Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)

На перемене Спирит отправился выяснять, где там пропадает мадмуазель Анникова, а я рассеянно размышлял, куда пойти и брать кого-нибудь с собой или положиться на случай, и где обеспечить приятное продолжение вечера. Секс у меня, между прочим, в последний раз нормальный был… Аж в Германии! Нет, так дело не пойдёт, это же для здоровья крайне вредно! Точно, в клубе поищу себе кого-нибудь такого – чтобы не качок, но и не за шваброй потерялся, чтобы черты лица были приятными, а тело – ухоженным. Да… А кроватку мы организуем в одном милом месте, где квартиры сдаются посуточно, знаю я пару номеров. Итак, план такой: снимаем квартиру, снимаем парня и занимаемся любовью, а не войной, всю ночь и большую часть следующего дня. Надо Спирита потрясти – пусть подкинет что-нибудь из «волшебной» фармацевтики, у него препараты всегда качественные и в ассортименте. Ага, а вот и он, прямо сейчас, чтобы не забыть…

Лицо у друга было каким-то странным – словно он с огромной скоростью пытался в уме что-то вычислить. Максимально собранное и отрешенное, кажется, он даже меня не видел.

– Да что случилось-то? – не выдержал я. Спирит покачал головой. Так мы и дождались следующего урока и я всё думал, что такого могло стрястись. Зайдя в кабинет математики, я пошёл к своей парте. Спирит остался у доски с тем же лицом. Мне вспомнился отрывок из «Пляски смерти» Кинга: кинозал, гаснет свет и детишкам сообщают, что русские запустили спутник. Что случилось? Началась война? Вторглись инопланетяне? Реставрировали монархию?

– Роман, что такое? – учительница тоже забеспокоилась.

Спирит стоял у доски во всём чёрном – чёрные джинсы, чёрная рубашка с чёрным галстуком, длинные волосы завязаны в хвост – и смотрел в пространство. Потом словно выдохнул.

– Сегодня нашу одноклассницу, Анникову Анастасию Львовну, нашли мёртвой в её постели. Я толком не понял, что случилось, но, по-моему, это было самоубийство. Ангелина Ивановна, – он обратился к учительнице, которая цеплялась за край стола, – хотите, я Вас отвезу? Я сегодня за рулём. А все остальные посидят тихо-тихо до конца урока и подумают о жизни.

«И зачем я только домашку переписывал», – было моей единственной связной мыслью в ту минуту.

***

– Наглоталась таблеток...

Спирит вернулся через полтора часа. К тому времени наш класс нашли достаточно невменяемым, чтобы отпустить с уроков. Многим в медпункте даже какой-то дряни накапали. Хорошо, хоть Алекса не было, этому вообще бы «скорую» пришлось вызывать.

– Феназепам, димедрол, ещё какая-то дрянь. Утащила у своего психически больного деда.

– Но почему? – этот вопрос мучал меня больше всего. Настю я не любил, были причины… Но как так, как же вышло, что человек, учившийся с тобой в одном классе, человек, с которым ты разделял свои дни… Да, конечно, она была той ещё заусеницей в мозгу, но это была моя одноклассница, моя ровесница, мы друг друга не любили, но всё-таки общались, она была частью моей привычной жизни, она была человеком, которого я знал… Как же так?

Я как будто прыгал, а опора уходила у меня из-под ног, я падал, падал и не приземлялся.

– У неё нашли рак.

Мы сидели у Спирита на кухне и пили водку. Без закуски, без всяких выкрутасов.

– Рак костей, между прочим. После повреждения ноги... Рак могли быстро вылечить, но эта дура…

– Не надо так, она же умерла….

– Эта дура… – Спирит сжимал стопку с водкой так, что, казалось, сейчас раздавит, – всё никак не хотела идти к врачу, полагая, что «поболит и пройдёт», потому что, когда она повредила ногу, врач настаивал, чтобы она не носила обуви на каблуках. Вот и допрыгалась, русалочка!

– Почему – русалочка?

Я налил себе третью стопку.

– Помнишь сказку? Она продала голос за возможность ходить и ей было больно. А она всё равно ходила. Вот и Настя так же. Вместо того, чтобы пойти к врачу, она продолжала глотать обезболивающее и ждать, когда само рассосётся. И дождалась, когда понадобилась ампутация.

– Что? – у меня волосы зашевелились, и я выпил всю стопку махом. Внутри теплело, выжигая неприятное ощущение, поселившееся в груди с того момента, как я осознал, что именно сказал Спирит в классе. – Как – ампутация?

– Да так. Редкий случай в наше время, как ни крути. Что-то ускорило развитие... Я мало что знаю о раке, тем более, таком странном. И вот она решает, что лучше умереть стоя, чем жить на одной ноге… Так, Макс, хватит! Ты уже четвёртую пьёшь!

– И чего? Я вообще ничего не чувствую!

– Ага, а потом тебя развезёт. И вообще, первая половина дня!

– Да похуй!

– В общем, – Спирит взял солонку, просыпал немного соли на чёрную стеклянную поверхность стола и принялся зубочисткой рисовать какие-то одному ему понятные фигуры, – она наглоталась таблеток, оставила тупую записку, где попутно обвинила всех – свою мать, своего отца, тебя, каких-то незнакомых мне личностей в своей неудавшейся жизни и попросила похоронить её в бальном платье и туфлях на каблуках.

– О господи! – я вздрогнул. – А я… При чём здесь я? Я ей ничего… Только вот она просила помочь ей пару раз, а я…

– А что ты? Ты тут ни при чём, – одной рукой он подпирал голову, другой рисовал, не поднимая взгляда. – Я был в её комнате, знаешь, комната как комната, светлая такая, всякие там средней банальности статуэтки, игрушки мягкие, зеркало с косметикой – на весь Большой театр бы хватило, куча книг по псевдопсихологии, книги типа «Как выйти замуж за олигарха», «Как стать суперстервой» и всё такое, на стене рядом с расписанием – таблица калорий и какие-то диеты…

Я вздохнул, вспоминая, как иногда нечто такое появлялось у нас дома. И налил себе ещё стопочку – да сколько там той водки помещается? Грамм двадцать?

– Ты хоть съешь чего, а то ведь развезёт… Она жила всей этой хренью. Её мать в разводе с отцом, видимо, не вышло самой замуж за олигарха… Я так по дому пошлялся, у них и книг-то толком не было, всё глянцевые журналы, современные детективы да дамские романы разной степени паршивости. И всякая псевдофеншуйная дрянь. Люди как люди… – Спирит скривился и налил себе водки. – Это я виноват. Я должен был понять.

– А хрена ли ты? – я от такого заявления чуть не уронил стеклянную посудину с чем-то запеченным, найденную в холодильнике. – Ты тут вообще ни при чём!

– Я должен был догадаться. С ней в последнее время было что-то не так. Она знала, что у неё проблемы, но отмахивалась от них. Если бы я меньше думал о себе и о своих проблемах…

– Ты не можешь помочь всем.

От вида запеканки у меня проснулся дикий аппетит, я же толком не позавтракал.

– А ей мог. Мать не могла, подруги не могли, учителя не могли, а я мог и прозевал.

– Слушай, а… – я увидел, что Спирит ещё налил себе водки. Ой нехорошо! Его готическое высочество крепкие напитки пьёт только в критических случаях, требующих принятия каких-то категоричных решений. Исключение – абсент, его он употребляет ради духовного просветления и исключительно дома, чтобы никто его творческим глюкам не мешал. – Я понимаю. Знаешь, мне самому до сих пор как-то…

Микроволновка тренькнула, я достал запеканку.

– Жуть какая. Ну, то есть, вот жил человек – и его не стало. Как-то… – я попытался озвучить свои мысли, чувствуя себя удивительно косноязычным, как тот придурок Танкист. – Это неправильно. Я её не любил, и она злилась из-за того, что я самый богатый на параллели, а ей так и не достался, не ладили мы… Но то, что она вот так…

Я правда не знал, как это описать. Это ошеломительное чувство, когда кто-то рядом с тобой умирает. Вот так, внезапно. Самоубийство. Как это страшно – у меня никто никогда не умирал, кроме аквариумных рыбок. Смерть – это что-то из другой оперы. Это показывают по ТВ, это какая-то жуткая стихия – вроде цунами, но вы видели цунами на Москве-реке? Смерть была там, в Маутхаузене, там ею дышало всё – дома, стены, таблички. Смерть не имела права приходить в мой класс за четыре месяца до выпускного! Анникова не имела права умирать! Они все не имеют права умирать! Ясна Пани, Киселёва, наша директриса! Алькатрас, Люк, Лея, Бладберри! Мой отец, Стас, Спирит!

– Но ты здесь точно ни при чём, – закончил я свою путаную речь.

– Ты не понимаешь, – Спирит выстраивал паутинные линии из крупиц соли на чёрной блестящей поверхности стола, – ты эгоист и даже никогда не пытался этого скрыть. Ты всегда был эгоистом, – он поднял на меня тёмно-серые глаза, и смотрели они жутко, – ты всегда был малолетним инфантилом.

– Что? А пошёл ты…

– Представь себе мир, где никого нет. Ни отца, ни меня… Никого. Ни родных, ни денег. Как бы ты жил в таком мире, а? Где некому о тебе позаботиться?

– Да пошёл ты, псих грёбаный! Ты совсем крышей поехал от своих заморочек!

Мне не хотелось его слушать, ненавижу, когда ещё и Спирит меня воспитывает. Я бросил вилку, она соскользнула с тарелки, грохнулась на пол – придёт женщина – и пошёл в прихожую. Спирит последовал за мной и молча улыбался, глядя, как я одеваюсь. Он наклонил голову к плечу и длинные волосы падали ему на грудь.

– Жизнь или шпильки, Макс? Я бы мог её спасти, а была бы она мне благодарна? С протезом, после химиотерапии – вся её привычная жизнь, которую она слепила из глянцевых страниц, пошла бы прахом. Всё то, чем она жила, оказалось бы за бортом. Нужно было бы начать жизнь сначала, поменять приоритеты, а это и здоровому человеку сложно, правда, Макс?

– Ты псих! – я ушёл из квартиры, думая, где бы и чем догнаться.

***

– Макс, ты какого опять… – отец оказался дома, а мой нетрезвый вид можно было разглядеть и без увеличительного стекла. – Ты… Ты…

– Нас отпустили, – я вдруг понял, что без шапки. Я её у Спирита оставил? – У нас девочка в классе жизнь самоубийством покончила.

– Ох, господи боже, – отец сжал виски руками. – Как же так… Опять одна из этих подружек Сенкина?

– Он Фрисман теперь, забыл? И нет, – я разделся, бросил сумку, выключил плеер. – Это Анникова. Помнишь её? Ты ей ещё добро дал на моё спаивание? У неё нашли рак, нужно было ногу ампутировать. Вот такие дела!

– Ох, боже, как нехорошо… – вид у отца был потрясённым, – неужели же нельзя было вылечить?

– Можно, – я прошёл на кухню, алкогольная дымка слегка развеивалась, хотелось либо есть, либо продолжать, – только вот жить бы ей пришлось без ноги!

– Вот дура-то! – отец прошёл за мной и сел за стол. Я принялся рыться в холодильнике. Печенка в сливочном соусе… Фу. Какой-то унылый салат с зелёным перцем… Нет, такое я не ем. Это что ещё за вообще? Мёдом пахнет, десерт, что ли, какой-то?

– Не ешь, это Светина маска для волос! – предупредил меня отец. – Ну надо же, а такой умной девочкой казалась, совсем взрослой уже была… И так глупо… Ну и что, что без ноги, вон, после войны многие возвращались, кто без одной, кто без двух, и вообще! И такую страну построили! А вы… Что за поколение? – он закрыл лицо руками.

– Ой, не начинай по десятому кругу «наши отцы были героями, мы все такие чудо-пионеры, а вы злобные инопланетные захватчики, а не наши дети!». Я это тысячу раз слышал, – я принялся интенсивнее потрошить холодильник, кое-как отрезая от всего подряд ломтики. Ветчина, сыр, рыба – неважно. – А девяностые нам американцы устроили, да-да. А вы нормальными были, все до единого. И сейчас тоже.

Ненавижу эти разговоры, да что за день такой сегодня, вся душа наизнанку!

– И конечно, – я взгромоздил всю собранную еду на одну тарелку и пошёл в сторону своей комнаты. Дёргалось что-то внутри, выедало до самого донышка. Чёртов февраль! – Ты у нас прямо образец нормы. Попросить другого мужика, чтобы он изнасиловал твоего сына, чтобы тот, видите ли, ориентацию сменил, это же, блядь, пиздец как нормально!

Вот и выговорился.

– Макс, не матерись… Что?!

Я уже закрыл дверь и сел прямо рядом с дверью. Не было сил пройти последний десяток метров до стола, поставить тарелку, включить комп, нормально поесть… Выпить – я ведь храню выпивку у себя в комнате, «мой мини-бар», так я его называю – чемоданчик с кодовым замком, простеньким таким… Никаких сил…

– Макс, ты что имел в виду? Ты к чему это сейчас сказал? – мой отец сопровождал свои слова ударами в дверь. – Максим, я сейчас парней вызову, они тебе дверь выставят, нахер, если ты голос не подашь!

– А то ты не знаешь!

Я сидел у двери, держал в руках оливку, фаршированную анчоусом, и никак не мог её съесть.

– Я про интернат и про твоего дорогого друга, Павлюка Григория Николаевича! А он тебе отчитался?! Сказал, что справился?! Поздравляю, батя, ты лох, тебя наебали!

О господи, сколько я носил этот случай в себе и уже пережил, перетерпел, чтобы не вспоминать, как будто не было момента, когда взрослый мужик прижимал меня к стене, а я… А вот именно, что я?

– Макс, Макс, ты что несёшь? Ты о чём? Гришка пообещал присмотреть за тобой, дурь выбить… Он – что?! Макс, дверь открой!

Я отодвинул тарелку, отдвинулся сам и щёлкнул замком, так и не встав с пола. День сегодня пасмурный, шторы я не отдёрнул, в комнате царил полумрак.

– Макс, – отец стоял в дверном проёме, я смотрел на него снизу вверх, – Макс, рассказывай.

И я рассказал. Спокойно, без истерик, упираясь взглядом в эту несчастную оливку.

– Макс, ты… – отец присел рядом, – ты ему поверил? Да я бы ни в жизни…

Вид у него был совершенно потрясённым.

– Я его убью! В землю, нахер, живьём закопаю, с директором вместе за компанию. Совсем мозгами поплыл Гришка, видать, не прошёл ему даром тот энцефалит… Ты не сиди на полу, ну, чего ты, вставай… поешь, полежи спокойно. Может тебе врача вызвать, пусть укол сделает, и поспишь?

– Не надо, нормально всё со мной, – мне, блин, уже семнадцать, хватит с меня уколов, я умею держать себя в руках, – лучше скажи, чтобы суп нормальный сварили, там, я не знаю, куриный, что ли, а то дома из еды – одна печёнка, кто её вообще притащил?

Я всё-таки поднял себя с пола и взял блюдо с закусками.

– И утку по-пекински закажи и салат этот, как его… Из жареной картошки.

– Макс, вот честно, ну как ты ему поверил? Почему мне сразу не позвонил?

– А договор?

– Макс, вот ты в кого у меня такой дурак, а? – отец прислонился к косяку. – Когда, наконец, повзрослеешь? Надо понимать, где серьёзно, где настоящая беда, опасность, а ты… Господи, однажды ты нарвёшься.

И, вздохнув, добавил:

– Я, блядь, нахуй, его прямо там, возле интерната, закопаю, и яму он у меня сам будет рыть, урод!

Я сел за стол и долго не мог собраться с мыслями. Что за день такой? «Пятница, 13» отдыхает. Надо же, а Павлюк-то по собственному почину действовал. Ну, Царство ему теперь Небесное, точнее, вертел в жопу и кипящая «Олейна» вместо смазки. Вот Стас-то обрадуется!

Включив комп, я обомлел. Полпервого? Всего-то? А сколько случилось, как будто целые сутки прошли. Анникова… Анникова…

Господи, поверить не могу, что её теперь нет. Как будто взяли фото и вырезали оттуда человека – теперь дыра. Она больше не придёт с опозданием в класс, заявив: «Такие пробки… Накупили всякие придурки драндулетов и теперь они ломаются, мешая нормальным людям», не будет громко хвастать новыми шмотками, не будет ехидно спрашивать: «Макс, а ты был..?» Не схватит меня в клубе за рукав, обдавая волной духов – резкий запах, совсем ей не идёт – и не зашипит в ухо: «Только попробуй сказать, что мы одноклассники! Я им сказала, что в МГУ учусь!» Не будет делать доклады по архитектуре европейских городов – она часто делала такие доклады, уж бог знает, почему, вроде она на юрфак собиралась… Или на журфак?

Я достал из «мини-бара» водку. По-русски, не чокаясь. Нужно музыку найти… А она вообще кроме клубного дэнса что-нибудь слушала? Да, кстати, как ни странно, я знаю. Ей нравились Мадонна и группа «Сплин».

И лампа не горит,

И врут календари,

И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори...

Мне почему-то казалось важным вспомнить про неё всё-всё. Я нашёл в компе наши фотки с Нового года – вот тут она в длинном синем платье, это в нём она хотела быть похороненной?

...Любой обманчив звук,

Страшнее – тишина,

Когда в разгар веселья падает из рук бокал вина...

А теперь этого человека нет. Просто – нет одного человека. Всё. Её комната – что там Спирит говорил? Все вещи станут ненужными. Никогда не закончится блеск от «Мэйбеллин», засохнет и раскрошится тушь от «Макс Фактор», тетрадка с Эйфелевой башней, которую она сдала на проверку, так и останется наполовину исписанной...

...Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда...

Сегодня я думал о ней больше, чем за все полтора года, что её знаю, думал как о человеке, а не о дуре, которая меня раздражает, которая, с подачи отца, пыталась «вернуть меня на правильную дорожку» и исполнить свою мечту об удачном браке. О человеке, который чего-то хотел, о чём-то мечтал, к чему-то стремился. А теперь ничего, вообще ничего нет.

Вырезать.

Сохранить изображение в буфере обмена? Нет.

***

– Опоздал я, ты представляешь? – сообщил мне отец, когда я гонял в бульоне звёздочки моркови. – Витёк к нему сначала домой сунулся, а там никого. Ну, он в интернат, глянуть на расклад да покараулить его до темноты. А там все на ушах стоят. Удавился он, сука, ночью.

– А? – я оторвался от супа. К третьей порции аппетит немного поутих. – В смысле?

– Да вот так. Из петли его достали уже холодненького.

– О боже мой! – я представил себе эту картину. Да что за эпидемия суицида-то такая?

– Племяш его, что с ним живёт, утром нашёл, так он теперь «ни бэ, ни мэ, ни кукареку». Говорит, мол, спать ложился – тот сам с собой бухал, проснулся – он уже висит. Пацана – в больницу, падаль – в морг. Как чуял, падла!

– Ага, – мне некстати вспомнился Стас, демонстрирующий, как именно получались такие завитки вокруг верёвки во время казни – его учитель труда научил, тот самый, для которого я тогда коньяк заказывал. – Как чуял.

– Ты ешь-ешь… О, а это, наверное, утка по-пекински и салаты, я не понял, про какой ты, ну и заказал несколько. Ну и… – он достал из холодильника бутылку, – помянем, что ли? Свете только не говори.

События на Дубровке – так же известные, как “Норд-Ост”, терракт 2002 года

“Пятница, 13-е” – рок-фестиваль, проводившийся с 2001 по 2005 год (в 2004 выпал на февраль)

Я надеюсь, что не задела ничьи религиозные чувства, я сама люблю группу ХИМ и Вилленьку тоже. А насчёт вырождения... Ну, Токио Хотель ещё не был известен широкой общественности.

Беби-готы (женский пол так же именовался херками) – нечто вроде предков эмо, “не настоящие готы” в глазах “тру-готов” типа Спирита, который позиционирует себя, как “вампаер-гот” (позиционирует!). Шапочка – “химка”

“Романс” – группа Сплин.

====== 38. Макс. День Святого Валентина – 2 ======

Было плохо. Очень. Тошнило и знобило, отчаянно хотелось пить, и пошевелиться не было никакой возможности. Где… Зачем… Почему…

Я на чём-то лежал. На чем-то гладком и мягком. В одних штанах… Ох, как же мерзко во рту! Где я?

Сознание утягивало в глубь темноты, где крутились красные всполохи и мельтешили зелёные пятна, но я чувствовал, что если не попью – умру, и попытался открыть глаза. Оооооо!

– Ммм…

– Очнулся, ханурик, – кто бы ни подавал там голос, ему явно было меня не жаль.

– Водички… – в желудке как-то подозрительно булькнуло. Такое ощущение, что я внутри протух.

– Сейчас будет тебе водичка, пьянь малолетняя!

Я повернул голову – под веками в переносицу прошёл разряд боли – и смутно различил Спирита.

– Ты чт… Что тут делаешь?

– Действительно, что я делаю в своём собственном доме в восемь часов утра? А ну-ка, перевернись!

Чего? Да я шевелиться не могу! Ау! Ох, мой желудок обернулся вокруг своей оси… Что вообще со мной происходит? Кожа дивана под щекой такая гладкая и приятная… Ааа!!!

– Твоюжбля! – из полудрёмы, куда начал погружаться мой измученный алкоголем мозг, меня вывел укол. В задницу. – Ты же…

– Это витамины. Прочистят твой засранный алкоголем организм.

– Больно! – вот, теперь к ржавым иглам в голове и холодным червям в животе прибавилось это. Почему меня все так ненавидят? Я шмыгнул носом.

– Будь моя воля – было бы больнее, – Спирит помог мне сесть. – Будь моя воля, я бы отобрал у тебя одежду и заставил пять дней жить на полу, а потом бы выпорол. Ну-ка, обопрись на меня и пошли в туалет.

Свет в туалете резанул по глазам. Я опустился на чёрную плитку пола и прислонился к бачку унитаза. Холодненький!

– Так, филателисты! Не разбредаемся! – под нос мне ткнулось что-то мокрое. Водичка? А почему запах такой мерзкий?

– Пей. Вода с нашатырём.

Вода никак не кончалась. Я пил её и пил, проливая на грудь, а Спирит поддерживал мою руку, потому что пальцы разжимались, и щипал, чтобы я не засыпал и не давился. В какой-то момент воды стало очень много, и я едва успел склониться над унитазом – она полилась обратно через рот и нос, раз, другой, третий, мутная, с какими-то крупинками – это зрелище вызывало ещё спазмы… Наконец я проблевался, умылся и выпил ещё воды – с какими-то таблетками. В это время я отчаянно пытался вспомнить, откуда я здесь, что вообще было… Ничего не помню. Последнее, кажется, как я сижу в какой-то комнате, где очень накурено и играет музыка, рядом на ковре спит девушка в сиреневом бюстгальтере, трусах, колготках и почему-то в зимних сапогах, а я, с каким-то отрешённым любопытством, черчу на её теле линии её же перламутрово-розовой помадой. Где я был? С кем я был?

Спирит принёс мне подушку и одеяло, и я смог заснуть, чувствуя, как в голове катаются и сталкиваются, с грохотом отскакивая от стенок черепа, тяжелые стальные шары.

Проснулся я когда уже было светло и чувствовал себя, мягко скажем, не очень, но получше, чем в прошлый раз. Спирита не было в комнате, но искать его не хотелось. Я лежал, смотрел в потолок и мне было мучительно больно и стыдно. И тоскливо – обычной февральской тоской, когда зима, кажется, никогда не кончится.

…Анникова никак не выходила у меня из головы. Я делал вид, что мне плевать, что меня это не касается, а сам не мог остановить в голове навязчивую карусель. Лишиться конечности… Ноги, руки – неважно. Потерять глаз. Не смертельно, но как после с этим жить? Я смотрел на себя в зеркало, пытаясь представить – вот я, Макс Веригин, семнадцати лет, такой сильный, такой красивый – и вдруг стану калекой. Уже не смогу бегать, прыгать, отжигать на танцполе, ловить на себе восхищённые взгляды. Кто захочет трахаться с калекой? Извращенец какой-нибудь только. Как бы я жил, лишившись всего этого? Уговаривать себя, что люди живут и даже бывают счастливы, не помогало. Да, я видел – есть люди, которые продолжают жить, даже спортсмены такие есть. Но мне это казалось чем-то таким – хорошей миной при плохой игре, напускной весёлостью, встречей а-ля «Кому за…» с распеванием хитов сорокалетней давности, слабым чаем и домашней выпечкой. Я же…

И я просыпался по ночам, разглядывая своё тело и выдыхая от облегчения – со мной всё в порядке! Я по-прежнему здоров, красив, сексуален! Мне не нужны костыли или протезы, или ещё что похуже. А Анникова – она ушла, потому что есть одна правда. Её скрывают, говоря, что все люди индивидуальны и уникальны, что каждая жизнь – это чудо и бла-бла-бла… Но правда в том, что любят красивых. Сильных. Богатых. Это только в детской сказке принц выбирает замызганную чумичку, а принцесса – Иванушку-дурачка. На самом деле всё наоборот. Принцу достаётся принцесса, а дурачку – чумичка. Таково положение дел. Выгляди я, как чмо, кому бы я был нужен? Слился бы с толпой толстых или прыщавых педиков, что в клубах тихарятся по углам, подкарауливая кого-нибудь достаточно пьяного, чтобы не сразу их послал. Сидели бы на мне так хорошо мои шмотки, будь у меня кривые ноги или горб? Нет, конечно. Мне повезло. Повезло с генетикой – я унаследовал высокий рост матери, в меру маскулинное телосложение, тонкие черты лица, отсутствие всяких мерзких болячек. Мой отец богатый человек, я могу позволить себе следить за собой, правильно питаться, хорошо одеваться. Я – вершина пищевой цепи. И если бы болезнь или травма лишили меня этого, я… Я не знаю. Мысль о самоубийстве пугала – а если ТАМ вообще ничего? Но жить, допустим, без ноги – к чему такая жизнь? Чего бы ты ни добился, всё равно, ты всегда будешь калекой. Будешь вызывать не восторг и желание, а жалость и сочувствие.

Поэтому, что бы там ни говорил Спирит, я в чём-то понимал Анникову. Больше всего меня пугало то, что это случилось так внезапно. «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» – вспоминалось мне. Настя была… Ну, как сказать… Не тем человеком, который должен умереть. Понятное дело, что и в моём возрасте люди умирают. Но как можно поверить, что цветущая, амбициозная девушка, строящая на жизнь обширные планы, любившая жизнь во всех её проявлениях, мертва? Я иногда ненавидел Спирита за то, что он нам это сказал. Лучше бы я не знал, лучше бы думал, что она уехала куда-то.

Мысли кружились бестолково, как обрывки пакетов на ветру. Я думал о физруке. Отец сказал, что тот повесился. Но почему-то я был уверен, что его убил Стас. Вот мне так казалось – и всё. Отец не рассказал мне подробностей, просто сообщил – нашли в петле. Обычное дело. И всё же… И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы Стас его убил. Меня до сих пор передёргивало, когда я вспоминал физрука, и в душе поднималось что-то едкое от того, что я, по сути, ничего сам не мог с ним сделать. Возможно, именно ещё и поэтому я никому об этом, даже Спириту, толком не рассказывал. Потому что ощущение собственной беспомощности отвратительно. Иногда я представлял себе, что беру пистолет и стреляю в него, но знал, что не в состоянии убить или покалечить человека. Наверное, потому что я слабак. Я часто слышал в свой адрес, что я – не совсем мужчина, потому что настоящий мужчина должен уметь с оружием в руках защитить свою Родину, детей и женщину. Но я плохо представляю себя роли такого вот защитника. То есть, думаю, в минуту опасности, если у меня будет нож или пистолет, сработает инстинкт, но вот так взять и убить… Но я совсем не против, если кто-то сделает это за меня. Павлюк был мразью, и я рад, что он умер. Тем более, если не сам.

Нестерпимо захотелось есть, но я отлично знал, что, стоит чему-нибудь попасть в желудок, как меня опять вывернет. Вместо этого я, пошатываясь, встал и пошёл на кухню за водичкой, а потом на поиски Спирита. Тот сидел у себя в комнате в позе лотоса, заткнув уши плеером, и что-то рисовал в большом блокноте.

– О, – он вытащил наушники, – кто очнулся! Как тебе планета Земля?

– Плоооохо, – я придерживался за стенку, – качается.

– Топай в душ. С тобой рядом находиться противно!

Это верно. Чувствовал я себя, мягко говоря… Несвежим. Судя по моим ощущениям, я провёл больше суток, не снимая одежды, не говоря уже о том, что во время похмелья я весь покрываюсь холодным потом. К тому же, горячий душ – отличное средство вернуть себя к жизни.

Зеркало в ванной, благодаря своей подсветке в стиле «гримёрка суперзвезды», отразило совершенно опухшего, всклокоченного, с разбитой губой меня. Ничего себе погулял на день всех влюблённых… А какое сейчас вообще число? И где меня таскало?

Уж действительно, только и помню, что стены с обоями.

От горячей воды мне, отчего-то, стало хуже, но я терпел, зная, что это на пользу, и активно растирал себя жёсткой мочалкой. Спину щиплет… Чёрт, царапины! Кто это меня так? Точнее, кого это я так? Чёрт, точно, кажется, трахался – что-то такое всплывает в памяти, какая-то кровать, застеленная, кстати, свет и шум за дверью, я и ещё кто-то… Кто? Господи, да я даже не уверен, парень это был или девушка! Хоть бы хватило ума предохраняться, хоть бы хватило… Надо будет анализы сдать. Зачем я столько пил?

Мочалка выпала из рук и я сел под горячие струи, обхватив колени руками.

…Я вернулся домой после скалодрома. Мы решили разнообразить наш паркур городским альпинизмом, и я всё пытался овладеть приёмом прыжка и повисания на перекладине. Получалось не очень – я цеплялся, висел и падал, в отличие от Спирита, который повисал да ещё и подтягивался. Впрочем, Спирит легче меня – вон, Алькатрас даже и не пытается свой вес на руках удержать. Но, в общем и целом, я был доволен тренировкой. Всё-таки зима здорово ограничивает возможности, особенно когда тебе семнадцать и носиться по всяким там ледяным горкам и штурмовать сугробы как-то уже не с руки. В прихожей я заметил чужую верхнюю одежду и тут же решил немедленно скрыться в комнате. Однако план провалился. Меня застукали во время партизанской вылазки за едой на кухню.

– Максим, пожалуйста, пойди нормально сядь с нами за стол, давай поедим, поговорим, как взрослые люди.

Начало меня насторожило. Когда отец говорит таким тоном да ещё и использует словосочетания типа «поговорим, как взрослые люди», я понимаю, что ждёт меня горячий секс с моими мозгами. Но спорить – себе дороже, потому что иначе – несколько дней тупой ссоры. Вздохнув, я поплёлся в гостиную.

Там уже сидела Светлана и какие-то неизвестные лица, которые мне сразу не понравились. Было в них что-то от докторов, что-то – от инспекторов по делам несовершеннолетних и что-то от свидетелей Иеговы. Есть такие люди, которые улыбаются одними губами. Приличные костюмы, унылые стрижки, у мужчины – коричневый галстук в широкую белую полоску, у женщины – очки в золотистой оправе и длинные «жемчужные» бусы – мода, опоздавшая лет так на десять. Не нравится мне всё это.

– Как прошёл твой день, Максим? – проворковала Светлана.

– Нормально, – я накладывал себе в тарелку еду. Может запечённый палтус улучшит положение.

– Что делал сегодня?

– Ничего. Сначала в школу ходил, потом в кафе, потом к Спириту зашёл, потом на скалодром ездили… – я чувствовал, что эти двое тщательно вслушиваются в мои слова. Просто видел, как они их собирают – как куры зёрна выклёвывают, только что головами не кивают. – А что?

– Познакомься, Максим, это Михаил Сергеевич и Галина Фёдоровна. Они хорошие специалисты в области семейной психологии.

Полосатый галстук и Жемчужные бусы синхронно улыбнулись. Ну, точно, свидетели Иеговы.

– Очень интересно. Ну, я пошёл? – с этой братией у меня разговор короткий.

– Макс!.. – начал отец.

– Анатолий Александрович, – голос у Полосатого галстука был добрый-предобрый, таким голосом только пылесосы продавать, – я думаю, нам всем надо проявить терпение и понимание. Максим утомлён – может нам стоит прийти в другой раз? Или лучше вы приедете?

Ну да, конечно. Нет, с этим надо разобраться здесь и сейчас.

– Окей, я остаюсь. Какого хрена вам от меня надо? Учтите, я имею полное представление о психологии и вы мне всякую ерунду можете даже не начинать рассказывать. И в семейную расстановку я не верю. И в Бога тоже не верю! – ох, чует моё сердце, как говорил один персонаж из детских детективов. Ну почему в такие минуты со мной нет Спирита? Я только и могу, что хамить и огрызаться.