезно.

– Да хватит грузиться уже!

– Не ори на меня! Ты думаешь, я секс-машина, которой всё пофиг? Я, вообще-то, живой человек, если ты не заметил. И, представь, мне может быть херово. А если тебе не нравится – вали, я тебя не держу! – он отвернулся к стене.

А я лежал, обнимал его и злился. На себя, на других и на него тоже. И на весь этот дебильный мир. Потом повернул его к себе и так мы и лежали, он уткнулся носом и дышал мне в плечо, как я и хотел. Я всё думал, как же это тупо. Ну, почему так?

Так ни до чего нихуя и не додумался.

А утром выяснилось, что Червяк, всё-таки, не отстоял полного срока.

– Я его отвязал ночью, – сказал Макс утром. – Когда ты ушёл, просто пошёл и отвязал.

– Нахуя? Думаешь, он тебе «спасибо» скажет?

– Не знаю. Жалко стало его, идиота.

– Жалко у пчёлки, – я ткнул его двумя пальцами под горло и он раскашлялся, – я его ставил, я его и с поста снимать должен, не ты.

– Ну, и что мне за это будет?

Да нихуя ему, конечно, не было. И он это знал, и я знал, что он знал. И мне от этих знаний так весело было, аж тошнило.

И ещё – страшно было, почему-то, но так, как когда соберёшься солнышко делать на качеле и не знаешь – удержишься ты или улетишь нафиг, или вообще качеля сломается, боишься и всё равно раскачиваешься. Потому что хочется выше и выше, хочется победить гравитацию хоть на секунду.

Десять дней.

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

====== 28. А потом он уехал – 3 ч. ======

– Комнин!

– Чего тебе, убогая? – Люська-блядь, только её мне не хватает для полного счастья.

– Слышь, мы дискотеку хотим…

Ну да, чтоб разрешили дискотеку, нужна совместная просьба нескольких старшеклассников, которые пообещают присмотреть за порядком. Довольно хуёвое удовольствие – эта дискотека – и порядком загадочное, на мой взгляд. Сначала в актовом зале разгребают ряды откидных стульев, чтоб очистить пятачок перед сценой. Потом на этот пятачок набиваются перемазанные косметикой девки класса так с седьмого, а пацаны располагаются по кругу. Девки дрыгаются, пацаны пялятся. На медляк выходят к ним и топчутся рядом друг с другом. Иногда у кого-нибудь в голове перемыкает и он пытается показать брейк-данс. Обязательно кто-нибудь кого-нибудь роняет, кто-нибудь кого-нибудь бьёт в морду, девки цапаются и потом выходят толпой в коридор выяснять, кто из них шлюха, и кто про кого что не таким тоном сказал. Потом всё заканчивается и стулья надо расставлять обратно.

– Ну, Комнин, ну, не будь ты таким козлом! Мы тебе коктейля дадим!

– Да мне блевать хочется от вашего коктейля… Сколько?

– Две банки!

– Четыре!

– Ты чё?

– Через плечо! Или четыре, или нахуй строем. Мне ваша дискотека вообще до одного места!

В конце концов, она согласилась на четыре банки. Я этот коктейль видел в гробу в белых тапках – газировка со вкусом синтетического апельсина, но, главное, принцип!

– Дискотека у Децла дома… А ты не танцуешь? – почему-то заинтересовался этой идеей Макс.

– Нет. Не танцую и не пою.

– А я танцую… И считается, что хорошо танцую. Вообще, ты какой-то неправильный гомосексуалист.

– Ещё раз назовёшь меня гомосексуалистом – получишь по морде.

– А если ты ещё раз скажешь, что ты натурал, я с тобой в душ больше не пойду. У меня тоже, знаешь ли, гордость есть. Мать моя, из каких доисторических клубов эта светомузыка? Я такое только в фильмах про перестройку видел!

– Вот, видимо, оттуда…

На дискотеки всегда Вовчик с удовольствием ходит. Танцевать он, само собой, не танцует, но девок тискает. Игорь приходит и стоит всегда с несчастным видом, как будто ему там кто-то деньги должен был и не отдал. Танкист заваливается, пытается там иногда что-то изобразить. Иногда приходит Рэй. Он умеет танцевать, но обычно сидит – меняет кассеты, смотрит, чтоб нигде ничего не отходило, не шумело, потому что аппаратура у нас дерьмовая. Банни не ходит: «Дискотеки – для шлюх». Ну, её послушать, так краситься – для шлюх, серьги – для шлюх, юбки, каблуки… Хотя, хрен знает. Мне обязательно нужно быть в самом начале и в конце. Ну, и так, иногда посматривать, чтоб там без всякого.

– Ну, как я смотрюсь?

Макс вырядился опять в какие-то особенные джинсы, как будто краской заляпанные и драные, но, ясен хер, дорогущие. И в фиолетовую толстовку с вырезом треугольным. Ремень с заклёпками, цепочками и здоровенной бляхой в виде листка «ганжи» (таким по жопе получить, наверное, невесело) и кулон – в виде армейского жетона со знаком доллара и евро – на шею. Он охрененно был во всём этом красив, вещи сидели на нём, как влитые. Ему шло. Он не был похож на бабу или как я всегда представлял себе разодетых гомиков. Он был красив, в дорогой яркой одежде, с этим ремнём, кулоном. Он был охрененно красив сейчас, из другого мира, из другой жизни.

– Ну и пидорские шмотки… И нахрена тебе столько всего? Это уже какие джинсы по счёту?

– А что в этом плохого? Меня уже тошнит от этих синих рубашек… Я всю жизнь буду ненавидеть это сочетание – чёрные брюки и синяя рубашка, у меня на них аллергия начнётся. Ты бы хоть футболку надел какую!

Макс пару раз пытался на меня что-то из своего напялить, но бесполезно – только пара свитеров и маек, да и те в такой обтяг, что даже Макс решил, что это неприлично, – «ты как норвежский хастлер на улицах Берлина в этом» (почему именно норвежский и Берлина – я так и не догнал). Ещё я знал и часто сам смотрел, как по вечерам Макс доставал свои шмотки из чемодана и начинал переодеваться, разбрасывая их по комнате, заваливая всё яркими футболками, своими разноцветными трусами, блестящими ремнями и всякой подобной хуетой. «Я умираю, мне физически плохо от этих тусклых красок. Тут всё никакое, всё какое-то выцветшее, замызганное. Эта форма, эти стены, парты… И снег всё засыпал. А если и есть что-то яркое, то оно, как помада наших учителей, мерзкое. Я с ума схожу, у меня физическая потребность в чём-то таком новом, свежем, в каких-то переменах.» Я понимал его, в общем-то. Такое тут бывает, особенно в ноябре и феврале. Когда уже всё заебало так, что сил нет. Бывают целые недели, когда всё сливается в мутное, серое и желтоватое – солнца нет, нихрена хорошего нет. Особенно поганый месяц – февраль. Новый год прошёл, до весны далеко, на кухне еда вообще превращается в помои. Ещё, блядь, как назло, один заболевает, другой заболевает, один я, сука, самый здоровый, зашиваюсь. В такие дни хочется чего– нибудь яркого, резкого, сильного. И больше всего – крови. Или вот, как сейчас – Макса.

– Пошли уже… – но сначала я его поймал, такого красивого, возле двери, прижал к стене так, что пряжка его ремня врезалась мне в ширинку, и укусил за ухо. А уж потом мы пошли.

– Значит так, граждане дебилы, алкоголики, дегенераты и все остальные! Слушаем, блядь, сюда, – я залез на сцену и взял микрофон. Люблю слушать свой голос в микрофоне. – Значит так, сейчас занимаемся культурным досугом… Я, блядь, сказал, сюда слушаем! Это значит, танцуем, а не ломаем стулья, блюём на пол, дерёмся и устраиваем пожары. Если будут какие-то проблемы, я подчёркиваю, я сам лично поймаю, глаз на жопу натяну и моргать заставлю. Всем всё ясно?

Народ, стоящий у сцены, замычал утвердительно.

– Замечательно! Выключаем свет и танцуем до упада, – я, с сожалением, повесил микрофон и спрыгнул со сцены – ну, единственный номер, который я могу показать на сцене.

Светомузыка (или цветомузыка?) напоминает светофоры. Колонки что-то шипят, где-то опять заедает кассету, все стоят, ждут. А я получаю от Люськи (наконец-то) четыре банки «отвёртки» или какой-то такой пакости. Можно валить, но я смотрю, как Макс танцует.

Он перед самой сценой, его хорошо видно. Он не топчется на одном месте, не дрыгается, как паралитик, не машет руками, как недоделанный каратист. Он танцует. Он двигается вместе с музыкой. И улыбается, запрокидывая лицо, по которому скользят синие, красные, зелёные пятна. А вокруг никого, девки толкают друг друга и кивают на него, пацаны стоят и тычут пальцами. Я читаю у них по губам, я читаю их мысли. «Пидор», – вот что они думают. Они знают, что я здесь, поэтому не подойдут к нему, не тронут. А если бы не я, с удовольствием вытащили бы отсюда в тёмный коридор и избили бы, порвали дорогую, красивую одежду. Он не такой, Макс, это видно, это чувствуется. Вот только я теперь с той же стороны, что и он, вот такая вот хуйня. Как говорил Сергей Александрович, «тут хоть стой, хоть падай, хоть зелёнку пей».

– Ну, Макс и даёт! – это Вовчик подвалил. Я сунул ему одну из банок. Пшикнуло, запахло синтетическим апельсином.

– Ага… Ну да, конечно.

– Джинсы у него зачётные, «Дизель»… Мне предки сказали, что не будут до конца школы ничего фирменного покупать, типа, всё на взятки ушло… Ага, воспитательные, блин, методы. Нет, ты глянь, как у неё сиськи трясутся, вообще без лифчика пришла!

– А… – я даже не понял, куда он показывает, – ага, ваще.

Сцепленные друг с другом жесткие откидные кресла взгромоздили горой. Я залез наверх, смотрел на прыгающих людей. Как тупо. Почему я не умею танцевать? И в музыке нихрена не разбираюсь. И в книжках. И фильмы мне нравятся не такие, как Максу. И одеваться я не умею красиво, всю жизнь у меня были одни джинсы и одни брюки, и хорошо, если их до меня никто не носил…

Если бы тут на потолке люстра висела и на толпу ёбнулась, вот было бы смешно! А люстра была, кстати, раньше. Только её сняли и расхерачили ещё до меня, до сих пор кое-где стекляшки валяются, мне в тринадцать лет они жутко нравились, я всё представлял, что это настоящие брюлики такого размера… Или, вот, если бы под потолком были трубы с водой… С кипятком, к примеру, но и обычная вода сойдёт, тут же провода, изолентой перетянутые… Начался бы пожар, а пожарный выход заколочен… Блин, где-то я это видел, в каком-то прикольном кино.

Макс шёл в мою сторону и народ шарахался от него. Слишком уж он ярко выглядел, так пацаны не одеваются. Когда он, как все, ходит – в рубашке и брюках, ещё так ничего. Ходи, как все, веди себя, как все, а пока никто не видит, делай, что хочешь, но Макс же, блядь, особенный!

Он одним движением запрыгнул ко мне. Гора из кресел зашаталась, но выдержала.

– Незабываемая обстановка сельской дискотеки! – Макс как сам с собой говорил. – О Господи, вернусь домой, в первые же выходные завалюсь в «Сумерки человечества», вот где тусня, вот, где музон, вот, где съём! Что это там у тебя?

– Держи вот, не облейся!

– Фу, гадость! – Макс, всё-таки, пролил немного на свои джинсы, но у них и без того был вид, как будто ими вся бригада во время ремонта пользовалась. – Ещё две недели и у меня был бы гастрит…

Он улыбался, на лице остались отпечатки от коктейля. Я чувствовал, как все пялятся на нас. От того, что мы тут сидим такие – такой я и такой он.

– Пошли уже!

– Чего? Я, может, ещё не натанцевался! Я, может… А, пошли, – он вдруг скривился, с пятнами от коктейля на лице рожа получилась забойная, – достало, пялятся, блин… Куда пойдём?

– Есть тут место одно.

Место было. Там, где наш заколоченный пожарный вход, в коридоре был лестничный пролёт какой-то обгрызенный, который заканчивался комнатушкой. Нахуя она там – непонятно, вроде, раньше из неё можно было выйти и по фасаду спуститься на задний двор и ещё куда-то пройти, но во время очередного ремонта всё перестроили, входы-выходы позаколачивали и кирпичами заложили. Тут тоже заколочено было, но замок расковыряли, в одном месте кончиком ножа подцепить, а потом дверь приподнять, на себя потянуть – и заходи, кто хочешь.

Тут и патрон был, выключатель, правда, сломан, просто лампочку в патроне подкручиваешь и получается свет. И музыку было слышно. И парта была, чтоб посидеть, и пара сломанных стульев, чтоб ноги поставить. Куча бумаги, старые ватманы, украшения для сцены, тараканами объеденные и засранные, облезлый отрез бархата – кусок занавеса. Музыку, кстати, хорошо слышно, и, если орать начнут и драться, легко сорваться сразу.

– Дааа, вернусь домой и сначала в ванную, флакон шведской соли туда бухну, масла чайного и буду лежать час, наверное, пить ананасовый сок… А потом – спать. А потом пойду на кухню голый, босиком, по тёплому полу, это такой кайф… Сожру весь холодильник! А потом за комп. А потом пойду гулять, уже, наверное, везде к Новому году готовятся, скидки, распродажи, всё украсили шариками и гирляндами… Надо будет что-нибудь креативное с волосами придумать…

– Не надо.

– Надо! На Новый год мы со Спиритом рванём в Европу, не хочу быть похожим на гражданина «совка».

– Кого? – я тоже открыл коктейль. Единственный несладкий… Люська-сучка, могла бы таких несколько заказать, дура тупая!

– Ну, советского гражданина, «руссо туристо, облико морале»… Я вообще уеду и, наверное, фамилию сменю на что-нибудь более такое космополитичное. Вот и Спирит – тоже хочет взять материнскую фамилию.

– Нормальная у тебя фамилия, – какой гадкий привкус.

– А зачем иностранцев смущать? На русских до сих пор так смотрят, как будто ждут, что они сейчас или балалайку, или автомат Калашникова из кармана достанут и на медведе поскачут. Впрочем, чему удивляться: что такое русские за границей на отдыхе, ты себе не представляешь! Даже мой отец, а про других я вообще молчу! Ну его, нафиг это всё, – Макс подхватил ногами стул с отломанной спинкой и, напрягаясь, начал поднимать его. Я придержал парту. – В России ещё лет десять нельзя будет нормально жить…

– А через десять лет что будет?

– Ну, через десять, – Макс задрал ноги, продетые в стул под прямым углом к телу, – через десять лет тут уже не будет такой тупости. На улицах перестанут кидаться на тебя, если у тебя длинные волосы или крашеные, или ты одет во что-нибудь яркое… Везде будут камеры, жить безопасней. У всех будут компьютеры, а значит, люди всегда смогут узнавать любую информацию и перестанут быть таким дикими. Ну... Уйдёт в прошлое этот культ зоны, все эти понятия дурацкие. Ну там, не знаю… Нормальным будет ходить к психологам, психотерапевтам, а не к целителям всяким или в церковь. Попса перерастет советскую эстраду…

– А космические корабли будут бороздить Большой театр.

– Нет, я серьёзно! Мир меняется – и очень быстро. Через десять лет люди станут спокойнее, добрее, будут улыбаться на улицах…

– Как дебилы.

– Да ну тебя… И президентом у нас будет не коммунист.

– Так у нас, вроде, и так не коммунист, в смысле… Или я чего-то пропустил? – я попытался вспомнить современную историю, но алкогольная газировка не способствовала. – У нас же, вроде, нет коммунистов теперь? КПСС или как там, она же, вроде, запрещена? Мы ведь не пионеры или как их там – блядские комсомольцы?

– Я имею в виду, – Макс опустил стул, – бывший партийный чиновник. Президент наш кто?

– Мудак?

– Сам ты мудак! Наш президент, если ты забыл, бывший работник КГБ!

– Блядь, да мне похуй на нашего президента! Какая разница, кто президент? Я его в жизни не видел и вряд ли когда-нибудь увижу, и ты тоже.

– Да, блин, не знаю, я как выпью, так меня тянет о судьбах родины потрепаться… Или о том, какая херня наша попса… Хотя эта песня мне нравится, только я никому не говорю, – он вдруг положил голову мне на плечо, – а то мои приятели смеяться будут.

«Свет далеких планет нас не манит по ночам,

Он может нам только сниться.

Зачем? Мы встретим рассвет опять в неоновых лучах,

И завтра все повторится...»

– А ты их нахуй посылай, нравится – слушай, – я обнял его за талию. Хорошо-то как…

«Махнем со мной на небо, оставь нараспашку окно!

Безумно и нелепо, как в забытом кино.

Летим высоко!

Любить друг друга в небе, меж звезд и облаков.

Помаши мне рукой!

Мы на другой планете придумали любовь и свежий ветер...»

– Да это просто неприлично, когда такое нравится, как рэп или блатняк. Или как лапшу жрать растворимую… Или «Спокойной ночи, малыши» с «Телепузиками» смотреть.

– Ты смотришь «Спокойной ночи»?!

Макс только хихикнул и подул мне в ухо. От него сильно пахло этой синтетикой, в башку она, вроде некрепкая, била знатно.

– Нет, реально?

– Да ну тебя… Иногда, когда попадаю на них, смотрю. Не смешно, блин!

Снизу играла музыка, топала толпа, Макс нёс какую-то чушь – про то, что ему придётся по приезду заебаться, чтоб четверть окончить без троек, потому что он здесь учёбу спустил на тормозах, про какой-то клуб, в котором охуенный диджей и стриптиз на барной стойке, что он выстрижет себе спираль на затылке и выбелит полоски на висках…

«Так необыкновенно: внизу проплывают моря,

Впервые во Вселенной только мы улетаем с тобой,

С тобою остаться в небе, как хотелось остаться в небе,

С тобою остаться в небе...»

Тупорылая песня. В небе, ага. Конечно. Я допил одним глотком и принялся комкать банку.

– …а хорошо бы начать какой-нибудь бизнес в Англии, тогда можно было бы вообще не возвращаться…

– Макс, – я швырнул раздавленную банку в угол, – давай ты заткнёшься?

– А что? – он хлебнул и поморщился. Следы от коктейля загибались, как улыбка, губы стали яркими-яркими. И сладкими, наверное. – Стас, ты же понимаешь, я всё равно уеду.

У меня горло из жести и грудь, и лёгкие. И всё это кто-то давит, корёжит, мнёт, оно впивается там, и дышать тяжело, в воздухе нет кислорода, только пыль, тонны пыли, ветхой бумаги и старой известки.

– Конечно, что тебе здесь делать, это же не твоя школа.

– Да. Мне плохо здесь, я всё время мёрзну, я с ума схожу от скуки, от однообразия, от этих злых взглядов, я болею, почти не сплю…

– Я знаю.

– Я привык к тому, что меня не любят, но тут… Я домой хочу, к друзьям, к отцу, я…

– Слушай, ну чего ты оправдываешься? Ты мне ничего не должен. Уезжай спокойно, а потом в свою Англию, делай там, что хочешь, мне пофиг.

– Правда пофиг? – мы сидели и смотрели друг другу в глаза.

– А я плакать должен?

– Нет, конечно, – он моргнул, – я, ты, глупо как-то… Мы ведь, – и отставил свою банку, – так и не… А ты ведь даже не поцеловал меня ни разу по-нормальному, в губы, я вообще не понимаю, что ты там думаешь, какие заморочки. И мне пофигу! Я уеду через... так, раз, два, три…

– Через двести двадцать девять часов.

– А..?

– Я же говорю, заткнись, пожалуйста.

Макс одним глотком допил свой коктейль. И вдруг, как-то, раз – я даже охуеть не успел – уселся мне на колени, закинул руку на шею.

– Ёб твою мать, ты чего творишь!

– Что-что, – Макс смеялся и я сообразил, что он ещё до дискотеки чего-то налакался, – да ничего! Ну, ты посмотри на меня, я же высоченный, я в своём классе самый высокий, ну, кому я ещё смогу на колени сесть? А мне, может, хочется… – и гладил меня по шее, оттягивал воротник. Я его за цепочку схватил, чтоб он не качался. – Стас, ты иногда такая сволочь, такой урод… Ааа, ничего не могу с собой поделать – он крутился, сидеть на низкой, шаткой парте нам было неудобно. А ещё мне, блядь, было очень неудобно в одежде, одежда мешала – своя и его. Я задыхался, а дышать мог только им, если уткнуться в шею, а руки запустить под толстовку… А под толстовкой его кожа – тёплая, гладкая, с тонким рельефом мускулов, только соски выпирают…

– Шшштошшш ты со мной творишшшш, – шипел Макс, ёрзая на мне, – шшштошшш ты за тварь такая? Я не… Блядь, я с тобой на всё согласен!

Согласен он тут, придурок… Какой же он придурок, а какой же я придурок… Я тоже на всё согласен, лишь бы он не уезжал, только что я могу?.. Что я ему – такому красивому, такому умному, такому необычному? Я только крепче схватил его за цепочку, мне его придушить хотелось. Ничего я ему, если бы не это тупое блядство вокруг, он бы на меня и не посмотрел даже, всё, что я могу – это не подпускать к нему этих уродов, всю эту грязь и холод.

«Только скажи,

Дальше нас двое.

Только огни

Аэродрома.

Мы убежим,

Нас не догонят.

Дальше от них,

Дальше от дома…»

– «Татушки», – пьяно зашептал мне Макс в ухо и у меня волосы встали дыбом, – классные, был на их концерте… А помнишь, ты говорил, что тебе нравится порнуха с лесбиянками? – он уже расстёгивал мне рубашку.

– Я соврал, ты прикинь, а? – я спихнул его с колен, схватил за края и стянул с него фиолетовую толстовку. Кулон со стразами стукнулся о грудь. Макс смотрел на меня, глаза у него горели – никогда не думал, что так может быть, что на тебя смотрят и только от этого ты хочешь, безумно хочешь.

«Небо уронит

Ночь на ладони.

Нас не догонят!

Нас не догонят!..»

– Оближи губы, – я прижал его к парте, усаживая и наклоняясь сверху, – давай, твою мать, не смотри так, ты весь в этой сладкой дряни! Ну!!!

Сердце у меня колотилось, как бешеное, было страшно и радостно. Всё когда-нибудь бывает впервые. Первая победа в драке. Первая сигарета. Первая выпивка. Первое убийство. Первый секс. Первый поцелуй. Самый-самый первый.

Блядь, как это делается?! В кино это выглядит мерзко, в жизни – глупо, так прикинуть – как они носами не сталкиваются и куда слюни девают? А самому…

Макс сидел, смотрел на меня своими зеленющими глазами и ждал, облизывая губы. Я дышал через раз и мне хотелось, чтоб всё замерло, потому что вот это, вот так было лучше всего, и никогда уже не будет такого – ни сейчас, ни потом.

«Не говори, им не понятно.

Только без них,

Только не мимо.

Лучше никак,

Но не обратно.

Только не с ними!

Только не с ними…»

У него на губах до сих пор не зажила ранка, когда ему их разбили, а сейчас она стала ещё ярче – от краски коктейля. Я почему-то смотрел на неё, медленно наклоняясь. Ну?!

Губы были сладковатыми всё-таки, тёплыми и гладкими, с несколькими щербинками. Это так странно, касаться своим языком чужих губ. Это не то, что в кого-то свой член пихать, это что-то, что не будешь делать с кем попало… Это только Макс, только его дыхание на моём лице, только его губы на моих, его руки на моих плечах. Медленно-медленно, как в фильме на биологии, где показывают, как расцветает цветок, я целовал его, целовался в первый раз, а внутри что-то рвалось. Это навсегда. Я знаю – это навсегда.