Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 48 страниц)

Он стоял напротив с заломленными руками, по бледному лицу текла кровь. И звуки, звуки – кажется, слух начал ко мне возвращаться.

– … нет, это такой высокий, белобрысый. Что? Понял, хорошо.

– Что за хуйня? – в горле пересохло и язык слушался плохо. Я пытался понять, что такое произошло. Чьи-то руки прошлись по телу и я скорее догадался, чем почувствовал, что мне выворачивают карманы. То же происходило со Стасом, я даже видел, как мелькнул мой подарок – сотовый телефон. Видимо, Стасу пришлось хуже, чем мне, – его держали двое, он смотрел куда-то вниз.

– Ну, так чего, куда второго?

– Сказали, за город вывезти и бросить. Эй ты, пидор!

Да это же наш новый водитель, что такое? Что происходит?

– Ты живой? Слушай меня сюда!

Стас поднял голову и посмотрел. На меня.

– Эй! – голос подводил, во рту всё пересохло. – Ты чего творишь, ты…

В голове зазвенело, показалось, что на виске разошлись кости от удара.

– Сади его в тачку, а этого, короче… Смотри, пидор…

От следующего звука мне поплохело сильней, чем от удара по голове. Пистолет.

– Вякнешь хоть что-нибудь и ты поко…

И начался ад. Что именно случилось, я не понял – заметались фонари, грохнуло два выстрела, кто-то заорал, что-то упало на машину, ещё выстрел и ещё, и тот, кто меня держал, исчез, а меня резко сдёрнуло с места и потащило в темноту. Не было даже секунды, чтобы вдохнуть, я запнулся, упал, колени обожгло, меня снова вздёрнули, толкнули, выстрел, я оглох, толчок в спину, поворот, ещё поворот…

– Блядь, тупик!

Меня трясло, я не мог отдышаться. Стас стоял рядом – кровь на лице размазана ладонью, в руках – пистолет.

– Блядь, да что же это… Ага, вон!

– Что, господи, Стас, что происходит, что делать, о господи... – у меня застучали зубы. Творилось что-то совершенно страшное и больше всего на свете мне хотелось куда-нибудь забиться и ждать, что всё пройдёт, что мне помогут…

Никого не было, только ночь, незнакомая темнота, крики людей, напавших на меня. Мамочки, да что же это такое, почему это происходит!

Что-то текло по щеке – или слеза, или кровь…

– Туда! – Стас кивнул на стену. Куда? Что это вообще? Это же не жилые дома – ни подъездов, ни нормальных окон, господи, что же делать, да что же это…

– Куда? Стас, господи, что нам делать, тут некуда, – я искал хоть что-то, куда можно спрятаться, переждать, – какие-то стены, обрушенные плиты крыльца… может под них? Дверь заколочена – но может, не совсем? Вместо окон – стеклоблоки, их не выбьешь, да и высоко. Господи, я согласен даже на канализационный люк!

Я понимал, что сейчас засмеюсь. Буду сидеть, плакать и смеяться.

– Макс, Макс, ёб твою мать! – удар в солнечное сплетение вышиб мне остатки воздуха из легких. – Туда смотри! Там лестница, видишь?

О чём это он? Какая лестница? Зачем лестница?

– Давай, ну! – он дёрнул меня за руку и я почувствовал, что рука у него скользкая, – он всё вытирал ей бегущую по лицу кровь. В другой руке у него был пистолет. Откуда у него пистолет? – Хватайся и сразу вверх! Не оглядывайся, соберись, ёб твою мать, они щас срастят, куда мы съебались!

Я не успел ничего ни сказать, ни подумать – меня подкинуло в воздух.

Перекладины пожарной лестницы оказались совсем рядом и я вцепился в них – это был шанс убежать, наконец, спрятаться… В побитых стеклоблоках я видел отблески фонарей – нас искали. Ржавчина и остатки краски сыпались мне на лицо, ладонь, испачканная кровью, скользила. Быстрей, ещё быстрей, я смогу, я сбегу! И только когда лестница заскрипела и вздрогнула, я вспомнил о Стасе. Его подсадить было некому, даже я бы этого не смог. Но Стас забрался на лестницу, и хоть она скрипела под нами, хоть и вылетел один из болтов недалеко от моего лица, но лестница выдержала. Из последних сил я забрался на крышу, помогая Стасу, который тут же распластался, ткнув меня лицом в лохмотья рубероида, и через секунду-две в тупике, куда мы забежали, замелькали фонари.

– Отползай, быстро! – прошипел Стас мне в ухо. И я пополз, чувствуя, как обдираю одежду о старую крышу, как впивается мусор в содранную на коленях кожу. Наконец мы доползли до укрытия – видимо, выхода на крышу, там была дверь, кажется. Стас привалился к стенке и снова не столько вытер, сколько размазал по лицу кровь.

– Бля, твою мать… Макс, расстегни мне куртку… Бля, рука немеет, сссука… Да осторожней, бля!

У меня тряслись руки, я еле ухватил собачку и всё же кое-как расстегнул. И почувствовал, что шершавая поверхность крыши накренилась, как палуба тонущего «Титаника». Большая часть рубашки Стаса была залита кровью. Из разбитой брови столько не вытечет.

– С-с-стас, ч-что…

– Подстрелили, бля… Снимай куртку, потом рубашку.

– З-за…

– Перетянуть эту хуйню! Тихо-тихо давай, вот так.

Тут было не темно, где-то вдалеке горели фонари, целая река искусственного света, там были люди, свет, жизнь, кто-нибудь, кого можно позвать на помощь, чтобы это закончилось, о господи, чтобы кто-нибудь пришёл и что-нибудь, наконец, сделал, ну, не я же должен…

– Тебе не больно? – рубашка была тяжелой от крови, на майке почти не осталось сухого места. Кровь… Так много крови…

– Не… – Стас вдохнул поглубже, – неприятно, но пока не больно. Давай же, так, вот, держи…

Что это? А, да, маленький брелок-ножик, я помню его…

– Отрежь полосу и перетяни… Нет, не так, сильней, не здесь, бля, чему тебя на ОБЖ учили?

– У меня не было ОБЖ, – смех подбирался всё ближе, в глазах мутнело от слёз. Я чувствовал запах крови, она была тёплой, тёплой и липкой. Трясущимися руками я пытался перетянуть Стасу плечо. Вдруг яркий столб света появился из-за края крыши, прошёлся туда-сюда. – У меня б-б-было это… эт-то…

– Тихо! Блин, затягивай ещё туже и ещё… Теперь ползи и постарайся посмотреть, там они или нет.

Стас сидел в одной майке, пропитанной кровью, в левой руке у него был пистолет.

И я пополз по-пластунски, по грязной, холодной крыше, почти прижимаясь к ней носом, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, как к лицу прилипает грязь и птичье дерьмо. Поморщился – расцарапал руку об что-то острое. Наконец высунулся.

Они никуда не ушли. Сложно было сказать, сколько их, – я начинал считать и сбивался. Кто они? Что ИМ от меня надо? Почему с ними наш водитель, ведь он должен был меня защищать… Они все должны меня защищать! Эти внизу толпились у заколоченной двери и, похоже, она и правда была некрепко заколоченная. Наверное думают, что мы внутри. Вот и хорошо. Пусть ищут нас там, а мы пока посидим и потом, когда они уйдут, тихонечко сбежим и…

Стас истечёт кровью. Эта мысль пришла мне в голову, когда, наконец, меня уже нельзя было увидеть снизу, и я встал на колени, счищая с лица и рук грязь. Он не доживёт до утра, он, наверное, с такой раной вообще через полчаса загнётся. В него стреляли! Это не порез, не ссадина, ни даже надрезанные вены. Он весь в крови.

Меня затошнило.

– Ну чего? – Стас по-прежнему сидел, привалившись к стене. – Они там?

– Да.

– Хуёво. Надо отсюда сваливать. Помоги мне встать… Так, пошли посмотрим, что там с другой стороны.

Я уже не обращал внимания ни на холод, ни на кровь, ни на грязь. Кое-как мы подошли к другому краю крыши.

Это был не жилой район, а какая-то заброшенная промзона. Я отрешенно смотрел на

все эти полуразвалившиеся корпуса, побитые узкие окна, трубы.

– Хрен знает, что за место! – Стас опирался на меня, пистолет он по-прежнему держал в руке. Я как-то сразу понял, что это не тот, который я ему подарил. Откуда? – Знаешь, где мы?

– Да откуда… Москва здоровая же… А это хрен знает какие еб-б-беня…

– Вон, глянь вниз, видишь, труба, вроде? Если спрыгнуть на неё и дойти вон да той хрени – можешь спуститься?

Я проморгался, пытаясь понять, куда показывает Стас. Паника ушла, и теперь я чувствовал себя как во сне, когда уже не понимаешь, насколько всё бредово. Что за хрень? А, вон та ржавая, с косыми перекладинами? Да хоть с закрытими глазами. Но…

– Я не смогу спрыгнуть на трубу. Слишком темно, я её еле вижу…

– Я тебя подстрахую, – Стас присел на край. – Тащи куртку мою сюда. За неё… чёрт… зацепишься и спустишься.

– А ты удержишь?

Даже света отдаленных фонарей хватало, чтобы понять, – Стасу совсем плохо. Кровь казалась чёрной на бледном лице.

– Придавлю собой. Я же вешу дохера и больше.

Куртка была тяжелая, изнутри тоже запачканная кровью На правом плече была опаленная дырка.

– Давай, я встану на колени на рукав, а ты… ох, чёрт, башка кружится… встанешь на другой и спустишься. Ты сможешь, я же… – он вдруг замолчал и ухватился за меня, – я же помню, как ты через забор тогда… перепрыгивал.

– Я… А ты как? Сам спрыгнешь?

– Я не смогу. Я… Давай скорей, пока я не вырубился.

– Ты что, Стас! Ты, ты… Ты – нет, всё нормально будет, сейчас мы спустимся… Я тебе помогу.

– Нет, – Стас уронил голову, но тут же поднял, – я не смогу. Я тут останусь. Они подумают, что я дохлый, им ты нужен, не я. Если что, там ещё патроны остались.

– Стас, у тебя кровь не останавливается! Ты что, не понимаешь?!!

– Блядь, Макс, не ори так, услышат. Спускайся и съёбывайся подальше, вызывай там ментов, скорую, пока они не поняли, где я.

– Стас, я… – В глазах снова всё расплылось. Я должен что-то сделать, я должен… Стас ранен, а я даже не знаю, где мы. Я не знаю, что мне делать. Захотелось встать и заорать прямо в небо: «Господи, что мне делать?!!»

Может, правда попробовать сбежать и понадеяться, что я успею до того, как Стас… А куда бежать? Я ещё раз оглядел пейзаж.

Стоп, что?..

Вот эта полуобрушившаяся стена и здание, напоминающее гигантскую лестницу из трёх ступеней? Сейчас, в темноте, её плохо видно, только как чёрный силуэт но фоне неба, но…

– Стас, ты меня слышишь?

Он поднял голову, я видел, что его ресницы слиплись от крови.

– Блядь, Макс, я тебе говорю…

– Стас, я знаю, где мы, – я сел рядом, на его куртку. – Это то место, где я занимался паркуром осенью. Только… ох, бля… Я не знаю, что это за место.

– Чего? – Стас сплюнул.

«У него кровь во рту. О господи, а вдруг у него лёгкое задето?» В голове мелькнуло «Лангольеры», слепая девочка, которую не удалось спасти…

Нет, я должен. Я должен перестать трястись. Какого чёрта эти не уходят? Ни один не появился с той стороны, значит они ищут нас в здании. Пусть ищут.

– Я… понимаешь, я..

Как ему объяснить, что тренироваться сюда мы обычно ездили со Спиритом, он называл водителю, куда ехать, пока я сидел и изображал из себя оскорблённую невинность? Мне захотелось надавать себе пинков.

Смех вырвался помимо моей воли, я не успел его проглотить – идиотское хихиканье.

– Я, понимаешь, ой, х-хи, никогда не задумывался, куда я еду, ой, не могу…. Хи-хи-хи… Меня везли, а я…

– Кто… – голос у Стаса звучал особенно хрипло, – кто знает?

– Да много кто… Спирит, Алькатрас, наш начбез, другой водитель, да какая, хи-хи-хи, разница? – Слёзы, смывая с моего лица грязь, затекали мне в рот. – У нас всё равно телефонов нет…

– Там, – Стас отполз со своей куртки, неловко завалился на бок, – в кармане, внутри, с левой стороны, кажется… Глянь…

Там был телефон. Старый такой, размером чуть ли не с рацию, с маленьким экраном, с полустёртыми кнопками. Телефон. Господи, телефон!

– Там, включи… – Стас пытался сесть ровно, помогая себе левой рукой. – Пин-код с другой стороны нацарапан… Он должен включиться.

Я глазам своим

не верил. Телефон! Ну, конечно, кому бы пришло в голову, что у человека может быть два телефона. Это просто чудо божье, не иначе!

– Откуда? – я жал на кнопку, молясь неизвестно кому и чему, чтобы этот брусок работал.

– Да так… Отобрал зимой… у каких-то чмошников.

Господи, храни компанию «Нокиа»!

Теперь всё зависит от меня. Я посмотрел на Стаса. Он сидел, привалившись к стене, закрыв глаза, по-прежнему держа в руке пистолет. Кажется, кровь из рассеченного лба перестала течь.

Давай, Макс! Давай! Ты здесь один. Стас сделал для тебя всё, что мог.

Вдруг стало очень холодно. И тяжело. Словно меня потянуло к земле, захотелось лечь и ничего не делать. Нет. Я могу. Я должен.

Трясущимися руками я набрал единственный номер, который помнил от и до, – ряд простых чисел.

– Алло, Виктор Степанович… Это я, Макс…

Через секунду после того, как я нажал отбой, телефон умер у меня в руках. Ноги подкосились и я рухнул на колени, подполз к Стасу.

– Держись, за нами приедут сейчас, всё будет хорошо…

Вдруг раздался странный звук буквально за стеной, на которую мы опирались. Стас открыл глаза и подобрал пистолет.

– Ч-что это?

– Наверное там, внутри, сохранилась лестница. Решили, что мы поднялись на крышу. Про… – Стас закашлял, – проверяют. Давай, помоги мне подняться.

– Нет, сиди, зачем тебе…

– Надо сесть лицом к выходу. Если они поймут, что мы на крыше… Я успею их задержать. Там ещё патрона три, кажется, осталось…

Кто-то стукнул в забитую дверь и я снова почувствовал дикое желание забраться куда-нибудь, спрятаться, накрыться с головой, чтобы пронесло, чтобы не заметили. Да вот некуда.

– Давай!

Стас с трудом держался на ногах, его шатало, но он всё равно шёл, цепляясь за меня. Повязка, которую я с трудом соорудил, располосовав рубашку (совсем новая, только что купленная, первый раз надетая этим утром, в другой эпохе, в другой жизни), сбилась, но я не мог понять, идёт кровь или уже закончилась. Руки у Стаса, покрытые засыхающей кровью, были холодные. У Стаса, который никогда не мёрз, который с лёгкостью согревал меня в холоде интерната, у Стаса, у которого, как казалось, снежинки таяли, не долетая до кожи! Я попытался надеть на него куртку, но не вышло – правую руку Стас не мог поднять, а в левой продолжал сжимать пистолет, и как я ни пытался его отобрать, у меня не получилось. Поэтому я просто бросил куртку на холодную поверхность крыши и сел со Стасом рядом, безостановочно твердя: «Всё будет хорошо, всё будет нормально…» Непонятно, слышал ли Стас меня вообще. Он сидел и смотрел вперёд, на дверь. Видел ли он что-нибудь? Есть ли вообще какая-то надежда? А может он прямо сейчас, прямо здесь умрёт?

Время то ли шло, то ли замерло. Я сидел, прислушиваясь к дыханию Стаса. Кажется, я уже ничего не чувствовал – ни холода, ни страха, вообще ничего. Мне было наплевать на то, что происходит внизу. Была только эта городская полутьма, грязная крыша и короткие облачка пара, которые выдыхал Стас. В какой-то момент он прикрыл глаза и покачнулся, я с трудом удержал его и помог лечь, хотя пистолет отобрать так и не смог. Впрочем, зачем он мне? Я даже курок взвести не смогу.

А потом послышался шум, крики, замелькал свет… Вроде кто-то позвал меня по имени и я пополз к краю крышу, крича: «Витя, сюда, пожалуйста, о боже, мы здесь! Здесь, наверху!!!» Кажется, я снова начал плакать. Бросился к Стасу, чтобы понять, жив он или нет.

– Это твои? – голос у Стаса был хриплый и едва слышный.

– Да, это они, они нам помогут, всё хорошо будет, держись, Стас, только держись, о господи, только держись! Ещё чуть-чуть…

– Да, – и вдруг, сев вертикально, Стас вытянул руку и выстрелил несколько раз. И упал обратно. Я перевёл взгляд – дверь, чуть скособочившись, скрипнула и открылась. Стас прострелил замок.

И я не выдержал и расхохотался. Упал рядом с ним и смеялся, понимая, что вот-вот я двинусь крышей. Что-то впилось мне в шею, какие-то щепки. Пытаясь их убрать, я понял, что они в кармане куртки, на которой я лежал. Я расстегнул карман и мне в руку упала в щепки разбитая, измазанная кровью коробочка. И кольцо.

…

Как потом рассказал мне Виктор Степанович, забрать кольцо у меня получилось только после того, как подействовало вколотое мне успокоительное.

====== 48. Эпилог: всё только начинается ======

Новенькое здание медицинского центра ласкало взор одних и бесило других. Последнее, в основном, именно тех, кто не мог и мечтать там лечиться. Туда редко приходили, обычно приезжали. Вот и в очередной раз новенький, блестящий чёрный джип мощно и плавно скользнул под поднявшийся шлагбаум. Двое мужчин – один постарше, в отличном костюме, уже начинающий лысеть, но с очень внимательными глазами, и другой – в джинсах и свитере, темноволосый, с белым шрамом на щеке – взошли на широкое мраморное крыльцо. На контрольно-пропускном пункте тот, что со шрамом, оставил пистолет, поприветствовав специалиста по профилю. Бабулькам-вахтёршам и безмозглым «шкафам» в криво сидящих костюмах не было места в мире серьёзных людей и больших денег. А платный медицинский центр был частью именно этого мира. Коридоры благоухали синтетическими моющими средствами, пациенты, неважно, какого пола и возраста, облаченные ли в пижамы или спортивные костюмы, от молоденькой красавицы, не пожелавшей и в больнице расстаться со своим золотом, до полупарализованного старика в кресле-каталке, чьи морщины складывались в хищний оскал, единственный глаз сверкал, а на руках, если присмотреться, можно было заметить следы тщательно сведенных синих перстней, были окружены заботой и вниманием, которое можно получить только за деньги. Медсестёр, похоже, набирали в модельном агентстве.

Старик не отрывал своего единственного глаза от этих двух, пока они не скрылись за одной из дверей.

– Итак, – врач задумчиво посмотрел на лежащие перед ним бумаги, – теперь вы, Анатолий Владимирович Веригин, официальный представитель Станислава Евгеньевича Комнина, восемьдесят седьмого года рождения. Хорошо, хотя, конечно, я бы всё-таки предпочёл поговорить с его биологическими родственниками.

– Единственный на сегодняшний день его биологический родственник – мать – не пожелала принимать участие в его судьбе, – холодно заметил Анатолий Владимирович.

Не пожелала – это мягко сказано. Она даже отказалась приехать, чтобы официально подтвердить назначенное и оплаченное парню лечение. Пришлось под угрозами вытребовать у неё эту бумагу. Веригину вспомнился угрюмый бегающий взгляд и злой голос, в котором прослеживалась паника: «Да пусть он подыхает, чёртов урод! Знать его не желаю, наказанье божье, а не сын! Всю жизнь с ним были проблемы!»

Попытки узнать, кто является отцом Стаса, ничего не дали. Одни говорили об изнасиловании, другие – о пьяном залёте. Но по поводу изнасилования никаких дел не заводилось. Биография самой Ольги Григорьевой тоже не представляла собой ничего интересного. В Москву приехала из какой-то захудалой провинции, собираясь «стать звездой», но так и не стала, конечно же. Сменила несколько мест работы. Родила сына, через некоторое время сдала в детдом, потом забрала. Родила ещё одного ребёнка. Отправила старшего сына в школу-интернат, в которую неофициально сплавляли проблемных детей. В личном деле Стаса, присланном из интерната, было написано, что он крайне жесток, агрессивен, неуправляем, склонен навязывать всем своё мнение, ограничен и невнимателен. И много всякой всячины. Однако Веригин-старший не очень-то полагался на мнение психологов, в глубине души считая их шарлатанами – сильно же они «помогли» Максиму!

– Да, конечно, – доктор кивнул, – только то, что мы обнаружили… Это выходит за рамки лечения и реабилитации после огнестрельного ранения. У молодого человека целый комплекс проблем, связанных с дефектами гормонального развития.

– Да ну, какие ещё дефекты, нормальный парень, всем бы такими быть! С пробитым плечом на крышу влезть и держаться там до последнего! Такое не каждый здоровый мужик выдержит!

– Да, – доктор кивнул. Как объяснить этому… бизнесмену то, что организм человека устроен очень тонко, что высокий рост и косая сажень в плечах – не признак здоровья. – Именно поэтому он смог. У молодого человека редкое и, очевидно, врождённое отклонение – преизбыток некоторых гормонов. Проще говоря, его организм сам себя накачивает стероидами. Он выглядит физически более развитым, у него высокий болевой порог, как он сам рассказал, в стрессовой ситуации он почти не чувствует боли. При этом в личном деле, которое я получил из интерната, где молодой человек проживал, неоднократно упоминалась агрессия, порой несоразмерная с раздражителем и даже немотивированная.

– Да уж, там напишут…

– Без сомнения, – доктор бросил взгляд на лежащие перед ним листы, – никто толком не занимался с ним. В дошкольном возрасте ему ставили ЗПР, он не разговаривал до четырёх лет – это определённо симптомы нарушения работы головного мозга. А его просто отправили в группу к умственно отсталым и махнули рукой. В то же время при личной беседе я не мог не отметить, что Стас Комнин обладает довольно развитым интеллектом, у него отличная фотографическая память. Интеллект почти не пострадал, но психическая составляющая… Я, конечно, понимаю ваши чувства – он спас вашего сына, но… – доктор замялся.

– Что «но»?

– Понимаете, он не испытывает никаких отрицательных эмоций, зная, что убил двух человек. Наш психолог пыталась с ним поработать. Юноша спокойно рассказывает о себе, о своём детстве, о жизни в интернате, но почти никогда не упоминает свою семью. Ни мать, ни сестру, ни отчима. Они появлялись только как непосредственные участники каких-то событий. Гораздо больше и подробней он рассказывал о себе, о своих друзьях… О вашем сыне он говорить отказался. Как поняла психолог, молодых людей связывают довольно близкие от… – доктор осёкся под тяжелым взглядом сидящего напротив человека. Видимо, как и странный пациент, бизнесмен Анатолий Веригин считал, что отношения между молодыми людьми – не то, о чём стоит говорить вслух. – Как я уже говорил, интеллект у молодого человека развит, ему свойственно и абстрактное мышление, и логические построения. А вот в эмоционально-личностной сфере… У него крайне узок сектор, как бы вам сказать… Душевных привязанностей. Он не испытывает вины за совершенные им проступки, о которых было сказано в его личном деле, отказывается обсуждать те, за которые он не понёс наказание. Он не пожелал видеть свою мать и не высказал признаков расстройства, когда узнал, что она не пришла навестить его. Он, как бы это поточнее выразиться, не видит ни положительного, ни отрицательного окраса вещей и поступков – только успешность. То есть, он может сказать, какой поступок социально приемлем, а какой нет, но его собственные оценки поступка…

– Покороче можно?

– Если покороче, – доктор поправил очки и нервно выровнял стопку листов, – то у нас есть все основания подозревать, что Станислав Евгеньевич Комнин, кстати, он упорно требует, что бы его фамилию произносили именно так, страдает психопатическим расстройством личности. Неизвестно, влияние ли это гормонов или он от рождения такой. В любом случае, если вам интересно, ничего хорошего молодого человека не ждёт. Повышенное количество тестостерона и прочего дадут осложнения на весь организм, он полностью перестанет себя контролировать и… И может случиться, что угодно. К тому же, у него критически низкий уровень меланина в организме, впрочем, это и так ясно, ему только в глаза поглядеть стоит, – доктора передёрнуло. – Именно поэтому я хотел поговорить с кем-нибудь из родственников.

– Ясно. Это лечится?

– Это корректируется. Нужно очень сложное и достаточно дорогое лечение.

Анатолий Владимирович вспомнил грязный двор, тёмный вонючий подъезд, убогую квартирку, где въевшаяся старосовковая обстановка была слегка разбавлена современным дешёвым китчем, и её обитателей, смотревших на него и двух телохранителей кто со страхом, кто с паникой, кто с завистью.

Этот парень спас его сына. Его единственного сына. И, заглядывая в недалёкое будущее, и его самого.

– Хорошо. Я оплачу.

Анатолия Владимировича Веригина нельзя было назвать трусливым человеком, ему слабо были свойственны душевные движения вроде стыда или смущения, но когда он подошёл к двери палаты, ему стало немного неловко. Этот парень… Этот Стас…С его собственным сыном, с Максимом… Нечто

подобное он испытывал очень давно, совсем ещё ребёнком, когда узнал доподлинно, как именно появляются дети. Неприятно было думать, что его собственные родители… Но он не позволил себе даже намёка на страх или слабость.

Палата была может и не люкс, но чрезвычайно комфортабельная. С отдельным санузлом и телевизором. С достаточно большой кроватью, чтобы Стас Комнин мог с удобством лежать, не сгибаясь в три погибели. Увидев вошедшего, он выключил телевизор и сел.

Стас и раньше видел отца Макса, но как-то вскользь, а сейчас рассматривал в упор, с интересом. Анатолий Владимирович был не сильно похож на Макса – Макс был куда красивей, выше, стройней, с более тонкими чертами лица. И всё же видно было, что они родственники.

– Добрый день!

– Добрый.

У небольшого столика, где красовалась ваза с фруктами, стоял стул.

– Как ты тут?

– Хорошо.

Анатолий Владимирович, как когда-то (хотя он, конечно, и не знал об этом) его сын, выдержал взгляд Стаса, хотя и испытал некий дискомфорт. «Недостаток меланина» звучит научно, но не выражает того странного чувства, которое охватывает человека, впервые встречающегося взглядом с Комнином, – короткая холодная судорога где-то в глубине естества. Как будто видишь перед собой что-то не вполне человеческое.

– Ну и чем ты тут занимаешься? – он никак не мог начать разговор, да и что тут говорить? Такой идиотской ситуации сто лет не выдумаешь. Каждый раз, когда Макс, как будто назло ему, связывался со всякими мерзкими придурками, ему хотелось их убить. В основном мрази, и мужчинами называться-то недостойные, пидоры манерные! Но вот сидит перед ним такой же… Нет, не такой. Было в этом парне что-то странное. Несмотря на то, что это всего лишь проблемный подросток из нищей семьи.

– Да так, – Стас сидел на кровати. Из-за повреждённого плеча он не мог принять свою любимую позу – колени раздвинуты, руки сцеплены на затылке, поэтому пришлось просто положить руку на колено. – Здесь есть тренировочный зал и бассейн. Некоторые, ну, из пациентов, ничего такие, нормальные. Поговорить, там, можно. Ну, телек смотрю, читаю, – он кивнул в сторону стола, где лежало несколько книг, в основном, энциклопедий с яркими иллюстрациями. Такие дарят детям, чтобы они их полистали и навсегда поставили на полку, но Стас, похоже, находил их интересными. Анатолий Владимирович мельком увидел надпись «Оружейная палата» на одном из корешков. Его взгляд зацепился за вазу с фруктами. Зелёные яблоки и грейпфруты.

– Кто сюда эту кислятину притащил? Нормальных фруктов, что ли, нет?

– Да не, нормально. Я сладкие фрукты не ем. Вообще сладкое не ем.

– Почему?

– Не нравится.

– А… Может тебе что-то надо? Ты говори, не стесняйся. Мать, там, увидеть, сестру…

– Нет, нафиг, – Стас тщательно подбирал слова, стараясь не материться. Всё-таки это отец Макса. – Ну, может из интерната моих корешей, там, Вовчика, Рэя, Банни, Игоря.

– Хорошо, я поговорю с врачом и с директором.

– А где Макс? Что с ним?

Внезапно Анатолий Владимирович пожалел, что не оставил своего телохранителя в коридоре. Он был сильным человеком, российским бизнесменом, прошедшим жестокую школу жизни, он сталкивался с потерями и предательствами, постепенно обрастая непробиваемым панцирем. Почти непробиваемым.

– С ним всё хорошо. Он сейчас за границей.

– В Англии?

Стас не изменился в лице, не побледнел, не дрогнул голос. Просто сгустилось что-то в воздухе.

– Нет, в США. Я отправил его пока к матери.

В этот момент оба мужчины поняли, что до этого Стас был на взводе и только после этих слов расслабился, угол рта дрогнул.

– Я-я-ясно. Кто это был там? Которые нас тормознули? Что им было от Макса надо?

Анатолий Владимирович чуть не поморщился – этот семнадцатилетний пацан говорил и вёл себя так, будто слов «нет» и «не твоё дело» для него не существовало. Теперь понятно, почему директор так его не любил.

– Это не твоя забота. Не беспокойся, я сделаю всё, чтобы максимально оградить тебя и Макса от этой истории. Можешь не бояться, никто не будет заводить на тебя дело. Больше тебе знать не нужно.

Стас прищурился – он и не задумывался об этой стороне вопроса. Он сделал то, что именно ему казалось правильным, и ему было абсолютно плевать на людей, которых настигли в темноте его пули. Он защищал Макса и себя. Моральной же стороны для него просто не существовало. В конце концов, это не первые в его жизни трупы.

– Нужно. А я расскажу, что стало с Мразью, ну, с физруком нашим.

– Я знаю. Повесился, пидор старый, на своё счастье, а то бы я его собственные яйца жрать заставил! Он бы у меня собственным дерьмом блевал!

Стас перевёл взгляд на другого мужчину, стоящего около двери. Ему понравилось, как тот стоит, – ровно, не шевелясь, но не напряженно и не расслабленно. Кажется, именно он тогда первым вбежал на крышу, хотя последние минуты, которые Стас провёл в сознании, были уже абсолютно бредовыми. Он отчетливо помнил только, как Макс начал смеяться, – своим странным смехом, который звучал страшнее плача. Всё это время Стас больше всего боялся, что после этого всего Макс сойдёт с ума. Или навсегда уедет, чтобы не иметь ничего общего со страной, где его чуть не убили.

– Нет, – спокойно ответил он, разглядывая мужчин. Он нечасто, даже, скорее, никогда не видел таких «серьёзных» людей, даже родители Вовчика не произвели на него такого впечатления, и теперь Стас с интересом юного натуралиста следил за их реакцией. – Я его убил. Пришёл к нему, принёс водку, типа, выпить вместе. Жахнул туда димедрола, он никакой стал, завернул его в одеяло и в петлю сунул, а потом одеяло убрал.

– Вроде же его племянник говорил, что он один сидел? – осторожно спросил Анатолий Владимирович. История была правдоподобной и в то же время – фантастической.

Стас кивнул. У него было время подумать над этим.

– Он знал, что это был я. И знал, что если проболтается, я его в живых не оставлю. Он, кстати, сбежал из больницы.

Анатолий Владимирович вспомнил слова врача. Этот парень вообще понимает, что говорит? Он, взрослый человек, бизнесмен, ни разу не убивал кого-либо своими руками. А этот?

– А зачем?

– Сильно борзый стал, к кому не надо полез. – Стасу не очень хотелось полностью рассказывать о своих проблемах, особенно упоминать некую кассету. – Были причины…

Анатолий Владимирович сел на стул и устало вздохнул. Ну вот как его любимый, его единственный сын связался с… полным отморозком? А с другой стороны – не будь этого отморозка, он бы лишился всего – сына, жизни, денег…

– Я давно развёлся с матерью Максима. Это долгая, неинтересная история. Больше я в брак вступать не хотел – и Максу мачеха не нужна, да и разочаровался я в женщинах. Недавно вот нашёл одну – вроде приличная баба, никаких понтов дешёвых. Всё говорила, что ребёнка хочет. Ну и вроде… вроде получилось у нас. Я, как лох последний, повёлся. С Максимом-то мы уже давно ссорились, он как будто всё делал мне назло. Да вот только не было никакого чуда. Короче, поначалу план был такой – похитить Максима, а его вещи подбросить какому-нибудь трупу, который опознать было бы сложно…