Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 48 страниц)

Это была, кстати, его идея, так же, как набрать всякой обуви с высоким голенищем – сапог, берцев – и поставить, чтоб снизу казалось, что кто-то там есть. Получилось забавно. Ещё забавнее, когда там кого-то послали отпирать, а он башкой двинулся об унитаз. Ну ещё бы, не всем же быть такими сильными и ловкими, как Макс. «Упс, нехорошо вышло, – сказал Макс, когда услышал. – Но, блин, как же меня тут все достали, так и хочется сделать что-нибудь хорошее для человечества»!

Спирит привёз, оказывается, Максу какой-то диск с вирусом. И пока мы там отвлекали директора, Макс убил его комп. И выпивку из бара спиздил, засунув в пакет и на верёвке спустив из окна. Директор возвращается, а всё – как было, Макс на телефоне, типа, разговаривает. А когда Таракан влючит комп, тот через сутки звезданётся и всё, что там было, нахуй, удалится. Как это работает, Макс объяснить не смог, но это круто. И на него не подумают.

А выпивка у Таракана была ничего такая. Водка «Столичная», коньяк не палёный, опять же, вискарь, какой-то ликёр в двойной бутылке. Всё початое, конечно, вискаря так вообще – на два пальца. Но главное – принцип! Мы из-за этих ёбаных тварей без нашей шикарной выпивки тогда, на покере, остались!

Я поил его ночью тогда, «для тепла», а сам отказывался. И так мозги нихрена не слушаются, а если выпью… Чёрт знает, куда меня занесёт.

Я думал всё время на уроках, пытался понять. Глядел на Макса, на его профиль, на то, как он дрыхнет, опираясь на руку: рот приоткрыт, слюна впитывается в манжеты рубашки. Какой же он красивый! Красивый. Красивый... Странное слово. Странно употреблять его вот так. По отношению к человеку, к парню. Именно это, а не «симпатичный» или «смазливый», или «ничё такой». Красивый парень, вот так.

– Макс, проснись, ты слюнями всю тетрадку залил!

– Ты мне когда-нибудь выспаться дашь?

– В гробу выспишься!

Потом. Когда уедешь.

Мы в душе, дверь закрыта. Вода тёплая. Я, наверное, спускаю дневной запас угля за вечер, ну и похуй.

– …почему ты всегда отворачиваешься? Тебе что, на меня смотреть противно? Или стыдно?

Мы иногда меняемся – он меня, а не я его. Я не боюсь. То есть, вообще ни капельки! Во-первых, это не так-то просто – парня в задницу трахнуть, если кто не знал. Ты, реально, должен быть сильнее того, кого трахаешь. Либо избиваешь его до такой степени, чтоб не сопротивлялся. Поэтому у нас не так опускают, другой способ есть, а кому надо, так всегда есть те, кто жопу подставит. Нет, бывает такое, что выебут, не спрашивая, но это странное удовольствие. Тут тебе и кровь, и дерьмо, и разборки, потому что жопу у нас не зашьют, везти в больницу приходится, а там, чтоб не было проблем, Таракану приходится с самым дорогим расставаться. С баблом, то есть. А он потом злится и тогда все становятся бедными. К тому же, Макс – просто не такой. «Секс – это удовольствие, а не насилие. Удовольствие для двоих», – вот как он говорит. Не понимаю, ему-то какое удовольствие со мной?

– Ничего мне не стыдно, – я поворачиваюсь, смотрю на него. Вода попадает в глаза. – Я же страшный, нахуя тебе смотреть?

– Ты? – Макс, вроде, удивлён. Выходит из-под душа, вентиль с холодной водой завинчивает так, чтоб лился только кипяток. В других кабинках – тоже, чтобы пар пошёл. Мы вымылись уже, чистые оба. Макс достаёт здоровый такой тюбик – чёрный, с белой надписью «Мэн» на английском. Оказывается, есть такая штука, как мужской крем для тела. Макс жалуется, что у него, от нашей воды и этого дешёвого геля, кожа шелушится и облезает. Раньше он сам натирался у себя в комнате, теперь мы делаем это в душе, в тепле. Я натираю Макса, с удовольствием водя пальцами по мягкой, слегка влажной коже. Это – не тот крем, этот почти не пахнет, запах слабый-слабый, немножко похож на туалетную воду.

– С чего ты взял, что ты страшный?

– Да мне все говорят, что я урод, – спина у Макса сильная, прямая, на пояснице – ямочки.

– Ты моральный урод, а физически – совсем нет. У тебя шикарное тело, накачанное, чисто мужское такое. Да куча народа мечтает о таком! Для себя или рядом с собой.

– А рожа?

– Рожа – это болезнь такая! У тебя – лицо. Ну, то есть, оно не то, чтоб… Стас, перестань, я тебе не секс-машина, подожди до ночи! Я ведь только вымылся!

Я, с неохотой, убираю руки, растирая крем выше – по животу и груди.

– Так что там с моим лицом?

– Нууу… То есть, я бы не сказал, что оно у тебя симпатичное, как, допустим, у Ди Каприо или Орландо Блума, или ещё у кого-то в этом роде. Но не в этом дело!

– А в чём? – я прижался к нему, принюхался. Пахло этим самым кремом. Через два-три часа запах будет другим – таким, чисто его. Макс извернулся, стал ко мне лицом:

– Ну, знаешь… Когда я тебя в первый раз увидел, ты мне не понравился. Но я смотрел не глазами.

– А чем, ушами, что ли?

– Дурак! Я смотрел своим страхом. Ты был психом со странным взглядом, который у меня отжал кучу денег в первый же день в этом жутком месте.

– А теперь?

– А теперь я присмотрелся.

Горячая вода закончилась, пар перестал идти. Макс тщательно вытер меня, мы одевались и молчали. Я вспоминал о том, как в первый раз его увидел, как он смотрел на меня и не опускал взгляд.

– А твои глаза – просто удивительные. Я ни у кого не видел таких глаз.

– Все говорят, что это какое-то уродство.

– Они просто нихуя не понимают!

Была днюха Рэя и мы приподнесли ему гитару. Уж как он был доволен – это просто песня! Тут же в неё вцепился и начал играть. Прямо ожил. Не пил ничего толком, не ел – только играл.

– А ты, Макс, играть умеешь?

– Ага. Три блатных аккорда, – и Макс, взяв гитару, ударил по струнам и запел:

«Как у нашего Егора

Хуй торчит из-за забора.

Вот возьму сейчас топор

И пиздец тебе, Егор!

Опа! Опа! Зелёная ограда!

Девки выебли попа –

Так ему и надо»!

И прочие матерные частушки, и кто бы подумать мог!

– А вот вершина моего музыкального мастерства!

Макс поудобнее перехватил гитару, склонил голову и заиграл. Мелодия была какая-то знакомая, хотя я уверен – Рэй ничего такого никогда не играл, по МУЗ ТВ её не крутили, на дискотеках наших точно не ставили.

«Под небом голубым (кто–то фыркнул) есть город золотой

С прозрачными воротами и яркою звездой.

А в городе том сад, всё травы да цветы,

Гуляют там животные невиданной красы».

Голос у Макса потише, чем у Рэя, но я заслушался. И засмотрелся.

«Одно как жёлтый огнегривый лев,

Другое – вол, исполненный очей,

С ними золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый».

О чём это? Я не понял, просто смотрел, как он наклоняется к гитаре, улыбается. Так же, как в спортзале, только по-другому – так это красиво. И поёт, как будто, не песню, а о чём-то рассказывает, о чём-то, никому не понятном.

«А в небе голубом горит одна звезда.

Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда.

Кто любит, тот любим.

Кто светел, тот и свят, – у него, вдруг, голос дрогнул, но он вздохнул и продолжил:

Пускай ведёт звезда тебя

Дорогой в дивный сад.

Тебя там встретит огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей,

С ними золотой орёл небесный, – он поднял голову и посмотрел на меня:

Чей так светел взор незабываемый».

Нет, определённо, песня показалась мне знакомой даже. Что-то я такое где-то уже слышал, только не вспомню, где.

– Это чё, про голубых песня? – заржал кто-то. Ну да, только одно слово и услышали, дебилы.

– Нет. Это про рай. Про Новый Иерусалим, небесный город, в который такие, как мы, не попадаем.

А потом Рэй снова забрал гитару и играл какую-то хуйню про тюрьму – для пацанов и всякую хуйню про любовь – для девок, в которой, даже на мой слух и отсутствие вкуса, не было ни рифмы, ни смысла. Как тогда, давно, когда я сюда только приехал и Рэй таскался с гитарой в компании парней постарше, чтобы петь, а я, типа, с ним. Мы пили, ели, кто-то подпевал пьяными голосами:

«Дайте ходу пароходу,

Распустите паруса,

Дайте мальчику свободу

За красивые глаза».

– Вовч, за порядком смотри!

– Окей, так точно!

– Не так точно, а чтоб всё путём было. За старшего оставляю.

Я вышел в коридор, где было полутемно, только табличка «Вход» горела в конце. Макс стоял, прислонившись к стене, я видел его силуэт.

– Весёлый праздник, да? Рэй, вроде, доволен.

– Конечно, доволен! Ему похуй, что играть, он с самого процесса кайф ловит. Остальные тоже счастливы – жрачка, выпивка. Что ещё для счастья надо?

Отбой уже был, всех загнали по спальням. Только дежурные учителя иногда забегали сюда – посмотреть, не устроили ли празднующие старшеклассники погром.

– Пошли к тебе!

– Пошли.

– Чего загруженный такой?

– Ничего. «Город золотой» – одна из самых знаменитых песен в русском роке, это вообще… И всё, что могут сказать эти люди: «Это песня про голубых»? – Макс махнул рукой. – Знаешь, люди любят поговорить про то, что геи ненавидят и презирают обычных людей, но я вот сейчас их презираю, не как гей.

– Да уймись. Я, по жизни, их презираю – просто так.

Мы зашли к нему и Макс достал бутылку вискаря. И две…

– Чего? Ты совсем ёбнулся?

– Да ладно, прикольно же! – Макс разлил виски в две кукольные кружки размером, почти, как тот колпачок от пены, только с ручечками. Наверное, из игровой комнаты спёр. – Давай «безумное чаепитие» устроим!

– Какое, нахуй, чаепитие?

– Да, «Алису в Стране чудес» ты точно не читал! Ну давай, пожалуйста! Я их как увидел, так сразу захотел из них напиться!

– Ладно, хуй с тобой!

Мы сидели, пили виски из этих чашек, как дебилы. У Макса там ещё какая-то вкуснятина была припасена, мы её жрали. Вдвоём было лучше, чем там. Эти пусть радуются – я для них жратвы принёс, с дежурными учителями договорился.

– А мне понравилось, как ты пел. Я даже так не умею. Вообще никак не пою.

– Что, даже спьяну?

– В пьяном виде я либо буйный, либо очень тихий, но петь – никогда не пою.

– Мрак! А меня эту песню один нефор научил играть. Прикольный был парень, прикинь, путешествовал по России автостопом! Я его на Арбате подцепил, он неделю у Спирита жил. На первый взгляд – чмо помойное, но как отмылся и немного отъелся, так вполне годный парень оказался, и поебаться не дурак…

– Вот только не надо мне про своё пи… гомосяцкое прошлое рассказывать!

– Ну, а кто тебе, бля, ещё расскажет? Должен же у тебя какой-то опыт быть, хоть и в теории. Только не бей!

– Да ну тебя нах… – мне, от вискаря, стало тепло и спокойно, весело, язык развязался. Мы сидели, болтали, несли всякую чушь. Макс пил и пил, потом полез ко мне целоваться, потом снова предлагал «потрахаться уже по-нормальному, чё мы как восьмиклассники!», а я его отталкивал. Потом я ему загонял про то, о чём я думал последние дни:

– Никому нельзя знать, понимаешь, никому! Про что ты думаешь, чего ты хочешь, что делаешь! Они недостойны, слышишь меня! Да, бля, нахуй их всех! Ты, я – мы не они, понимаешь, о чём я? Нам нельзя… Нельзя, понимаешь, Макс! Ты меня слышишь, сволочь ты! Нихуя ты не сечёшь и знаешь, почему? – Я неловко поставил чашечку и она улетела под кровать, потом сгрёб его, прижал к себе, заглянул в его дурные, пьяные, сейчас совсем зелёные глаза. – Да потому, что ты мажор! Ты – ёбаный мажор! У тебя денег дохуя и ты думаешь, что так по жизни будет! А вот неет, хуюшки! Всё, что угодно, может случиться! Хуяк – в стране другой порядок! Хуяк – война! Хуяк – и нас завоевали инопланетяне! И знаешь, что важно? Важно всегда быть сильным, самым сильным. Потому что, иначе, тебя выебут, в грязь втопчут и там оставят. И никуда ты от этого не денешься – ни в Англию в свою, никуда. Жизнь – такая сука, Макс, такая блядь…

Кукольную кружечку я не нашёл и поэтому пил прямо из бутылки, а Макс себе всё наливал, правда, всё больше разливая. А потом ему приспичило петь и он сначала тоже изображал невидимую гитару:

«Наливай да пей,

Да за веру в людей,

За предательства яд,

И все пороки подряд.

За убийц и лжецов,

За отступивших творцов,

И за то, чтоб врагов

Мы узнавали в лицо»…

Песня была длинная, Макс в ней всё время путался. Потом, вообще, его подхватило, он вылез на улицу и начал орать на всю округу:

«Надо мною тишина,

Небо, полное дождя,

Дождь проходит сквозь меня,

Но боли больше нееет»…

– Дебил, а ну, обратно! – но Макс нихуя меня не слушал, погнал по карнизу в одной рубашке, а я за ним – вот, не дай бог, грохнется, да я же не переживу!

«И всё в бездну сорвалось,

Свободным стану яяяя!

От зла и от добраааа»!

И, нахуй, с козырька спрыгнул, а я за ним. Вот, бля, придурок, ёбанавт со стажем!

«Я свобоооден! Словно птица в небесах!

Я свобооооден!!! Я забыл, что значит страх»!

– Я заметил! – я ухватил его и сунул мордой в сугроб, пытаясь отрезвить. Ага, хуя там! Он опять вырвался и побежал, я за ним, сторож выбежал за нами, кто-то проснулся, окна позагорались, а Макс, хоть и в зюзю пьяный, ухитрялся ловко убегать, перепрыгивая через всё подряд, а я, тоже пьяный, должен был его ловить, да ещё и слушать его пение.

«Я свободен от любви,

От вражды и от молвы,

От предсказанной судьбы

И от земных оков»…

Но тут я, наконец-то, его поймал, опять искупал в сугробе. Ясен хуй, возвращаться пришлось через вход и ночного дежурного нахуй посылать, а потом этого придурка тащить в его комнату и кое-как спать укладывать. А он попросил меня не уходить. Но я, конечно, не мог остаться.

Ну, на утро хуёво было всем, а кому не было – тот завидовал. Вечеринка вышла знатная, кто-то немного подрался, кого-то выебали в туалете, игровую комнату засрали – как обычно, короче. Учителя потом, конечно, по мозгам поездили, но не сильно так, праздновать мы вправе, а дежурным мы налили немножко, чтоб не залупались. Народ с утра мутный сидел, блевать постоянно бегал. Я так ещё был ничего, а вот Макса колбасило не по-детски. Я только к обеду догнал, что он простыл. Ну, оно понятно, после того, как побегал и по сугробам повалялся!

– Свободен он! Как резинка на трусах! – материл я его в медпункте, пока ему температуру мерили и таблетки выдавали. Пришлось выяснять на кухне, кто из этих тупых дур варит варенье – и непременно чтобы малиновое. Обладатель серебряной гайки завалился ко мне и предложил банку калины на меду. Я-то хотел перстень Максу подарить, но сейчас важней было вылечить его, а то, если его сейчас в больницу увезут, это будет вообще не клёво. Это будет вообще…

Нам, ведь, чуть-чуть осталось.

Я кормил Макса этой дрянью, водил на каждой перемене пить горячий чай. И на второй день я пообещал, что завтра, если он, блядь, не выздоровеет, в целях профилактики он у меня съест луковицу целиком и горсть чеснока. И он выздоровел. Только тренироваться не ходил и носил чёрный свитер поверх рубашки – с такими длинными, узкими рукавами, которые натягивал до кончиков пальцев.

Игорь смотрел на меня, как на полностью ёбнутого, что было, в общем-то, справедливо. Я уже сам понимал, что меня унесло куда-то. Это – как когда мы в детстве с пацанами ходили в овраг кататься на горке. Сдвинулся немного – и всё, хуяк, летишь куда-то в самый низ и не затормозишь уже.

– Он же всё равно уедет, так какого хуя? – спросил меня Вовчик на тренировке.

– Пятнадцать… Шестнадцать.. В смысле? – я качал пресс, прижимая гантели к груди.

– Ну, он говорил, что в Англию… Ты же в Англию не собираешься?

– Нет, конечно. Чё пристал, не отвлекай…

Кубики пресса – не прыщи, сами не вылезут.

– Я это к тому, – продолжил Вовчик, когда мы закончили, – что он уедет, и ты ему нахуй не будешь нужен. Не, я всё понимаю – он молодец, что от директора тебя отмазал и всё такое. Но всё равно…

– Бля, не тупи, говори, как есть! – да, Макса нет и воды горячей – тоже. – Чего тебе неймётся?! По Танкисту заскучал?

– Да нет, нахуй Танкиста, я не про то. Я про то, что... – Вовчик стоял, колупал мыло. Потом махнул рукой. – А, знаешь, тебе видней. Тебе массаж сделать?

– Да не, не надо, я нормально.

– Да ладно, давай. Смотри, чего я с каникул притащил, – он показал мне какую-то круглую баночку, – отпаднейшая штука!

Ну, я согласился, почему бы и нет? Массаж я люблю. Поставить бы сюда кушеточку, как в медпункте… Нет, знаю я, что тут остальные будут на ней вытворять. Вот опять кого-то недавно опидорасили в душе, какого-то пацана из восьмого. Макс потом целый день нервный ходил.

– А когда он уезжает?

– Через двенадцать дней.

– А, ну скоро уже.

Бля, Вовчик, ну ты и сука! Обломал весь кайф.

Ночью я пришёл к Максу. Я всегда к нему прихожу, даже когда он болел. Не для этого, просто так. А сейчас – тем более.

– Чем от тебя так пахнет? – он всё принюхивался ко мне, когда мы лежали, притиснувшись друг к другу.

– Так, ничем… Кремом для массажа.

– Ооо, опять вы с Вовчиком развлекались? Вот послать бы мне тебя сейчас к Вовчику!

Руки у Макса сегодня прохладные, он прижимает их ко мне – греет.

– При чём здесь Вовчик?

– Да ни при чём! Мне его жалко, честно.

– Почему?

– Нипочему. Потому, что ты дурак. Осторожнее, ты меня придушишь сейчас!

А я держу его, прижимая к себе, и знаю, что не удержу.

Какая-то сука распускала слухи, что восьмиклассника (Егор Червяков его зовут, я бы удавился жить с такой фамилией! Ясен хуй, кличка ему – Червяк) оприходовал Макс. Тупость какая-то! Как будто в первый раз такое случается! Сам Червяк молчит, ни бэ ни мэ, ни кто, ни вправду ли что-то было вообще. Обычно, этим Евсеевы занимаются, ну и Азаевские иногда. Сам Азаев, наверное, и устроил, он, хоть у него и девка есть, любит это дело, особенно с пацанами помладше. В чём тут кайф, непонятно, хоть меня убей! Ну, ладно – Макс, он красивый и вообще весь такой охуенный. Ну, ладно – Вовчик, там, как бы, тоже всё на месте. Ну, или Рэй, хотя от Рэя ещё на младших классах все шарахались. Ну, ладно – Игорь, он у нас, типа, самый симпатичный, хоть и тощий. Но, блядь, в чём с малолетками прикол – этого я не понимаю. Особенно с теми, кто на девочку похож, это вообще какое-то извращение!

Но суть в том, что такое частенько случается. Не с моими, конечно. Кто у меня помощи просит (за деньги или «тип-топ»), тот спокойно живёт. Ну, а с этим Червяком у меня ничего общего, подходить он к моим не подходил, ну, и получил хуй в задницу или, уж не знаю, как там всё было, не до того – занят был. Может, вообще, он договорился с теми, а потом в отказ пошёл, есть такие падлы, что сексом платят. А потом залупаться начинают, но это девки, в основном. Но есть и пацаны – натуральные пидоры, ненавижу таких. А теперь, с какого-то хуя, все в сторону Макса показывают.

Мне бы напрячься, сообразить, что это не к добру. Просто так такой хуйни не бывает. Но я же, блядь, расслабился, как дебил последний, у меня же в душе весна пришла, цветёт картошка!

Ну, блядь, и дождался. Сидел в своей комнате, разбирал одежду в стирку. В дверь заколотили и заорали: «Комнин! Комнин!».

– Ну, хули, блядь? – я узнал голос Дёмина и ещё подумал, что на него, никак, прозрение накатило – решил извиниться и всё-таки отдать мне подзарядник.

– Там, короче, это… – Дёмин стоял, смотрел в пол, – там, короче, Азаев и ещё какие-то пацаны Вергилина или как там, ну, этого, который, типа, гомик, который всё с тобой тусует, в комнату затащили. В нашу спальню, а меня выперли. Сказали, ебать будут.

Я, наверное, поседел тогда.

Колодец. Колодец с ледяной водой. С головой. Страх.

====== 27. А потом он уехал – 2ч ======

Потом Дёмин рассказал, что я ему крикнул, чтоб он Вовчика с Игорем позвал. Ничего не помню. Вообще ничего, в голове всё загорелось красным, сердце застучало, я как чувствовать всё перестал, всё, кроме ужаса, паники, мерзкой, холодной тошноты. Успеть, только бы успеть!!!

Выбить дверь ногой очень просто, особенно если бьёшь двумя ногами с разбега! Не знал, что так умею.

Их было пятеро: Азаев, Масхадов и ещё трое мразей, не упомню, кто. Они все живы остались только потому, что сделать ничего не успели, видимо, сначала, как полагается, «поговорить» решили. А когда я вломился, они пытались привязать его за руки к спинке кровати.

Как я дрался и что делал, я тоже не помню. Ясно только видел – у Макса кровь по подбородку стекает и от этого хотелось бить, бить, рвать, раздирать в ошмётки, в кровавую кашу.

Они убежать пытались, один урод даже под кровать пополз, я его выдернул и головой в дверцу чьей-то тумбочки вписал так, что задвижка клок кожи стесала, кровь полилась на пол, мне на руки. Всё было мутно-красным, только Макс бледным, он сидел на полу, рубашка разорвана, на лице кровь, на руках кровь. Идите сюда, твари, мрази, ёбаные суки, дайте вас убить! Схватить за руку, просто без всякого – двумя руками, крутануть так, чтоб хрустнуло, чтоб завыл, чтоб больно было, чтоб знал, всю жизнь знал!

– Иииии!!! Аааа!!! Мы ниииичего не делали, пустииииии! – я свалил Азаева на пол, придавив ему коленом яйца так, что он визжал, как свинья. – Он сказал напугать просто, пусти, урод, сука, пустииииии!

– Кто – он? – мне зубами его рвать хотелось, грызть и выплёвывать.

– Таракан, сука… Аааа, блядь, ёбаный нахуй, боооольно! – кто-то пнул меня в бок, я даже не почувствовал толком. По роже, получай, тварь, ещё раз и ещё… Зубы свои с пола собирать будешь!

– Нахуя?!

– Не знаю!!! Не знаю, сказал… Пусти! – я вдавил ещё сильнее, у него рожа совсем перекосилась, слёзы потекли, сопли кровавые вперемешку со слюнями. Придушить бы тебя, тварь, схватить за глотку и сжимать, сжимать, сжимать и смотреть, как ты дёргаешься, сучишь ногами, выпучивая глаза и царапая линолеум. А потом ты сдохнешь. Как же хочется… Как же хочется это почувствовать – как человек в твоих руках становится падалью…

Краснота уходила, в ушах звенело. Я встал, повернувшись к Максу. Азаев валялся на полу, рядом Вовчик держал ещё одного. Куча каких-то людей стоят, смотрят, друг друга подталкивают, кивают на Макса, на меня… Какого хуя?

– Чё встали? Хуле надо?! – во рту была кровь, я опять себе щёку прикусил. Сплюнул. Размахнулся, со всей бури лупцанул по морде тому, которого Вовчик держал, только башка мотнулась. Пнул Азаева по печени. – Совсем оборзели, твари! Все слушаем и запоминаем: кто-то ещё раз рыпнется в мою сторону, в сторону моих друзей, вякнет, пискнет, просто подумает – вот так же валяться будет! А теперь, нахуй, свалили быстро, как вас не и было, и эту блядь, – я ещё раз пнул Азаева, – заберите с собой!

У Макса кровь на лице… По лицу били, твари, там всегда крови много. И, видать, за рубашку хватали, когда выдирался. И за руки, выворачивали, наверное, вон они как странно лежат… Ёбаные пидоры, как же они могли, его – за руки?!

– Макс, Макс, ты меня слышишь? Встать можешь?! – мне снова стало страшно.

Он кивнул, продолжая сидеть. Вовчик выпихивал из общей спальни любопытных, кто-то взвалил на себя Азаева, потащил. Кто-то, мимоходом, поднял валяющуюся тумбочку, кто-то наступил на выпавшую оттуда мыльницу – «кррак»...

– Давай, пошли отсюда… Пошли в медпункт. Эй, эй! У тебя голова кружится? По голове зацепили? – я попытался заглянуть ему в глаза, но он только мотнул головой.

– Н-нахуй медпункт… – наконец сказал он. – Мне в комнату… В комнату надо, я Спириту напишу, пусть он меня заберёт, похуй, п-п-похуй, уеду, ненавижу тут всё, всех, не могу больше, домой, я домой хочу!

– Всё-всё, расслабься, сейчас пойдём, – по ходу, он не соображал, что говорил, не смотрел на меня.

– Чё с ним? – удивился Вовчик, глядя, как Макс пытается подняться, и падает на ближайшую кровать, и снова поднимается. – Никогда по морде не получал, что ли?

– Заткнись, долбоёб! Плохо человеку, не видишь, что ли? – я поднял Макса, закинул его руку себе на плечо. – Вот так, держись, пойдём отсюда, нафиг…

В коридоре народ стоял, глазел. Макс шёл, спотыкаясь на каждом шагу. И молчал. Только вздрагивал и плечом дёргал. Я думал, он плакать начнёт. Не начал.

Медпункт на первом этаже, мы – на втором. Я посмотрел вниз – бля... У него и на ровном месте ноги заплетаются, он же по лестнице не спустится… А, похуй, пусть, что хотят, думают, сейчас мне было совсем всё равно.

– Держись, вот так… Да держись ты, не руки, а макароны! – я подхватил его под колени. И понёс по лестнице. Ну, он тяжелый, хоть и худее меня в два раза, там же сплошные мышцы… Я б его, наверное, так отсюда до города бы донёс, до его квартиры, докуда угодно.

– Ну-ка, блядь, поставь меня на место, ёбнулся, что ли?! – о, кто-то пришёл в себя. Макс завертелся, попытался вырваться. Фигушки!

– Я тебя поставлю, а ты наебнёшься с лестницы, тебя ноги не держат.

– Ты куда меня тащишь? – с лестницы мы спустились. На первом этаже холодно было, темно и тихо. Я посмотрел вверх – кто-то глядел оттуда, но вниз не спускался.

– Пошли, тебе в медпункт надо.

– Не надо мне в медпункт! – Макс снова дёрнулся и я поставил его на пол. – Мне надо в комнату… Позвонить, пусть меня Спирит заберёт, хватит с меня этого всего!

– Да-да, а сейчас пошли в медпункт. Тебе, вон, губу расквасили и мне тоже надо, – пока никто не видел, я взял его за руку и приобнял, потащив в сторону медпункта.

Медсестра Алла Евгеньевна пялилась на меня злобно, спросила, кто это его. «Неважно, кто… не я.» Ещё не хватало, чтоб он тут рассказывать начал. Сам разберусь с этими мразями, без сопливых. Макса вдруг пробило «на поржать», я аж напугался, вдруг он «того» совсем.

– Истерика, – равнодушно сказала Алла Евгеньевна, – как маленькая девочка, честное слово. Макс хихикнул:

– В-вас бы толпа х-хачей т-трахнуть собралась… посмот-трел бы я…

Алла Евгеньевна ничего не сказала, накапала в стаканчик валерьянки и дала ему выпить.

– Укол ему сделай, пусть поспит спокойно!

– Я н-не… Я не буду спать, я уеду прямо сейчас!

– Куда? Ночь на дворе, никого нет. Кто тебе документы отдаст? – медсестра хрумкнула ампулой, набрала шприц и теперь стучала по нему.

– Причём здесь документы? Вы что, не понимаете?! Я не могу так больше, о Господи, да плевал я на документы, на всё! Что Вы мне вколоть собираетесь?

– Не дёргайся! Вот, и держи теперь крепче.

Я пока мыл руки. Ничего такого, только кожу слегка содрал об чьи-то зубы или ещё обо что. И мысли в голове, как вода из крана, бежали-бежали, нихрена ничего обдумать не успевал, только одно засело прочно: «Макс не уедет». Никуда он сейчас не уедет.

Алла Евгеньевна предложила в медпункте переночевать, но Макс отказался. Тут в дверь заскреблись – ага, вот и уроды пришли перебинтовываться. Я ранку Максу и сам мог промыть, мне надо было, чтоб он успокоился, чтоб перестал дёргаться и смеяться так страшно, чтоб ночью не вздумал удрать.

Уродов побитых мы проигнорировали, Макс шёл, разминал себе запястья. Его в сон клонило, успокоительное нам тут сильное херачат. Ага, мне раньше часто кололи всякое, а потом я стал руку, ну, или там ягодицу напрягать и иголка гнулась – просто для прикола. Да и действовало на меня слабо.

В комнате он, первым делом, к своему смартхрену бросился – Спириту писать. Ага, хер, мне даже отбирать у него не пришлось. Интернет в нём закончился. У нас ещё телефон есть в кабинете директора и старый аппарат внизу, на вахте, там одно слово из трёх слышно. Я его еле уговорил лечь спать.

– Стас… они сказали, я сам виноват, не нужно пидорасом быть.

– Да всё, спи-спи, завтра разберёмся…

– Не могу так… Ну, что я всем сделал? Что?!

– Да спи уже…

Посидел с ним немного. От этого лекарства вырубает очень конкретно, человек не шевелится, не ворочается. Завтра ему будет трудно проснуться, полдня будет никакой.

А потом я пошёл разбираться.

То, что творилась какая-то гнилая хуйня, я просёк сразу. Насчёт «попугать» – тоже… Я тогда невменяемый был, как-то не сильно соображал, что там эта горилла визжит, а сейчас вспомнилось. А нахуя пугать, да ещё таким образом? Таракан сказал… Что-то я не помню, чтоб когда-то кого-то конкретно просили пресануть. Порядок навести – это одно, это нормально. Ну, отмудохать сильно борзых – это само собой. Но опускать…

За драку предъявлять будут вряд ли, у нас, если не поймали, то всё обходится. А вот хули Азаев нынче самый лучший директору друг? Тогда с ножиком, теперь Макс вот?

Сука, блядь, мне сейчас других дел нет, как с ними всеми разбираться. Но если Макс, и вправду, завтра уедет?.. Если уедет…

Если уедет, то я поубиваю их всех. По очереди. Просто, чтоб себе настроение поднять.

Сначала пошёл к медпункту и доебался там до одного, зелёнкой измазанного. Он ныл, сопли пускал, на Азаева всё валил. Типа, он сказал, что Макс изнасиловал пацана, тот Азаеву пожаловался, и Макса за это надо наказать. Наказать, ага.

– А пацан тот чё?

– А ничё, приходит такой, ну и ну…

– Ну, и чё?

– Ну, а мы чё? Ну, такие, короче, пошли…

Пошли они, блядь!

С Червяком, по сути, было всё понятно. Можно было разъяснить ему и сейчас, но я хотел, чтоб Макс видел, поэтому оставил на завтра. Пусть порадуется.

– Вот такая вот хуйня, – сообщил я Игорю, ложась спать.

– Да уж! Свалит Макс сейчас и облом ему с Англией, – согласился Игорь, – так что, пусть терпит. Забыл, что у нас здесь не курорт?

– Да, а ведь реально… В Англию-то он не поедет…

У меня какая-то мысль в голове крутилась, но додумать не получалось, меня вырубало страшно.

Я понял её утром, проснувшись за пять минут до звонка будильника. И подорвался сразу же, даже не разминаясь, кое-как напялив на себя одежду, и тут же рванул к Максу, даже, кажется, сбив кого-то по пути.

Макс спал, засунув руки под подушку, на меня никакого внимания не обращал. Я собирался разбудить его сразу, но почему-то затормозил. Просто стоял и разглядывал как что-то, что боишься спугнуть или нарушить – вроде как, когда необычная птица из леса залетит или выходишь после дождя, а всё в таких мелких-мелких капельках. Макс во сне тихий был такой, рот слегка приоткрыт, ресницы склеились – плакал, что ли? Вот чёрт!

Идею стянуть с него одеяло и сбросить с кровати я тут же похерил.

– Макс, Макс, вставай!

Просыпаться он не хотел, вчерашнее успокоительное давало о себе знать. Зато завернулся в одеяло наглухо.

– Стас, отъебись, дай умереть спокойно!

– Не дам, – я принялся его разворачивать, – вставай давай, подъём уже!

– Блядь, ну ты Маугли!

– Почему Маугли?

– Потому что кого угодно достанешь! – Макс сел на кровати, накинув одеяло на плечи и разминая лицо руками. Я заметил синяк у него на локте от укола. – Чего ты припёрся?

– Вставай давай!

– Нахуй, Стас, нахуй! Я сейчас ещё посплю а потом позвоню Спириту, пусть он меня заберёт.

– И хуй тебе, а не Англия твоя! Давай звони, обрадуй папашу.

– Чего?

– Того! – и я начал ему рассказывать, до чего додумался. О просьбе директора «напугать», о том, что его отец обещал «спонсорскую помощь» интернату (директору, то есть) за нужный результат…

– И тут, видно, у них зачесалось, потому что ещё чуть-чуть – и ты уедешь себе спокойно, – я говорил, смотря в стену, – и потом поедешь туда… Куда хочешь.

Об этом я тоже думал. Конечно. Это самое простое – Макс уедет сейчас, но ни в какую Англию не поедет, останется в России, в Москве. И я бы мог потом…