Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 48 страниц)

– Так, Дёма, метнись к Рэю, пора сворачивать праздник.

Спохватился я вовремя – через пять минут пришла дежурная и начала возникать, что мы совсем страх потеряли – второй час, как-никак. Ну и чего, завтра всё равно воскресенье. Я посмотрел, чтобы никто нигде не шлялся, и вдруг вспомнил, что забыл в зале пару банок из– под «джин-тоника». Надо их убрать, а то возникать начнут. Если на улице валяется, так ещё ладно, а в помещении – это уже совсем борзота через край. Обойдя зал, я наткнулся на целую кучу банок, бутылок (даже из-под «шампуня», и когда успели!) и ещё кучу всякого мусора, включая эти самые валентинки. Ну, мусор – без меня, ещё я за всеми не убирался!

Снова зазвучала гитара, я обернулся.

Дождь за окном надоел давным давно,

И увидеть блики солнца мне не суждено…

Рэй сидел на огромной колонке, светомузыка уже погасла, я видел его в свете, который падал из-за кулис, и на них тень – Банни.

Бесконечна пытка тишиной,

Тишина смеётся над тобой,

Застывает время на стене,

У часов печали стрелок нет…

Рэй играл медленно, словно вспоминая песню по кусочкам.

Ночь за ночью, день за днём один,

Сам себе слуга и господин,

А года уходят в никуда,

Так течёт в подземный мир,

В подземный мир

Вода…

Мда, тут даже моего понимания хватает – песня явно не дискотечная, да и вообще очень невесёлая. Чего это он? Я завязал пакет с банками-бутылками и подошёл поближе.

Боль, только боль

До конца честна с тобой,

И она бывает сладкой

Но всё чаще – злой…

Банни вышла из-за кулис, прошла по сцене и спрыгнула рядом со мной, забрала пакет.

– Вовчик просил его не возвращаться до двух. Слушай, поговори с ним, он какой-то странный!

– Открыла Америку через форточку, он всегда странный!

– Нет, он какой-то сильно странный. Мне кажется, у него что-то случилось.

Бесконечна пытка тишиной,

Тишина смеётся над тобой…

– Слушай, я пойду, хорошо? Что-то я устала очень, дебильный день дебильного Валентина. Видел, как Игорь лип к этой чувырле? Вот дебил, а всегда был таким нормальным. А, все они одинаковые! – она махнула рукой куда-то в сторону очередного криво висящего сердечка. – Кроме тебя.

– Ладно, выкинь только эту хрень, чтобы сильно не палиться.

Я залез на сцену и подождал, пока Рэй доиграет. Кажется, сто лет пришлось ждать. Как он их на слух подбирает, эти песни? Уму непостижимо!

– Сколько времени?

– Без двадцати. Слушай, что это за музыка такая похоронная? Ты такого раньше не играл.

– А я раньше не знал. Это группа «Ария». Макс её слушал, дал послушать мне. Крутая музыка, я у них уже почти все баллады научился играть, ну, там ещё кое-что, «Улицу роз», там. Скоро и «Игру с огнём» подберу. Или вот, послушай:

В серебристый сон

Ты бы с ним ушёл.

По дороге вечных звёзд,

Над простором строгих гор.

Ты бы перед ним

На колени встал,

Не стыдясь ни слов, ни слёз,

Кто любил, тот и распял...

– Знаешь, про что эта песня?

– Э… Про любовь?

Ну, все песни либо про любовь, либо блатные обычно (либо блатные про любовь).

– Про Понтия Пилата, – Рэй смотрел куда-то в темноту и гладил гитару. Я вдруг заметил вещь, которой у него раньше точно не было – довольно широкое серебряное кольцо на мизинце. – Того самого, из «Мастера и Маргариты», ну, ты читал. Я хотел написать об этом в сочинении, а потом решил, что она не поймёт, начнёт всякую хуиту нести, как обычно.

– А… Ну…

Понятно, «она» – училка русского и литературы. Но вообще права Банни – что-то с Рэем не так. Я прямо всей кожей чувствую.

– Откуда у тебя эта штука? – я ткнул пальцем в кольцо, чтобы избежать разговора про Понтия Пилата, любовь, Макса и прочие неприятные темы.

– А, это мне передали позавчера.

Точно, к Рэю кто-то приезжал, а я совсем забегался и как-то этот факт упустил.

– Его носила моя мать. Когда она умерла, его носила её мать, моя бабушка. Теперь она умерла и его ношу я, только оно мне на мизинец и налезает. Я его тебе не отдам.

– Да нахуй сдалось!

«Не отдам», надо же… Захотел бы я, отдал бы, как миленький!

– В смысле, у тебя бабушка умерла?!

– Ну, да. Завтра поеду на похороны, потом вернусь.

Ну, дела! Вот бля, партизан херов, и молчит. Впрочем, чему удивляться – Рэй всегда молчит. Надо, наверно, сказать ему что-то, типа, утешительное.

– Она давно должна была умереть, – Рэй повернулся ко мне, – она болела, ей было плохо. Она уже совсем никакая была и не узнавала меня иногда. Приходишь к ней, а она разговаривает с невидимками. И пахло от неё так... А ты должен сидеть и всё это терпеть, потому что она – твоя бабушка.

– Ну… И чего теперь?

– Ничего. Мне уже семнадцать. У меня есть двоюродная тётка, но она не в Москве живёт. Мне останется квартира, «двушка». Вернусь туда после интерната и выброшу весь тот вонючий хлам, которым она забита. Мне всю жизнь запрещали гостей водить, теперь буду приглашать, кого захочу. Вовчика, тебя, Макса… Он придёт, хоть он и мажор. А ты придёшь?

– Конечно.

Я сел рядом на колонку. Какой долгий день... Давно так не выматывался. Какой долгий месяц – февраль. И в голове какая-то муть («джин-тоник» херов!), и хочется нести всякую чушь…

– Слушай, всегда хотел спросить, почему ты со мной общаешься? Вот именно со мной?

– Ну, как… – Рэй задел самую тоненькую струну и наклонил голову, прислушиваясь. – Ты никогда не сомневаешься в том, что делаешь. Я тоже так хотел всегда и, наконец, научился.

Я прищурился и принюхался – он не пьян? Вроде нет.

– Ладно, давай сворачиваться. Надеюсь, этот придурок там уже натрахался. Прикинь, мы поспорили, что он за один вечер троих на секс разведёт! А третьей эта, как её, Инга из девятого должна быть, а Банни сказала, что та точно ему не даст, потому что у неё «женские дни», – мы поморщились одновременно. – Пойти к нему – пойдёт, коньяк выпьет, шоколад сожрёт, а дать – не даст.

– Так ему и надо! Ладно, пошли давай.

Я закрыл зал и пошёл к себе в комнату, но перед дверью столкнулся с Игорем – тот так лыбился, что я сразу осознал весь смысл выражения «светится, как новогодняя ёлка». Ещё немного – и он, как в старых дурацких фильмах, начнёт петь и танцевать с веником вместо тросточки.

– Анька тебе дала?

– Фу, что ты… Да как ты… – он аж покраснел.

– Что, даже потрогать не дала?

– Да пошёл ты, придурок! Фу, что ты такое мерзкое пил? Кошмарный запах!

– Зато ты, – я принюхался, – пил шампанское! И, сука, бутылку там бросил! В жопу бы тебе её засунуть за такое!

– Да пошёл ты! – Игорь упал на кровать прямо на покрывало и потянулся. – Мы танцевали. И целовались! И пошёл ты к чёрту, если тебе это не нравится! Я её люблю!

– Ага-ага, – меня уже вырубало и слушать его восторги не было никаких сил. – Если что, у Вовчика презиков полно, спрашивай у него.

Его бухтенье на тему «да как я могу такое говорить, и вообще – я гад бесчувственный» я уже слышал сквозь сон.

А проснулся я с вполне определённой мыслью. Варя себе на кухне под привычными неодобрительными взглядами кофе (завтрак я благополучно проспал), я уже знал, какая в ближайшем будущем передо мной стоит глобальная задача. Самая глобальная из всех.

Я должен встретить Макса снова. Не когда-нибудь потом, в необозримом будущем, а вот в этом году. Когда Макс закончит школу и уедет в эту свою драгоценную Англию, найти его будет сложновато, поэтому надо провернуть это дело до конца учебного года. Лучше всего – в мае. План рисовался в самых общих чертах и требовал проработки. Где я буду его искать? Я, как дурак, отказался взять у него номер и адрес (права Банни, все влюблённые – дебилы и никакой святой Валентин, если он вообще существовал, им не поможет), но я знаю, где он учится. Надо будет допросить Игоря. Надо будет раздобыть хоть какие-то карты Москвы, потому что родной город я вообще не знаю (ну, а хули, в детстве я толком никуда не ездил и вообще мало на что внимание обращал, а про потом и говорить нечего). Нужно будет выбить из «дирика» освобождение дней на десять. Мне, конечно, нужны деньги. Дома меня не будут рады видеть, но это глубоко их проблемы. Пусть только попробуют не пустить. Дверь, нафиг, выбью! Я там прописан.

Ещё на краю сознания мелькала мысль о том, что у Рэя есть квартира и, конечно, он даст мне ключи, если что. Ещё у меня есть шокер и мобильник, хорошо бы раздобыть к нему зарядку. Я поспрашивал окружающих, у кого-то нашлась вроде подходящая, но она постоянно отходила и толком зарядить не получилось. Нахуя мне мобильник – не знаю, но всё-таки. В общем, обдумать и сделать надо было много.

И я думал и планировал, и перечёркивал планы, и планировал заново. Макс был моей целью, всё остальное не имело значения. Иногда я думал – а ему-то я нафига? Он, может, будет совсем не рад меня видеть. Но потом просто махал рукой. Я должен, должен его увидеть, иначе я свихнусь. Зря он тогда говорил, я не могу его заменить никем – ни Игорем, ни Вовчиком. Мне просто больно жить с мыслью, что я его больше никогда не увижу. Я совершенно не знал, что ему скажу и что у нас будет. Неважно. Я должен его увидеть.

Февраль тянулся и тянулся. Азаев свалил, никакие его родственники ко мне не приёбывались. Директор стал появляться реже, выглядел он хреново. Когда я пришёл и сказал, что мне в мае нужно будет десять свободных дней, он ответил, что я могу катиться к чёрту прямо сейчас. Походу, он забухал.

Физру у нас так никто и не вёл. Всё расписание перекрутили и теперь в спортзал загоняли по несколько классов. Иногда меня или ещё кого из одиннадцатикласников просили провести у них типа урок. Психологиня заполняла журнал, а я заставлял их отжиматься и подтягиваться – нихуя не умеют, слабаки.

Таракан пообещал, что я могу с первого мая и до самых экзаменов шляться, где хочу, если двадцать третьего, когда припрётся очередная комиссия, всё будет тихо-спокойно. У меня были кое-какие идеи, но я отложил их – свобода в мае мне дороже.

О своих планах я никому особо не говорил. Впрочем, Игорю всё было похуй, у него уже началась весна. Скажи я ему, что вот на днях собираюсь истребить всё человечество, он бы только головой покивал. Вовчик жаловался, что Рэй чуть ли не в обнимку с гитарой спит. Вернувшись с похорон, Рэй заявил, что знает, чем займётся в жизни. Он станет рок-музыкантом. Ну, охуеть, какие все вокруг богемные! Один – писатель, другой – музыкант, третий – спортсмен, теперь ещё Банни остаётся стать балериной или собраться на какую-нибудь тухлую «Фабрику звёзд». Один я, как дебил.

В связи со своим решением Рэй чётко и далеко послал нашу медсестру, которая в очередной раз собиралась в профилактике вшивости оставить у нас на башке несколько миллиметров волос. Подумав, я присоединился к нему – Максу, насколько я помню, короткие волосы не особо нравились. Нет, я, конечно, не собираюсь отращивать патлы, как у его чокнутого друга, но сверкать своими шрамами на скальпе тоже не хочу. Надо выглядеть цивильно и говорить тоже. Меньше мата, больше длинных слов.

Февраль (наконец-то) подошёл к концу. Весна теперь видна была отчётливо – солнце светило по-другому, снег там, где он особенно запачкался, подтаивал. Я продолжал жить, как раньше, и ничего не менялось – всё та же унылая столовка, всё те же уроки, всё тот же спортзал (туда откуда-то привезли старую боксёрскую грушу, набитую песком, который слегка просыпался, если по ней как следует врезать, и теперь с собой я таскал бинты – обычные, медицинские, в медпункте взял, чтобы руки заматывать, и веник с совком), фонарь за окном, когда я просыпался посреди ночи и смотрел в потолок. Как и всегда, в это время на меня порой находило – прямо в голове темнело, так хотелось на кого-нибудь броситься и забить до смерти, но, блин, особого повода никто не давал, даже придурок Танкист, меня видя, прятался. Но я даже особо не оглядывался. Я ждал мая, дня, когда выйду за ворота и отправлюсь искать Макса.

Но человек предполагает, а потом всё идёт не так и нахуй. Настал март, снег превратился в грязь. Игорь цвёл, как та черёмуха у забора, – Анька дала от ворот поворот своему парню из армии. Он даже в нашу компанию пробовал её затаскивать, но она у нас не приживалась – из-за непробиваемой уверенности, что она королева, а мы все быдло, и как это «её» Игорь (её! Нормально, да? С хуя ли он её?) дружит с таким сборищем недалёких гопников. Особенно бесила манера начать трепаться про что-нибудь непонятное (обычно про какие-то книжки) и всем давать понять, что это не для наших мозгов. Ладно, я молчал, мне похуй, Вовчик в принципе считал, что все бабы дуры, Рэй смотрел куда-то в свой мир, а вот с Банни они постоянно цапались, причём на ровном месте. Если Аня говорила «собака», Банни отвечала «кошка». Твою мать, с Максом и трети таких проблем не было, к тому же, Максу и двинуть можно было для профилактики, а этой… Короче, пиздец.

Я выходил на улицу, чувствуя, как пахнет тающим снегом, и считал дни до мая. Зря.

Тридцатого марта в обед меня позвали к телефону. Я велел сберечь свои котлеты с рисом под страхом побоев и репрессий и потащился в кабинет директора, на ходу обдумывая, какого хрена происходит. Единственной логичной мыслью была идея, что кто-то, может даже все, из моей семьи внезапно померли (после того, как Рэй вернулся с похорон, я часто об этом думал) и я теперь круглый сирота.

В кабинете у директора всё было по-прежнему, только какой-то лекарственный мерзкий запах появился. Я взял трубку.

– Алло.

– Привет, Стас, это я.

И как бы телефон ни коверкал голос, я его узнал – и голос, и интонации, и даже, ну, не знаю, дыхание, наверно.

– Макс? А… Привет! – у меня аж язык отнялся, как от наркоза. – А… А ты что это вдруг?

– Да я это… Ну, слушай, у тебя же первого апреля день рождения?

– Ну, это… э… – у меня не только язык, у меня мозги отнялись! – Ну, вроде да.

– Слу-ушай, – там что-то зашуршало, как будто Макс говорил лёжа и перевернулся с живота на спину, – а как насчёт… Ну, знаешь... Если я к тебе приеду?

– Эээ... Сюда? – да я сегодня бью рекорды собственной тупости! Нет, бля, в Гондурас!

– Ну, да, знаешь… Утром… Чтобы, ну…

Кхм, почему-то мне кажется, что в этом разговоре я не один такой дебил?

– Ты бы хотел, там, поехать куда-нибудь, в центр, там, ещё куда?

– Конечно, – я вдруг почувствовал, что на ногах не стою, и ухватился за стол. – Конечно, приезжай! А… когда?

– Ну, наверное, первого утром, часов в десять-одиннадцать, ничего?

– Конечно, конечно, – у меня кружилась голова и дрожал голос, да что это такое! – Приезжай.

– Ну… Хорошо, тогда…до встречи?

– До встречи.

Что мне там втирал «дирик» и что я говорил ему, я не помню. Мне казалось, что май настал прямо сейчас, что солнце светит сразу во все окна, что все цветы и деревья цветут одновременно, небо ярко-синее, а воробьи вместо чириканья запели соловьями (не слышал никогда соловьёв, но вот эти звуки, которые были в моей голове, наверное похожи). Мир был прекрасен, столовая прекрасна и котлеты были самыми вкусными из всего, что я ел в своей жизни.

– Что, дядя в Америке оставил тебе миллион долларов в наследство? – спросил Игорь.

Вид у меня, видимо, был на редкость странный. Мне захотелось побыть одному, просто пережить это – такую радость, совершенно ни на что не похожую, такого никогда, никогда, никогда ещё не было! Просто два слова и мир стал прекрасным. «Он приедет».

– Да ну тебя… Прикинь, Макс позвонил! Макс! Сказал, что приедет ко мне на день рождения! Мы поедем в город!

– Круто, конечно, хотя чего это вдруг он…

Он приедет! Ко мне!

– Блин, Стас, ты такой радостный, мне аж противно! Совершенно незачем так улыбаться!

Краем сознания я вспомнил, что он в очередной раз поссорился со своей Аней и белый свет ему не мил теперь. Ещё до он страшно ебал мне мозги на тему того, какой он несчастный и никто его не любит. Но сейчас, в этом прекрасном солнечном и тёплом мире разве кто-то может быть несчастным?!

– Да что б ты понимал!

Я подошёл к окну. Оттуда открывался восхитительный пейзаж: куча грязного снега с окурками, пара голых кустов, переломанные полынные будылья и дальше – совершенно невероятная живописная серая стена с потрясающей колючей проволокой наверху. Почему я никогда не видел, как этот мир прекрасен?

– Да ладно, можно подумать, он навсегда тебя отсюда забирает!

Нет, можешь не стараться, ничего не испортит мне настроение в этот чудный мартовский денёк. Я сел на кровать – какая она мягкая и удобная, Игорь сел напротив – его кровать не скрипит, она поёт, как гитара у Рэя!

– Нашёл, чему радоваться! Если бы кто-нибудь знал, как это тяжело – любить! Я…

– Ох, пиздуй и помирись уже с ней. Вы регулярно ссоритесь и потом ты мне тут устраиваешь, сил никаких нет слушать! Блин, она себе цену набивает, а ты ведёшься, как дурак! Можно подумать, ты самый несчастный в мире человек и, кроме тебя,

ни у кого никаких проблем нет.

– Да что б ты понимал!

– Э, это я первый сказал! Всё, хватит ныть. Жизнь прекрасна!

Я достал шкатулочку с кольцом. Оно переливалось в лучах солнца, которое светило только мне.

– И зачем оно тебе, всё равно ведь не носишь… – привычно затянул песню Игорь. Он всё ещё надеялся выманить у меня шкатулку. Ага, щас!

– Я его не себе купил, – зелёный камень вспыхивал и пускал по комнате разноцветные солнечные зайчики, – а в подарок.

– И кому?

– Ну, и кто из нас тупой? – я осторожно убрал кольцо в шкатулочку. – Максу, конечно, кому же ещё.

Мысль о том, что уже послезавтра я буду держать его за руку, была просто невыносимой. Нет, серьёзно! Никогда ещё так себя не чувствовал.

– Твою же мать, – Игорь посмотрел на меня как-то странно. – Ты это серьёзно?

– Нет, я анекдоты рассказываю. Конечно серьёзно.

– Твою мать! – да сегодня день Святого Уменьшителя Словарного Запаса! – Да я это… Короче… Я пойду…

– Да пиздуй уже мириться со своей Анькой!

Я лёг на кровать, закидывая ноги на спинку. Кровать Игоря снова зазвучала, как гитара, дверь не хлопнула, а зазвенела колокольчиками, и я остался один на один со своим невозможным, невероятным, ни с чем не сравнимым счастьем.

Он приедет.

====== 43. Дольше века длится день ======

Кто ещё не видел https://vk.com/club85298491?w=wall-85298491_223%2Fall

Пусть дольше века длится день,

А упадёт ночная сень –

К любви в объятия приди

И не умри, нет-нет, усни.

Вкушай плоды, цветы срывай –

На целый день нам отдан рай,

А на закате мы уйдём.

Куда? Неважно, но вдвоём,

И звёздный мост укажет путь.

Пока о горестях забудь!

Да, это крылья. Ну, надень!

Пусть дольше века длится день.

Стихотворение, написанное Максимом Анатольевичем Веригиным во время рейса Москва – Нью-Йорк

Я проснулся без будильника, без какого-либо напоминания, просто проснулся в кошмарную рань, когда ещё все дрыхли и за окном была темень. Проснулся, лежал и думал – сегодня он приедет. Приедет сам, сюда, ко мне. Сам, сам. Сам захотел. Ко мне.

Игорь спал, закопавшись в одеяло, свернувшись чуть ли не в морской узел от холода. Не так давно я неудачно хлопнул окном и стекло в одном месте отошло от рамы. Я накрыл Игоря своим одеялом и начал разминаться – тело страшно затекало после сна. Чёрт, чуть потеплеет – переберусь, нахер, на пол, а то так и сколиоз себе заработать недолго.

Игорь не просыпался, ну и хорошо. Он последние сутки был каким-то странным – всё смотрел куда-то через меня, отвечал с третьего раза, пришёл вчера вообще после отбоя, я его ни в душе не видел, ни даже на ужине. Совсем крышей поехал.

Сидеть на месте не получалось, да и что за радость? Я смотрел в окно – оно уже перестало покрываться льдом и теперь казалось чёрным, с желтоватым фонарным пятном. Я попытался разглядеть себя. Вот серьёзно, о чём я никогда не думал, так это о своей внешности, а сейчас пришлось. Всю жизнь слышал, что я урод, особенно когда постарше стал. Тогда мне башку разбили, так рожу так перекосило, что я, когда зубы чистил и брился, особо на себя старался не глядеть, хорошо, отпустило потом, только улыбка кривая осталась, ну да мне в рекламе «Колгейта» не сниматься. Но Макс, Макс говорил… Максу я вроде нравился.

Я потёр щёку. Надо побриться. Вот интересно, какого хрена мне чуть ли не с четырнадцати приходится бриться, да почти каждый день (а пропустишь пару раз, так мигом бородой зарастаешь, как викинг с картинки в учебнике истории), а вот Игорь с Рэем такой хернёй не страдают? Макс, помню, как-то сказал, что Игорь – еврей, может, поэтому? Да хрен его знает. Одно хорошо – Вовчик с нормальными станками, кремом, лосьоном и прочей хренотенью, иначе я бы давно облез, каждый день так шкуру шкрябать.

Макс, кстати, тоже редко брился и волос у него на теле почти не было. Как сейчас помню – кожа гладкая, такая чуть смугловатая… А, у него вроде в предках какие-то были азиаты, и тоже нихрена не росло ни на лице, нигде, хотя он почти на полгода старше меня…

Кстати, о предках: интересно, мы с отцом Макса пересечёмся? Помню, он на меня как-то странно смотрел – вряд ли его бы порадовало, что мы с Максом… Да и похуй.

Я давно уже понял, что кто бы что ни думал о нас с Максом, он это мнение пускай при себе оставит, иначе я его ему в глотку вобью до самой жопы.

Мысли как-то перескакивали с одного на другое. Я вспоминал, что Макс рассказывал про свою семью – он вроде без матери рос, кажется, она уехала – в США или в Израиль? Нет, в Израиль уезжали родственники Игоря. А сам Макс почему-то собирался в Англию, вроде он там учился когда-то. Ну да, он же рассказывал, как его прятали за городом, а потом сразу отправили в Англию. Странно, но вот когда такое слышишь, вспоминаешь, что Макс действительно из очень богатой семьи. А у меня мать – продавщица, отчим – водитель автобуса и сестра, которая и дома-то почти не бывала, всё в больницах. Я и не знал, что один человек может столько всем болеть и не помирать. Я-то в жизни ничем не болел, ну, может, пару раз, когда ухитрялся совсем несъедобной дряни нажраться, да когда пить учился, отходняк был страшный, и один раз кариес был (сложно найти что-то более мерзкое, чем бормашина), и то на молочном зубе. Мне военком так и сказал – вам, мол, молодой человек, в десант дорога, в наше время такое железное здоровье – большая редкость. Одно плохо – если порежусь, кровь потом идёт, хрен остановишь.

Сидеть на одном месте становилось невыносимо. Я покосился на Игоря – тот вроде уже развязался, зато одно из одеял натянул на голову. На его тумбочке лежала тетрадь – одна из тех, в которых он пишет. Я видел, как блестит зацепленная колпачком за обложку ручка в свете фонаря. Осторожно взяв тетрадку, я подошёл к окну и открыл её на первой странице. И что там наш будущий Пушкин или Достоевский пишет?

«Я никому сюда лезть не разрешал, а особенно тебе, Комнин!»

Вот ведь хер на палочке! За такое ему полагается склеить листы или ещё что-нибудь, но не сегодня. Взяв ручку и встав так, чтобы свет фонаря попадал на первый лист, я нацарапал «А я никогда не спрашивал» и пролистал дальше. Походу, это был художественный текст – я рассмотрел дефисы, которые ставят вроде перед прямой речью. И два имени. Алексей и Мария. Сколько я ни вспоминал, никого с такими именами не вспомнил. Наверно, Игорь их придумал. Рука уже потянулась написать пару слов из трёх букв, но потом, подумав, я закрыл тетрадку и положил обратно. В конце концов…

Мне сегодня семнадцать лет.

Семнадцать. Я крутил эту мысль в голове и так и эдак. Мне сегодня семнадцать. Не восемнадцать, конечно, и всё-таки… Всё-таки…

Мне вспомнился день, когда я провожал Макса. Как я считал секунды до его отъезда и мечтал, чтобы в последний момент всё сорвалось. А сейчас наоборот – я смотрел в окно, пытаясь уловить хоть небольшое просветление неба, и минуты еле ползли.

А если он не сможет? А если не приедет? Мало ли, что может случиться… Или он передумает...

Сидеть в тёмной комнате уже не было никаких сил и смысла, и я вышел.

В коридорах ещё темно, только аварийные лампы светили кое-где, было тихо. До подъёма ещё где-то час. Я спать не хотел совершенно. Однажды я стал выяснять, сколько могу не спать. Прошли сутки, потом ещё часов двенадцать, а потом меня начало… Не то, чтобы глючить, а я как «на измене» был. То вокруг все врагами казались. То я как-то своё тело отдельно от себя ощущал. То вообще переставал понимать, что вокруг происходит, всё незнакомым становилось. Я до койки дополз и тут же отрубился, и больше нахрен мне не сдались такие эксперименты.

– Ты… Ты чего это тут бродишь, а?

Я оглянулся. А, дежурная училка, историю преподаёт до девятого класса. Ну, не самая плохая баба, с загонами немного, а как без этого? Как там её, Ирина… Или Арина Семёновна?

– Просто так.

Ну, точно, Арина Семёновна.

– Ага, я так и поверю. Смотри, КОмнин…

– КомнИн! – ненавижу, когда мою фамилию произносят неправильно, не так, как я сам решил.

Арина Семёновна поморщилась. Надо же, какая она маленькая – мне и до плеча не доходит – и старая. Волосы такие редкие, что можно череп увидеть, на них – уйма железных заколочек.

– Придумал же себе… Я твою мать отлично помню, она сказала – КОмнин.

– Ну, это она пусть хоть Комнина, хоть Милипиздриченко, а я – КомнИн.

Мне надоел этот разговор. Щас на кухне как раз начинается работа, можно прийти туда, сварить кофе и слопать пару бутербродов.

– Зря ты так. Мать у тебя одна, мать надо любить! Намучаешься ты в жизни с таким характером. А я, если что, скажу, что тебя здесь видела, непременно скажу. Не побоюсь!

– Да хоть сто раз! – меня больше занимали бутерброды, чем угрозы старушки. К тому же – что я? Ничего плохого не делаю. Да, и такое тоже иногда бывает.

Я прошёл через жилое крыло. Здесь, на третьем этаже, спальни старшеклассников. На втором – общие спальни. На первом никого никогда не селят, типа, чтобы в окна не вылезали. Ага, кому это когда мешало – только самым тупым и слабым.

Я думал о Максе, не мог не думать. Как я всё это время жил без него? Сейчас, в день, когда он должен приехать, каждая секунда была долгой и невыносимой. Как в карцере. Как будто каждую секунду меня кололи иглой в одно и то же место, чем дольше, тем больней, и иголку нагревали. Только было больно не телу. А там, внутри, душе.

«Душа болит, а сердце плачет, а путь земной ещё пылит…» – вспомнилась дурацкая песня. Я, когда её впервые услышал, долго не догонял, что или кто это – «пылит». Мне казалось, что «пылит» – это что-то типа такого пустынного хрена на верблюде, в чалме и с кривой саблей, который пёхает исключительно по бездорожью. Может быть, охотник или кладоискатель. Ненавижу непонятные тексты! В третьем классе меня загнали проходить какой-то тест. Дали листок со стихотворным отрывком и попросили рассказать, что там описано. Ну, я и объяснил – это война фантастическая. Какие-то мохнатые монстры прутся. Им навстречу летит такая фигня, может, маленький самолётик или космический кораблик. Как в «Звёздных войнах». На нём установлены какие-то гранатомёты или миномёты и прожектор, чтобы наводить на цель. Управляет им военный вроде прапорщика. Что-то типа того. После этого я слышал, как эта комиссия советовала тогдашней моей «классухе» отправить меня в класс для дебилов. Потому что я умственно отсталый и нуждаюсь в дополнительном обследовании. Вот уроды! Правда, никто с этим заморачиваться не стал. А стихи были такие:

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая;

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, в красном кушаке.

Хренов Пушкин!

Я всё утро искал пятый угол. Выпил кофе, проглотил пару бутербродов. Умылся, побрился, дважды почистил зубы. Целых пять минут думал, что мне надеть. Белая рубашка безобразно мне мала, чёрную я где-то «посеял», синяя… Хм, Макс раз сто говорил, что ненавидит их. Взял одну из футболок, что Вовчик привёз с каникул, и джинсы.

На уроки я забил, впрочем, никто и не докапывался.

Меня, конечно, поздравили. Игорь, кося глазами, подарил понтовую металлическую ручку в футлярчике с прозрачной крышкой. Вовчик подарил набор для бритья – какой-то охуенный станок, не одноразовый, на специальной держалке, и крем для бритья, лосьон после бритья, и в тюбике – нечто под названием «скраб». В первый раз такое вижу – этим надо умываться перед бритьём. Я этот самый «скраб» рассматривал с подозрением, но написано было «фор мэн». Ладно, скраб так скраб. У Макса уйма была всего, про что обычные мужики в жизни не слышали, и, если я собираюсь быть с ним, быть таким человеком, с которым он будет общаться в обычной жизни, а не только в этом вонючем интернате, надо отучаться от привычки пользоваться одним куском мыла для всего.

Банни подарила заколку для галстука. Я аж прифигел. Вещь была не новая, никаких дурацких шкатулочек в виде бархатных сердечек, но очень дорогая. Золотая, с зелёными камнями. Я едва коснулся – сразу понял, что она редкая, дорогая и ценная.

– Это моего отца. Отобрала у него. Пусть только вякнет! Эта вещь принадлежит мне, я давно хотела подарить её тебе.

Я понял, кто это – он. Тот самый отчим Банни. Я когда-то пообещал ей, что убью его. Такие обещания надо держать.

Рэй сказал, что хотел подарить мне альбом с фотографиями. Когда он в последний раз уезжал отсюда (по каким-то делам, связанным с квартирой), то отдал в фотосалон фотки с нашими рожами, которые были у него и у Банни, где их должны были откопировать и собрать в специальный альбом с надписью. И прислать почтой. Но чего-то не срослось то ли в ателье, то ли на почте, и будет мой подарок только завтра. Ну, завтра так завтра.

Ещё я получил маленькую бутылочку ужасного коньяка (даже этикетка кривая, нет, это я пить не буду), бутылочку коньяка получше, два дешёвых набора для бритья, зажигалку и ручки-тетрадки-носки-конфеты от родного, будь он неладен, интерната. Ну, наборы для бритья всегда пригодятся – кому-нибудь выдать, чтобы знали мою доброту, и дешёвый коньяк кому-нибудь придётся впору. А конфеты пускай Банни жрёт.

– Слушай, просеки, чего это Игорь в последние два дня от меня шарахается?

– Ага, и правда… Чего-то он тебя боится. Тьфу, грильяж!

– Чего-то он поздно спохватился, – я пожал плечами. Игоревские заморочки мне были по барабану.

Я ждал его. Моего Макса.

Все разошлись на уроки, меня тоже позвали, но я всех коротко послал. Я ждал. Это было так… Я никогда не ждал кого-то, вот в чём проблема. Можно было ждать каникул или поездки в город, или ещё чего-то в этом роде, но кого-то… Я понять не мог, в чём тут проблема. И сидел, сидел у окна, того самого, где весной сидел и смотрел, как останавливается чёрный джип и выходит ещё мне тогда совершенно чужой высокий парень с длинными, по плечи, подкрашенными зелёным волосами. Странно, вблизи я его с длинными так и не увидел. Помню, у него первое время была привычка дотрагиваться до головы, словно тянул руку к волосам, а их нет. Я тогда чисто машинально это заметил. А вообще, я как его увидел, так сразу решил, что он будет моим. Если прогнётся – замучаю сам. А он не прогнулся. Но он всё равно мой, я не знаю, как я это сделаю, сейчас или потом, но он будет моим, он будет со мной. Где ты, где ты, Макс?