Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 48 страниц)

И его перекосило. Да так, что меня дрожь пробрала. Стас смотрел с такой ненавистью и отвращением, словно застал нас здесь за убийством или каннибализмом… Впрочем, последнее вряд ли бы его задело.

Улыбка – половинчатый оскал, горящие совершенно нездоровым светом грязно-белые глаза, широкие ладони, сжатые в кулаки – Стас был страшен.

– Развлекаетесь, педики? – выплюнул он. – Ты! – это Лене. – Ну-ка, колись, шалашовка, сколько взял?

Лена-Лёня как-то обречённо протянул ему надкушенную шоколадку и сигареты и Комнин продемонстрировал один из своих фокусов – пнул мальчика по кисти так, что всё вылетело. Меня затрясло от злобы, глядя, как Лена-Лёня схватился за руку и закусил губу от боли.

– Немного. Что, для своих скидка, а? – теперь он смотрел на меня.

– Какого чёрта ты лезешь? Вообще, какого хуя ты ко мне в комнату вваливаешься? Личное пространство, не слышал?

Стас, похоже, не слышал ни о личном пространстве, ни вообще. Его взгляд, всё больше напоминающий лазер, перебегал с полуголого Лены на меня. И останавливался на мне.

– Че за нафиг, – наконец начал он, – ты эту блядь в комнату водишь?

– А кого хочу, того и вожу, – я посмотрел Стасу в лицо. Ещё этот дебил-второгодник будет мне указывать, что делать. Ему, вообще-то, что? – Знаешь, ты вообще понимаешь, что этот интернат – не твоя собственность? А я перед тобой не отвечаю? А?

– Да ладно, – Стас прищурился. А я заводился всё сильнее. Нет, ну правда, ну он-то, вообще, кто – ко мне лезть?

– Ты, ёбаный псих! Король умственно отсталых! Мне вообще, вообще, вообще похуй, что ты там думаешь! Если ты вообще умеешь!

Меня понесло. Я злился из-за этой ситуации с мулатиком, меня достало унылое существование последних дней и Стас с его непрошибаемой самоуверенностью достал… Ух, как достал!

– Как же ты меня достал, придурок, – мы стояли друг напротив друга. Я уже ничего не видел. И про Лену-Лёню забыл, и про всё. – Ты, вообще, в курсе, что ты никто и звать тебя никак? –

Откуда-то сбоку раздался всхлип. Мулатик, по-прежнему держа себя за кисть, смотрел на нас с ужасом, тёмные глаза стали ещё больше.

– А ну, вали отсюда, прошмандовка, – голос у Стаса стал ещё ниже и словно придушенным, – и чтоб я тебя вообще больше нигде не видел!

Мальчик ещё раз всхлипнул, подхватил свою футболочку и попытался боком протиснуться мимо нас. Представляю, какими мы ему казались – два здоровенных озлобленных пацана, один дал шоколадку, другой отнял. «Я верну ему шоколадку», – мелькнуло в голове. И пропало, потому что Стас ногой выпихнул его из комнаты и закрыл дверь.

– Ебанутый, да?! – снова заорал я.

– А чё ты за него заступаешься, он тебе нравится? Может, ты не Люську, а его отсюда заберёшь?

– Слушай, вообще, не твоё дело, с кем я общаюсь и что я делаю!

– Нет уж, – Стас сделал шаг ко мне, – ты, ёптыть, со мной тусуешься!

– Я? С тобой? Да ты попутал, Комнин! Нахуй ты мне сдался, урод злобный, – я себя уже не сдерживал, – я тебе бабок дал? Дал! Всё, базара больше нету! Я тут сам выбираю, с кем я и как!

– Денег? Ах, ты мне денег дал? Ты, блядь, за кого меня держишь – за вот такую? – он кивнул на дверь.

– А чем ты лучше? – я уже не думал. Привычка хамить въелась в меня за последнее время плотно, а вот привычку держать ответ я не приобрёл. – Тем, что сильней его?

– Да, – коротко, без эмоций. – А может, ты теперь с ним будешь?

– Стас, отъебись нахуй!

– Нет, это ты отъебись от меня, – взгляд стал просто невыносимым, я уже не мог смотреть в его перекошенное лицо и, вместо этого, смотрел на сжатые в кулаки руки. Рукава синей рубашки были подвёрнуты и я видел напрягающиеся мышцы и выпирающие вены. – Ты, – повышая голос продолжал Комнин, – ты просто обычный дебильный мажор… Знаешь, кто бы ты был без папочкиных денег? Да вот такая же Леночка-блядь. И звали бы тебя Машей!

«Что я скажу, что мой сын – Машка?» – эхом прозвучало в голове…

И я ударил Стаса. Со всей силы, по лицу. Он не успел уклониться и кровь потекла по бледно-серой коже, пачкая светлые сухие губы. А этот маньяк… улыбнулся вдруг. Как обычно, углом рта, и я разглядел кровь у него между зубами. Это было последнее, что я видел отчётливо.

Резкий удар в солнечное сплетение выбил из меня воздух и способность думать связно. Раз – удар без замаха выносит мой блок, я врезаюсь в подоконник копчиком. Два – Стас получает пинок в пах и снова по лицу. Три – а потом мы уже на полу, я чувствую всё как-то кусками, вот я успеваю увернуться от кулака, вот локтем бью в шею, вот всё звенит в голове и, кажется, чья-то кровь… Широкое запястье у меня перед лицом, дышать трудно… Выворачиваюсь из захвата и, кажется, кусаю противника… А потом я снова на ногах и снова боль и желание выместить на этом самодовольном придурке злость, и глухое понимание, что ещё один такой удар – и я ослепну…

А потом был чей-то вопль. Просто вопль. А потом он превратился в слова:

– …осподибоже, они ведь поубивают друг друга! Комнин! Веригин!

Что… Что за херня… Ой, больно…

Однажды на стройке я неудачно прыгнул и скатился вниз по недостроенной лестнице. Вот и сейчас было как-то так. Свет был какой-то очень уж яркий, звуки – резкими. Себя я обнаружил сидящем на полу. А ёбаный сын сатаны и шлюхи Стас Комнин сидел сверху с разбитой рожей и подранной рубашкой. Кровь стекала по подбородку, впитывалась в выпростанную белую майку. По ходу, я ему поотдирал половину пуговиц, карман и погончик с рубахи.

В дверном проёме стояли какие-то люди. Какого им всем хрена от меня надо сегодня? Почему-то потянуло в сон.

– Взрослые мальчики, а подрались, как… Веригин, от тебя я такого не ожидала. К директору, быстро! Оба! Нет, сначала в медпункт!

Мне с пола вставать не хотелось, было так лениво… А вот Комнин, чтоб он сдох и на могилу к нему никто не пришёл, быстро вскочил. Размазал кровь по лицу рукавом – специально, не иначе, и даже помог подняться мне. Но перед этим – я заметил – посмотрел под ноги и быстро растоптал валяющиеся несколько сигарет и недоеденную шоколадку. Вот мудак!

В медпункте на нас наорали и измазали перекисью водорода. Ко мне сначала сунулись с зелёнкой, но я заявил, что у меня на неё аллергия. Стас просто злобно процедил: «Перекись»,

– и ему сунули вату и флакон. Кажется, его тут побаивались.

В мутноватом, с пятнами чайного цвета зеркале медпункта я себя не узнал. Кто этот мрачный парень с волосами, едва дотягивающими до сантиметра, с тенями под глазами, с ввалившимися щеками? С потрескавшимися и разбитыми губами, с распухшим носом? На мне рубашка тоже была порвана, но, как ни странно, крови вытекло немного и до майки она не дотекла. Я сидел на покрытой толстым полиэтиленом кушетке и смотрел, как Стас, возле раковины, смывает кровь с лица и шеи, пока мне обрабатывают ранки на лице, заглядывают в глаза и спрашивают, сколько пальцев я вижу. Сотрясение? Вряд ли. У меня было уже как-то раз, так что опознать я его могу. Просто дайте мне лечь и поспать…

Стас сидел, полуголый, напротив меня, ему тоже обрабатывали ранки, причём количество окровавленных тампончиков всё время росло. Он что, гемофилик? Но, вроде, нет. Я снова заметил у него на спине и плече слева два шрама – длинных и довольно свежих. От ножа? Откуда они на нём? Сволочь он! Они здесь все – сволочи. Домой, хочу домой. Октябрь уже закончился. Остаётся ноябрь. Полдекабря – и я дома. На Новый год мы со Спиритом уедем в Осло. Или в Париж. Или в Лондон. Или ещё в какое-нибудь цивилизованное и красивое место. А в следующем году, в это же самое время, я буду уже английским студентом. Maxim Verigin. И к чёрту это всё!

Потом мы, как-то, оказались у директора. На Стасе была всё та же майка со слегка замытыми пятнами крови и, кажется, сохла она прямо у меня на глазах.

– Вякнешь что-нибудь, почему подрались – я тебя, урода, прямо в лесочке упокою, – прошептал мне Комнин на ухо, когда мы шли к директору. Это слово – «упокою» – меня насмешило до истерики, и я ржал, как ненормальный, хотя больше всего мне хотелось убежать в свою комнату, залезть в шкаф и там расплакаться.

Так иногда было в детстве. Я боялся оставаться один. Дни были странные, тревожные. «Ты, Максим, посиди сегодня дома, не ходи в школу.» «Ты, Максик, у окна сильно не отсвечивайся.» Отец уходил, а я прятался. Забивался под одеяло, заваливаясь игрушками. Втискивался за диван. В шкаф. Там, вокруг, было темно и спокойно. А иногда ко мне приходил Спирит, тогда – просто Рома, и мы сидели с ним вдвоём, прижавшись друг к другу крепко-крепко, и я чувствовал его дыхание на своём лице. Мы до сих пор иногда так делаем. В шкаф, конечно, уже не влезем вдвоём, но просто так накрыться одеялом и лежать «в домике», натянув его, как полог, ногами… Тут даже не в сексе дело. Кто узнал бы, смеялся бы, конечно. Да пофиг мне, я раз уж решил, что я гей, то, наверное, имею право на чувства…

Вот у кого никаких чувств нет. Этот тупорылый садист сидит рядом. Мы оба смотрим на плешивого мужика с каким-то обвисшим лицом.

– Итак, из-за чего драка? – а, да, этот дебил просил меня не говорить, хотя, ему-то что…

– Не было никакой драки, Геннадий Валерьевич. Просто Макс показывал мне приёмы таэквондо и всё.

Ах ты, сволота, запомнил про таэквондо!

– Веригин?..

– Ну, – мой голос, по-прежнему, звучит неуверенно, – да… мы устроили этот, как его… спарринг… ну и увлеклись.

– Объяснительные пишите!

Объяснительные, мать твою. Сколько я их писал за свою жизнь. По поводу одежды, по поводу непристойного поведения (это когда меня из предыдущей, ещё более крутой гимназии выгоняли… ну, вернее, выгоняли не меня, а Спирита, я ушёл за компанию, потому что целовались мы, всё-таки, вдвоём, а то, что его семья не такая богатая, это несправедливо), а уж по поводу нахождения не в том месте, не в то время… Если бы я стал каким-нибудь великим человеком, то, продав все объяснительные с моей подписью, можно было бы сколотить нехилое такое состояние. Впрочем, похоже, Комнин пишет их ещё чаще. Я отсюда вижу, с какой скоростью лист покрывается его странным почерком. Он у него какой-то очень раздельный и очень примитивный, каждая буква лишь слегка обозначена. И, при этом, иногда встречаются росчерки на полстроки. А у меня почерк тоже раздельный, наверное, потому, что сначала я научился писать по-английски, но твёрдый, изящный, красивый… таким, во всяком случае, он мне самому кажется.

– Спарринг, – пробормотал директор, – мне эти ваши спарринги… Если я тебя, жертва аборта, смогу до конца учёбы в колонию отправить, то так напьюсь на радостях… Ты ведь ошибка природы, честное слово. Вы тут почти все – ошибки природы, балласт на теле общества. Что смотришь, – это уже мне, – а ты – довыпендриваешься. Знаю я вас, никчёмыши. Тебе, Комнин, весной семнадцать уже будет?

Чего? Ему что, ещё семнадцати нет?

– Ну и?

– А с малолетки сразу на взрослую – и вот твоя дальнейшая карьера. А за драки тебе каждый год добавлять будут, там тебе не здесь.

Стас только брови поднял и, когда директор отвернулся, показал ему фак. А я продолжал удивляться. Ему нет семнадцати? Но… Но я был уверен, что он уже совершеннолетний! Да ладно, ну, габариты, но… Но вот эта уверенность в себе? И то, что окружающие так беспрекословно его воспринимают? Хотя, будь ему восемнадцать, его же должны были в армию забрать, в десант, к примеру… Или он такой псих, что в армию с этим не берут?

Блин, какой десант, он, нафиг, младше меня! Мне семнадцать будет в этом декабре.

– А таких, как ты, – это опять мне, – будь моя воля, я бы медикаментозно лечил. Или электричеством.

Теперь уже я дождался, пока он отвернётся, и показал ему фак.

Директор ещё что-то говорил, и, кажется, не только он, а я сидел и думал, что мы тут сидим, и впрямь, как двое урок – коротко стриженные, в одинаковых брюках и майках, с разбитыми лицами, Стас ещё с этими следами на спине… Блин, только наколок не хватает, честное слово – таких синих или фиолетовых. Владимирский централ, ветер северный…

«Только для меня всё это – просто небольшой этап в жизни, а вот Стас так всю жизнь будет», – мстительно думал я. И наколют ему ещё какую-нибудь фиолетовую гадость. Купола, штук так пятнадцать.* Тигра оскаленного. Что там ещё для такого типа? Розу ветров, наверное, на груди. А у меня уже есть тату, ничего не значит, просто такая пикантная добавка к внешности. Нахер мне вся эта российская блатная романтика!

Если бы я попал на зону, мне было бы там хреново. Да уж, оптимистичные мысли это местечко вызывает, а тут ещё директор со своими рассуждениями о нашем печальном будущем. Слово «пидорас» вертелось у него на языке, но он благополучно держал его за зубами, отыгрываясь на Стасе. Ну, «придурок здоровенный» – это ещё как-то. Ну, «шизофреник недолеченный» – это тоже справедливо. Но вот фраза: «вот поэтому мать тебя и бросила и назад не заберёт», – тут меня передёрнуло.

Вот такого мне отец никогда, никогда, никогда не говорил. О том, что мать бросила меня, потому что я не такой. О том, что она не вернётся ко мне, потому что я гей. О том, что она могла бы вернуться, если я «исправлюсь».

Я не сразу понял, что про мать – это тоже Стасу.

Но всё заканчивается, закончилась и воспитательная работа, из кабинета мы вышли. Стас на меня демонстративно не глядел. Просто ушёл куда-то. Я пошёл к жилому крылу, спрятав руки в карманы. Кажется, нужно было зайти на склад, взять новую рубашку – да ладно, завтра, у меня ещё одна есть, мятая правда, как из задницы. Я её тоже тогда постирал и высушил на батарее. Положу на ночь под матрац.

Интересно, этот отморозок психованный открывал дверь в мою комнату ключом. Откуда у него ключ от моей комнаты? Блин, надо тумбочкой дверь подпирать, а то ведь вломится и прирежет меня, урод.

– Ты подрался со Стасом, – Игорь стоял возле моей двери. Он не спрашивал.

– И все уже знают, да?

– Событие. Все довольны, все счастливы. Ты молодец, зацепил его по роже.

– Чего? В смысле, молодец? Я ему рожу разбил! Он мне тоже, кстати…

– Ну, не сильно, для Комнина-то.

Я открыл комнату. Темно, холодно, тоскливо.

– Зайдёшь?

– А… – Игорь помялся, но потом, всё-таки, переступил порог.

– Такие вот дела, – я ходил по комнате. Вот поломанные сигареты и шоколадка. Капли крови… Бррр. Ободранный половик мы сбили к стене.

– Надо убрать эту кровь, а то в полночь какие-нибудь демоны явятся поинтересоваться судьбой своего родственника. Это Стаса кровь, – пояснил я Игорю, присевшему на кровать, туда, где, час назад, так же Лена-Лёня сидел.

– А, ну да… У Стаса кровь, если начинает идти, то фиг остановишь. Зато, почему-то, синяков почти не бывает и заживает всё очень быстро.

– Это потому, что он грёбаный мутант, – я достал из тумбочки кусок туалетной бумаги, плюнул на него и принялся тереть кровавые пятна.

– Так из-за чего вы подрались?

Я коротко объяснил, рассказывать про мальчика мне было не очень приятно. Вроде, и ничего я предосудительного не сделал, но, всё равно, ощущение мерзкое.

– Блин, надо было мне тебя предупредить, что этот педрила к тебе полезет, – озабоченно сказал Игорь. – Ты же богатый и по мальчикам открыто, для Леночки самый вариант.

– В чём с этой… с этим Леночкой прикол?

– А что прикол, – Игорь вздохнул, – поганая история. Он тут давно уже. Раньше его так… Ну, там, в туалете топили, в футбол им играли, ну, короче, всё такое. А с прошлого года он стал… В общем, сначала слухи ходили, потом все узнали, что точно…

– Блин, но это же мерзко как-то?

– Ну, а что? Девчонок тут таких полно, кто со старшими за деньги и еду.

– А преподы? А всякие там по воспитательной работе?

– Смеёшься? Макс, ты не понял? Пока тут всё тихо, тут хоть что делать можно. Главное, чтоб никто не узнал ничего.

– Но у парня, наверное, родные есть… А если они?

– У него только дядя его – наш физрук.

– Этот противный? – я ликвидировал пятна крови, поправил коврик. Собрал мусор в пакетик – завтра выкину.

– Ага. Он его не сильно любит и вообще… – Игорю явно было противно обо всём этом говорить. – Знаешь, я просто стараюсь не смотреть в ту сторону лишний раз.

– А Стас?

– А Стас Леночку ненавидит. Не знаю, почему. Говорит, что это самый жалкий отброс, которого он когда-либо видел. Вовчику как-то сдуру захотелось, – Игорь дёрнулся, – так Стас ему лицо разбил хуже, чем тебе.

– Да я уворачивался просто. Я дерусь не очень, а вот уворачиваюсь запросто.

– Ты, главное, не говори никому из старших, из-за чего вы подрались.

– Да и так узнают.

– Ну, то узнают, а говорить нельзя.

О, ещё какое-то странное правило.

Я, в изнеможении, присел на кровать напротив Игоря и с тоской посмотрел на него. Красивый он, всё-таки. Вот почему я сейчас тут сижу с разбитым лицом, вместо того, чтобы сидеть с Игорем и Спиритом в кафе? Жизнь несправедлива.

– Я Стасу кучу всего наговорил, когда он припёрся, – вспомнил я, – хана мне теперь.

– Да это ладно. На всякое там Стас не обижается. Что ты там ему сказал?

– Ээээ… – я напряг память, – что он злобный урод и что мне плевать, что он думает… Что-то такое. Он мне сказал, что ему от меня ничего не нужно, потом… Короче, посрались мы.

Я разломил шоколадку, протянул половинку Игорю. Господи, молочный шоколад, какой ты вкусный! Женщины едят его, когда у них депрессия. Мужчины пьют водку. Я, как истинный неформал, не признаю гендерных рамок. Достаю большой флакон из-под одеколона. Долго ходил по магазинам, искал самый большой пузырь. Вот как раз для таких экстренных случаев.

– Будешь? – я улыбаюсь и протягиваю флакон Игорю.

Коньяк пахнет дешёвым одеколоном и привкус приобрёл специфический, но мне всё равно. Вливаю его в крышечку, выпиваю, обжигая язык и горло. И ещё. И ещё. Игорь с сомнением нюхает, отказывается.

– А насчёт Стаса ты не парься, – в итоге говорит он мне, – из-за Леночки он, конечно, залупился, но отойдёт до завтра. А про то, что ты ему сказал... Знаешь, он не обижается, ему всё пофиг потому что. Ему хоть что скажи. Ты просто посиди сегодня в комнате, никуда не выходи, а завтра всё будет нормально.

Он ушёл, а я выпил ещё. Да, станешь тут алкоголиком к двадцати пяти, если в пятнадцать начинать, но я сейчас бы напился в дымину и плевать на то, что завтра на уроки. Впрочем, в итоге желание лезть под кровать и плакать я поборол. «Cause boys don’t cry. Boys don’t cry, yes?» – спросил я фотку Роберта Смита. Роберт Смит промолчал, к счастью. У меня разрядился смартфон. Короче, всё достало. Ничего, завтра будет лучше.

Но я ошибся и Игорь ошибся, и завтра стало только хуже.

Купола накалываются либо по числу лет, которые индивид отсидел, либо, реже – по количеству ходок. Оскаленный тигр – символ опасного, агрессивного человека. Роза ветров на груди – знак “смотрящего”, авторитета на зоне.

====== 10. Насильники и жертвы ч.2 ======

(прощения просим за долгий перерыв. У меня был кризис творчества – моя муза была на каникулах в Яойном Тибете, где медитировала и обретала целительное знание. Кажется, это помогло

Глава далась мне очень нелегко, особенно сцена домогательства. Я пыталась опираться на собственные воспоминания и ощущения во время попытки изнасилования, но они не отвечали моему замыслу, поэтому я так долго с ней работала. И поэтому мне очень интересно, что вы думаете конкретно об этом моменте?)

Следующее утро встретило меня дружным остракизмом. В умывалке утром кто-то уронил мой тюбик с пастой на пол и наступил на него. Вся паста оказалась на полу, а я только зубами скрипнул. За завтраком за один стол со Стасом я садиться сам не стал. Сел в углу, увидев, как Игорь что-то объясняет Комнину, показывая в мою сторону, а тот только упрямо мотает головой. А потом кто-то, проходя, вылил мой кофе мне в тарелку с омлетом. Я даже не разглядел толком, кто. Просто подхватился и убежал, слыша смех за спиной. Да пошли они все!

На уроках я попытался привычно сесть за последние парты. И тут выяснилось, что они заняты. Нет, правда, все четыре задние парты. Банни и Игорь. Вовчик и Рэй. Танкист и ещё какой-то парень. И Стас, сам с собой и лицом «всех убью, один останусь». Сразу перед ними – Азаев и компания. А мне «выделили» место посредине класса.

«Маразм», – подумал я, когда в меня прилетела первая слюнявая бумажка. «Взрослые же люди», – когда кто-то сзади ткнул меня. Весьма ощутимо, похоже, циркулем.

– Веригин, что ты всё время вертишься? Ты что, особенный, тебя что, ЕГЭ не интересует? – нет, учительница, Вы что, тоже решили поиздеваться надо мной? – И почему вокруг тебя столько мусора? Соберёшь после урока!

Сзади послышался смех.

– Азаев, я что-то смешное сказала? Давайте сосредоточимся. Если уж вы решили отнять моё время, перейдя в одиннадцатый класс, то будьте добры…

– Как будто кто-то не сдаст это ЕГЭ, – слышу знакомое шипение.

– Ты, Комнин, такой особенный, что, может, и не сдашь, несмотря на эксперимент, – тут уже я фыркаю. – Может, объяснишь нам тему урока?

– Да нет, Тамара Ильинична, у меня вопрос к Вам, как к учителю русского языка и литературы, – все, как по команде, повернулись к Стасу, словно он держал в руках ниточки, привязанные к каждому носу, и вдруг потянул, – вот скажите, как правильно пишется, – он посмотрел мне в глаза и угол рта пополз вверх, – пидАрас или пидОрас?

Тут, прямо, как кто-то табличку поднял: «Громкий и дружный смех». И теперь уже, как будто, это у меня ниточки от их голов. Ну, что вы смотрите, сволочи, что вы смотрите, чего вы тут не видели, а?! А раньше чего не смотрели? Боялись, да? Боялись, потому что видели, что мы со Стасом общаемся, а теперь мы подрались, он отошёл и вот, пожалуйста. Как стервятники в пустыне!

– Комнин, что ты себе позволяешь?

– Ну, Вы же учитель! И всем интересно.

Дружный, синхронный кивок головами. Прямо театр марионеток какой-то.

– Знаешь, это не та тема, которую обсуждают на уроке…

– Вот так и знал, что Вы не знаете. Видимо, и впрямь не судьба нам с Вами ЕГЭ написать…

Класс откровенно ржёт и даже меня, несмотря на оскорбительную ситуацию, потихонечку пробивает на хи-хи. Уж больно нелепый вид у учительницы.

– Комнин, останешься сегодня после урока! И объяснительную напишешь!

– Как же он её напишет, если мы так и не выяснили, как это слово пишется – через А или через О? Закройся рот, зачем я это ляпнул?!

Народ вокруг уже не знает, на кого смотреть. На Стаса, который делает морду кирпичом, продолжая облучать меня взглядом. На Тамару Ильиничну, которая бестолково стоит у стола, не понимая, что делать с этой толпой разнокалиберных идиотов. На меня, вот-вот сорвущегося в свой фирменный штопор, после которого я буду долго расхлёбывать последствия.

– Через Е это слово пишется, Макс, через Е, – нравоучительно заявляет Стас ко всеобщему удивлению, – уж ты-то должен знать, ты же у нас…– пауза, во время которой кое-кто даже дыхание задержал, – в гимназии учился!

Сволочь! Ну, какая же сволочь, а? И все смеются!

– Да ладно, – обалдело спрашивает кто-то из братьев Евсеевых, – а ты откуда знаешь?

– Из Большой Советской Энциклопедии, – всё тем же, нарочито интеллигентным тоном говорит Стас, – запоминай и учись, пока я добрый. Пригодится в жизни.

Нет, вы послушайте, и это тот самый тип, от которого я через каждые пять минут слышал: «Макс, не умничай, Макс, не выёбывайся»!

– Всё, закрыли тему, – это уже в себя приходит Тамара Ильинична, – и все, кто рот раскрыл, пишут объяснительные!

– Не забываем, пишется через Е! – с интонациями учительницы младших классов добавляет Стас.

И снова со всех сторон издевательский смех. Ну, и что вот он сейчас смешного сказал?

Впрочем, они смеялись, когда Стас разрезал зубную пасту этого несчастного толстяка.

И когда пинком выбил стакан у Азаева из рук.

Тут не так много поводов посмеяться, конечно.

А хуже всего, что я тогда тоже смеялся.

Цирк уродов! И на арене уроды, и зрители уроды.

Ну вот, опять бумажка. Даже смотреть не хочу, какая разница, кто бросил.

К концу урока Тамара Ильинична благополучно забывает про объяснительные, зато требует, чтоб я подмёл класс. На мои попытки объяснить, что мусор не мой, она только брезгливо губы поджимает. Я для неё – злобное, отвратительное нечто, и вряд ли она разрешила бы такому, как я, дружить с её сыном – читаю в этой гримасе. Она не выносит меня за то, что я из богатой семьи, за то, что прекрасно знаю этот предмет. Остальные для неё – стадо баранов, а я – ещё хуже. Беру стёсанный до основания веник и начинаю перегонять мусор – бумажки, кусочки резинки, карандашные стружки – с места на место. Под партой Стаса обнаруживаю кучу мелких бумажных квадратиков. И на каждом нарисована буква Е.

Очень смешно! Вспомнил, как он пообещал больше меня не называть пидором. Это он так слово держит, что ли? Урод.

«Весело» было весь день. Особенно интересно стало, когда какое-то чмо, чьего имени я даже не запомнил, вылил мне на штаны штрих-корректор.

– Ко-ко-ко, петушок, ты хоть бы кончу с брюк убрал…

Дальше парень не договорил – получил по морде.

– Ты че, вообще страх потерял? – заорал он, хватаясь за нос. Я сжал кулаки, собираясь блокировать удар, но тот только размазывал по роже кровь с соплями.

– А я и не боялся, дебил!

– Слышь ты, пидарок, ты чё, не понял? Тебе всё, каюк, крышка!

– Ну, давай, начинай, рискни последними зубами!

– Буду я об пидара руки ещё марать!

– Ты их после себя вымой сначала, чтоб об меня марать! – меня трясло. И от страха тоже, если честно. Вчера, когда я со Стасом дрался, я был как не в себе. Есть у меня такое – отпускает тормоза и начинаю чудить. Правда, обычно это не включает в себя драку, а ограничивается оскорблениями, хлопаньем дверью, ужиранием до зелёных человечков, прыжками без страховки и согласием на всякие авантюры. То, что я вчера вот так взял и живому человеку по физиономии засветил, для меня редкость. Драка – это не моё.

– Ты совсем ебанутый? – пацан смотрел на меня мутным взглядом. Короткая, как у всех здесь, стрижка. Широкие скулы, маленькие глаза, низкий лоб. И чувство превосходства в глазах – ну да, он реальный пацан, а я педик! Вот только драться он ко мне не сунется, и вовсе не потому, что ему руки марать не хочется, как бы он себя ни убеждал в этом. А потому, что педик или нет, я вчера подрался с самым сильным из всех учеников и даже ухитрился не заработать сотрясение. – Ну, я тебе сказал.

Я отвернулся от него и пошёл. Меня всего колотило. От страха, от напряжения. Казалось, что все смотрят на меня, шепчутся за моей спиной, хихикают. Как будто на это дурацкое пятно направлен луч прожектора. Черт, да у меня агорафобия начинается! В комнату. Срочно в комнату! Закрыться, спрятаться под одеяло…

Возле двери меня поджидал сюрприз. Вполне ожидаемый сюрприз. Замочная скважина была забита спичками и жёваной бумагой.

Черт! Черт! Блядь, ебаный нахуй, пиздец, пустите меня внутрь, пустите меня внутрь, пустите меня внутрь!!! Ещё секунда, казалось, и я начну колотиться об дверь. Стоп, спокойно, Макс, думай, не паникуй! Нужно что-то тонкое и острое, чтобы выковырять всё это безобразие.

Одно хорошо – кто бы это ни сделал, это не Комнин. Помнится, я слыхал, что, проделывая с кем-нибудь такой фокус, чёртов выродок пускает в ход суперклей.

Нужно что-то вроде скрепки или булавки. Может, пойти в кабинет трудов для девочек? Там, вроде, есть швейные принадлежности…

– Веригин!

О, мать вашу, а вот и Татьяна Павловна, завуч по воспитательной работе. Какая у неё жуткая перламутровая помада, всё-таки.

– У меня тут с замком проблемы…

– Ты ещё и замок поломал?

– Мне его забили!

– Избавь меня от своих оправданий. Тебе назначено наказание.

– Что?! За что?!

– За драку! И не надо говорить, что вы не дрались. И мне всё равно, почему вы дрались, и кто кого как назвал, – женщина смотрела куда-то мне через плечо, – вам уже по семнадцать. Вам, через год, в армию идти! Поэтому сегодня вечером отправишься на кухню, будешь там чистить картошку.

– Ага, щас прям сто раз, – я с раздражением пнул дверь и уставился женщине в лицо. В упор. Неважно наложенный макияж. Набрякшие веки и мешки под глазами. Морщинки, в которые натёк тональный крем. Плохо прокрашенные в красный цвет седые волосы. И почему я её должен слушать? Эта вот женщина мирится с тем, что тринадцатилетний мальчик трахается со старшеклассниками. А другой, которому ещё семнадцати нет, устраивает беспредел и диктует свои условия всему интернату. – Это, вообще-то, эксплуатация детского труда!

– Послушай меня, дитё! Ты можешь никуда не пойти, только вот директор сказал чётко – если ты нарушаешь внутренний распорядок интерната и открыто не подчиняешься его правилам, то завтра приезжает твой отец и забирает тебя. И можешь катиться отсюда вместе со своими правами. Поверь, Веригин, здесь о тебе никто грустить не будет.

Вот значит как. Шантаж, да? Шантаж-шантаж. Ну, конечно же, папочка. Если я возвращаюсь домой до оговорённого срока, не видать мне Англии, как своих ушей без зеркала. Суки подлые! Ну, и хрен с вами. Полтора месяца, Макс. Англия. Картошка, хотя бы. Не туалеты.

– Комнин, надеюсь, сортиры будет чистить, – только и буркнул я.

– Нет, – Татьяна Павловна улыбнулась, продемонстрировав золотой зуб, – он тоже будет чистить картошку. Так она у нас хоть будет завтра.

И ушла, пока я стоял и думал, что она имела в виду.

Штрих-корректор на брюках подсох и начал отваливаться мелкими чешуйками. Черт, это пятно прямо физический дискомфорт мне причиняет и сосредоточиться не даёт! Надо найти место и счистить его, наконец. Мысленно я перебирал места, где в этом сраном заведении для альтернативно одарённых есть место, где можно уединиться и снять штаны. Общественный туалет? Нет уж – даже закрывшись в кабинке! Я этому месту не доверяю с первого дня, когда, полуголым, стоял перед Стасом.

Чёрт, а ведь мы почти поладили с ним. То есть, дружить – мы не дружили, как с Игорем, но, нужно признать… Общение с Комнином – это, каждый раз, как будто трюк без страховки выполняешь. Что-то такое… рисковое. От него никогда не знаешь, чего ждать. Не знаешь, как он поступит, что скажет. В этом, приходится признаться, что-то есть. И всё то время, всё время пока я здесь, я спинным мозгом знал – меня не тронут. Всякие мелкие глупости и пакости – не в счёт. А что теперь? Ждать, пока меня подловят в туалете или в душе? Всё время дёргаться и оборачиваться, не иметь нормальной возможности поесть?

О да, я могу постоять за себя. Я хорошо бегаю и реакция у меня отменная. Но если двое держат, а третий бьёт, то тут далеко не убежишь. И что, вернуться домой? Сказать: «Прости папа, ты был прав, я жалкий педик, ничего не знающий о реальности?» Чёрта с два!

О, господи, как всё достало. Перемотать бы жизнь, как плёнку, сразу на тот момент, когда я покидаю это место.

Попытаюсь соскрести корректор ногтями. Блин, всё равно пятно остаётся – белёсое такое. Надо снять штаны и попробовать его счистить, потерев ткань саму о себя.