Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 48 страниц)

– Стас не называет меня педиком, – тихо ответил я, уставившись директору повыше левого уха, – даже когда мы с ним поругались. Всё равно – не называл.

– Ой, Максим, какой же ты смешной… Прав был твой отец, не знаешь ты жизни, не разбираешься в людях. Ты что думаешь – Стас у нас крутой парень, такой себе Саша Белый…

– Кто?

– Плохо знаешь ты культуру своей родины! Ну, Робин Гуд. Так вот, это всё фигня – для малолеток, которые за ним бегают, ему в рот заглядывают. Или доверчивых дурачков, типа Долгина. Комнин – хитрая, жестокая и крайне расчётливая сволочь. Он изображает из себя твоего друга, а на самом деле – придушил бы тебя с радостью. Просто с тебя живого можно больше получить. Неужели ты не понимаешь? Вот и сейчас, пришёл такой его защищать… Диктофонную запись сделал, друга своего напряг, сам тут сидишь и трясёшься…

Вот чёрт, неужели так видно?!

– …И ради кого? Ради морального урода, который даже своей матери не нужен? Или… – директор вдруг заулыбался как-то совсем мерзко и я понял, что он скажет, – Максим! Ай, стыдоба-то какая! Ну, ладно, Зайцева, у неё с головой не всё в порядке. Ну, ладно, Долгин, у него всё в мускулы ушло, он и в других только это и ценит. Но ты-то куда, а?

Я молчал, мне было тошно, но взгляд не опускал.

– Оставь ты эти глупости, тоже мне придумал! Ну, замну я сейчас это дело, ну, кому от этого будет лучше? Кроме Комнина? Так он всё равно попадётся, рано или поздно. Или что ты там себе придумал, а? Думаешь, он тебе будет… благодарен?

Да чтоб ты сдох, директор, сука, грёбаный урод, чтоб тебя паралич разбил, чтоб ты лихорадку Эбола подцепил и шейку бедра сломал – одновременно!!! Моя фантазия о том, как Стас целует меня в благодарность, мелькнула перед глазами ярким всполохом и пропала. Не этому уроду говорить о таком, не ему лезть в мои мысли, которых даже я сам стесняюсь!

– Если я до двенадцати часов не дам знать Спириту… То есть, Роману Сенкину, о ходе переговоров, – медленно начал я и теперь голос у меня дрожал уже от злости, я искал наиболее крутые, солидные выражения, хотя тянуло материться и угрожать, – он отправит эту запись Андрею Одинцеву, внештатному корреспонденту многих изданий. В том числе, «Комсомольской правды», где любят жареные факты. И пары других газет, таких, где правдивость любой новости нужно делить на пять. Вы будете торговцем детьми и содержателем борделя. Мне позвонить Андрею?

– Не надо, – директор поморщился, – вижу, ты, действительно, серьёзно настроился испортить мне жизнь во имя своей безответной любви.

Я прикусил губу и дёрнул плечом. Ещё один! Ещё один тут о любви заговорил! Они сговорились, что ли?

– Причём тут любовь? Вы что, один из тех, кто не верит в дружбу между мужчинами? – вспомнил я слова Спирита, чувствуя, как предательски переплетаются пальцы. Хороша у нас со Стасом дружба, нечего сказать…

– Угу-угу. А сам-то Стас знает, что у него такой «друг» хороший? Узнает – ты разбитой рожей не отделаешься. Хотя, кто вас, таких, знает. Может, вам именно это и нужно.

Я молчал. Что бы я ни сказал сейчас, это будет звучать, как признание. Ничего я этому уроду не скажу. «Такие...» Да чтоб он понимал, мразь эдакая! Как будто то, что он с бабами трахается, а не с мужиками, его автоматически делает лучше меня. Старая вороватая мразь с обвисшей рожей! И почему толпы уродов всегда считаются лучше геев – только из-за своей гетеросексуальности? «Такие, как я!»

Даже мой собственный отец! Он прощает мне денежные траты. И хулиганство. И даже пьянки-гулянки. Но не то, что я «такой». А всего-то и разницы между мной и большинством моих сверстников – я хочу видеть в постели рядом с собой другого парня. Не ребёнка. Не старушку. Не неведому зверушку. Вот всего-то!

– Говорите, что хотите. Я уже всё сказал.

– Хорошо… А я тебе верить могу? Кто тебя знает, вдруг ты захочешь скандал устроить?

– А зачем мне это? – удивился я. – Мне что, заняться нечем?

– Хмм, – директор положил ручку на стол, – а ты тот ещё эгоист, Максим. Зря ты в это ввязался. Отец твой так о тебе заботится, а ты со всякой швалью… С опасной швалью. Нашёл бы себе девушку красивую, так ведь нет! Ладно бы там Озеров, его от девочки и не отличишь, а то Комнин! Пожалеешь ещё. Ну, ладно, звони своему другу…

Дрожащими пальцами, промахиваясь мимо клавиш, я вновь набрал номер Спирита.

– Да? – голос друга был уже вполне проснувшийся и злой.

– Спирит, отбой. Я договорился. Но ты запись никуда не девай…

– Понимаю, не дурак…

– А вы, молодые люди, запомните – шантаж до добра не доводит, – вклинился Таракан, – уж я по доброте своей…

– Это кто там, опять директор? Да пошёл он в жопу, директор, не до него сейчас!** У меня кофе убегает! – и Спирит бросил трубку.

– Можешь быть свободен, Веригин. Жаль мне тебя, – директор встал с кресла, подошёл к окну, открывая его на проветривание. В кабинете запахло снегом. – Столько всего… и дураку досталось.

«А мне тебя не жаль, – мстительно подумал я, – вот упади ты сейчас и сдохни – ни капельки не жаль. Чтоб тебе свои дни на пасеке закончить!»

Выйдя из кабинета, я облегчённо прислонился к косяку. Ноги дрожали, зубы стучали – от облегчения. Получилось! Получилось!!! Я надавил на этого мудака и он спасовал! Я, конечно, круче себе это представлял. Думал, он будет меня умолять. Деньги предлагать и всё такое. А эта мразь даже и не моргнула! И смотрел на меня так… Но всё равно! Получилось! Я по-настоящему наехал на взрослого человека! Сам, без отца, без начальника безопасности, без кого-либо ещё. Сам это сделал. Это я. Я!

– Получилось? – обеспокоенно спросил Вовчик, поджидавший меня у кабинета.

– Получилось, – с облегчением выдохнул я, прикрывая глаза, – за это Стасу ничего не будет.

– Ну, круто! Нашего директора прижать – это же… Тут даже родаки некоторых этого не могут, а ты… Знаешь, Макс, – Вовчик подошёл поближе и заглянул мне в лицо. Глаза у него голубые, светло-голубые, с какой-то желтизной, – всё-таки, ты правильный пацан, Стас уж в этом сечёт!

– Ага, – я отлепился от стены. Всё-таки разговор с директором душевного равновесия мне не добавил. Все эти его намёки… А слова о том, что Стас выбирает, с кем дружить, из корыстных побуждений? Нет, бред! Помню, как он злился, когда я сказал ему, что даю ему деньги и хватит с него. Нет, мудак директор! – Нормальный я. Ну, кроме того, что я «такой», как мило выразился директор. Педик, то есть.

– Я тебе с завтрака запеканку творожную взял и Стасову порцию тоже… А нахуя ты всем сказал?

– Про что?

– Ну, про это, – Вовчик сделал рукой неопределённый жест, – про себя.

– В смысле? А как скроешь? И зачем?

– А кому какое дело? Я, вот, даже друзьям не говорю, – Вовчик отвёл взгляд,– как и с кем трахаюсь. Если им не нравится.

– А тебе-то чего скрывать… – я задумчиво уставился на Вовчика. Как-то, некстати, вдруг вспомнилось, что он из всей Стасовой компании единственный, кто пробовал с Леночкой. И вообще. Массаж. И они со Стасом всегда тренируются вместе. Да не, фигня, он же с девушками, я сам видел…

– А это, чисто, моё дело! Чё, пошли, я запеканку к себе отнёс. Двойная порция, между прочим, Стас есть, скорей всего, не будет – сладкая слишком.

– Ты знаешь, я, наверное, к карцеру пойду, Стаса подожду. Но запеканку ты не трогай!

– Да чё я, падла, что ли?

Я задумчиво проводил его взглядом. Да нет, бред, Вовчик – точно нет. Он что-то другое имел в виду. Да и знали бы все, он, всё-таки, после Стаса крутой самый, точно бы трепались про это. Если только не… Кто-то, кто по жизни не слишком разговорчивый. Кто-то, с кем Вовчик легко может находиться в закрытом пространстве сколько угодно. Нет, ерунда, ерунда, конечно!

…Я стоял около карцера. Стоял и ждал, колупая краску на стене. Сейчас Стас выйдет, спросит меня, как обычно – «Ну чё, как?», получит в ответ – «Ничё, всё отлично, я всё уладил!» и улыбнётся мне. Своей этой странной улыбкой. Но я буду знать, что она радостная. Техничка в синем халате долго перебирала ключи, подслеповато щурясь, и мне хотелось выхватить у неё связку. Ну, скорей бы! Но, наконец, дверь открылась.

Карцер, и вправду, был маленьким, мне пришло в голову, что Стас, даже по диагонали, там нормально улечься не мог. Пахнуло оттуда ужасно – сыростью, немытым сортиром, хлоркой. И там было темно. Совсем темно – окно заложено кирпичами.

Стас стоял на пороге. Полуголый. Свою рубашку он держал в руках, судя по всему, он пытался остановить ею кровь. Его ведь этот мудак тоже зацепил, а ведь у него кровь так просто не останавливается, и прижечь было нечем. Тонкая бурая линия шла, чуть наискось, по рёбрам, и мне, вдруг, дико захотелось провести по ней языком – не ради вкуса крови, а ради дезинфекции… Ладно, и ради вкуса – тоже, у Стаса она, наверняка, не такая, как у всех людей. Наверное, едкая на вкус. Или пряная. Чёрт, я хуже Спирита!

– Ты как? – тихо спросил я, не отрывая взгляда от царапины. В лицо ему было смотреть вообще невозможно. Вот не мог я и всё! Я могу незнакомому парню в туалете штаны спустить и минет сделать. А взглянуть Стасу в лицо – никак.

– Нормально так, – Стас перекинул рубашку через плечо, – жрать хочу, как скотина, и помыться.

– Ааа… – я никак не мог поднять взгляд – а я, короче… Короче, я поговорил с директором, на тебя не будут заявлять. Круто, да?

– Круто. Макс! – он резко остановился. Мы стояли недалеко от карцера в небольшом коридорчике, куда выходила пара-тройка кладовок. Вместо окошка была узкая щель, в три ряда щербатых стеклоблоков. Мягкий снежный свет сливался с тусклым жёлтым от маленькой лампочки. И тихо.

– А?

– Как ты с ним договорился?

– Да вот так…

– На меня посмотри!

Я, наконец-то, поднял глаза. Какое странное чувство! Словно слишком много кислорода и задыхаешься – одновременно. Взгляд у Стаса был хуже, чем всегда, губы слегка разомкнулись так, что видно неровную полоску стиснутых зубов – дурной признак. Он что, не рад?

– Как-как, очень просто. Есть такое красивое французское слово – шантаж. Знаешь, что оно значит?

– Да вот, представь, знаю, – Стас стоял совсем рядом, на расстоянии полушага. И я снова чувствовал его запах, и жар его тела, и даже, кажется, слышал, как у него сердце бьётся – сильно и часто. А моё колотилось не в такт и металось – то подкатывало к горлу, то опускалось куда-то подложечку.

– Я шантажировал его! Представляешь! Пришёл к нему и наехал на него! – с пятого на десятое я принялся пересказывать историю с Леночкой, чувствуя, что не могу сдержать идиотскую самодовольную улыбку, – он, конечно, делал вид, что ему плевать, но деться ему было некуда! И он пообещал, что ничего тебе не будет! Стас, это же круто! Из тебя не сделают преступника! И никуда не закроют! Круто, да?

– Блин, Макс, это… Спасибо тебе, это же…

Полшага – это совсем чуть-чуть, и я понять не успел, когда они исчезли. Стас обнял меня, резко и сильно, прижав к себе. Просто обнял. По-дружески. По-дружески…

А потом я почувствовал его дыхание у себя на шее – быстрое, горячее и прикосновение жёсткой щеки – к своей. Одна рука соскользнула вниз, на талию, другая медленно, неуверенно коснулась затылка, и я сам, ничего не соображая, обнял его в ответ, чувствуя под пальцами гладкую горячую кожу и перекатывающиеся мускулы. И коснулся губами его плеча.

– Ты… Ты что творишь? – раздался хриплый шепот и я, выйдя из транса, посмотрел Стасу в лицо.

У Стаса глаза действительно белые. Рисунок радужки – всех оттенков белого, какие только бывают. Туман. Сырая штукатурка. Яичная скорлупа. А края – серые. Пасмурное небо. Грифельная штриховка. Пыль на стекле. Это красиво. Правда, это красиво.

– Я? – я не разжимал рук и он – тоже. – А ты?

– А я, – у Стаса был такой вид, словно он не понимал, где он и что делает. – А я… Я… Бля, – он резко отстранился, – у меня это… Голова кружится, я это…

И, бросив на меня последний безумный взгляд, он рванул из коридорчика. Я опёрся о стенку, пытаясь отдышаться. В голове не было ни одной связной мысли. Кажется, я тоже не соображал, кто я и где.

– Эй, – раздался неприятный голос, вырвавший меня из моей коматозной нирваны, – чего тут тряпьё разбрасываете?

Некоторое время я, непонимающе, смотрел себе под ноги. Потом нагнулся и поднял брошенную Стасом рубашку – ту самую, чёрную, от D&G. Она была ещё слегка тёплая, и я с трудом подавил желание прижать её к лицу – только присутствие тётки в синем халате меня остановило. На чёрной матовой ткани пятна крови были отчётливо видны. Разрез там, где Азаев зацепил его ножом, – не будь Стас таким сильным и быстрым, удар пришёлся бы в печень. Это была рубашка Стаса, выигранная Стасом в карты, с пятнами его крови, с его запахом, источающая его тепло. Аккуратно свернув её и засунув туда руки, как в муфту, я, в полуоглушенном состоянии, побрёл к себе.

На момент происходящего Усама-бен-Ладен был ещё жив

Почти дословная цитата из “Масяни”

====== 20. Такое странное чувство ======

ахтунг: с этого места начнётся романтик

Я начал разговаривать в четыре года. Не знаю, почему. Я всё прекрасно слышал и понимал. Просто… не говорил. Впрочем, с миром я контачил: кивок головы – «да», фак – «нет», прицельно брошенная вещь – «эй, ты, иди сюда», пинок ногой – «отвали». Из-за немоты меня определили в группу ко всяким болезненным и слабоумным. А я не был ни тем, ни другим. Ни дауном, ни аутом, ни диабетиком. Я, в свои четыре года, был сильным, подвижным и с удовольствием дрался с нормальными мальчиками. Они тоже спокойно общались со мной. А что такого? Я был самым обычным, довольно высоким, тощим, белобрысым, весь в синяках и царапинах – как и все детдомовцы. Только не говорил.

А потом... Этот момент я помню хорошо. Это было летом, в самом начале – летел тополиный пух. Мы раздобыли спички и поджигали его. Мне жутко нравилось смотреть, как роняешь спичку в белое пушистое облако, огонь расползается лужицей и остаются пятна гари с белыми семенами. Нас застукали за этим делом – одна из воспитательниц. Спички были у меня и она стала их отбирать. Я не отдавал и она залепила мне пощёчину. «Ах ты, сука ёбаная!» – заорал я на неё. И мы остановились оба – она таращилась на меня, я – на неё. Мне и раньше прилетало – как и многим, кто не жаловался, так что я прифигел не от пощёчины. Я заговорил! В голове как щелкнуло, и я понял, как это делается. Просто понял и всё. Пока я осознавал этот факт, у меня отобрали спички. Помню, потом я зашёл в раздевалку, где у нас были шкафчики с одеждой, и пнул один – с божьей коровкой на покосившейся дверце. Дверца отвалилась. «Ну, ёб твою мать!» – выдал я, радуясь не только выбитой двери, но и тому, что могу озвучить своё достижение.

Потом были врачи. Выяснилось, что я говорю нормально, совершенно чётко, без запинок и заиканий, как будто давно умею. Хотя логопидор со мной ни дня не занимался. Словарный запас для четырёхлетнего ребёнка у меня был неплохой, но больше матерный. А я… Я долго пытался это осознать – я говорю. Я могу вслух назвать любою вешь, попросить, что надо, послать нахуй могу. Странное чувство. Словно мне дали большую коробку – а там и спички, и отвёртки, и гвозди, и проволока – делай, что хочешь! Очень было странное чувство.

Но сейчас ещё страннее. Гораздо страннее. Как будто снова что-то включилось внутри меня, только непонятно, что. Что с этим делать, как этим пользоваться?

Зато знаю, кто включил. Макс.

Я смелый человек, потому что знаю, как оно, когда по-настоящему страшно. Мне было двенадцать, я ещё жил дома. Это была осень – конец сентября, наверное. День был такой, как я люблю – холодный, солнечный, пахло гарью и бензином, потому что мы бегали по крышам гаражей. Гаражи, какие-то недостроенные помещения. Я бежал самый первый и спрыгнул самый первый на какую-то фанерку или картонку. И она провалилась. Там был колодец-не колодец, труба-не труба – узкое пространство, руки развести – локтями упрёшься. Наполненное ледяной водой.

Я нырнул с головой. Потом-то я понял, хорошо, что там была вода, она смягчила падение. А тогда… Тогда это был страх. «Ледяной ужас.» Не помню, где я потом прочитал это или услышал, но очень хорошо знаю, что это. Это стылая, пахнущая бензином вода, сомкнувшаяся над тобой.

Плавать я не умел. Но на дне были какие-то железки, и, барахтаясь и извиваясь, я вскарабкался на них. Под водой стоял на цыпочках, как блядская балерина, но морду высунул. К воздуху, к солнцу. Мои приятели стояли вокруг и что-то кричали. А у меня в ушах вода и колотит всего. Там, надо мной, где-то метра полтора было этого колодца. И небо. Я стоял, упирался руками в стены, под ногами шаталась какая-то хрень, ледяная вода пропитала одежду, голова кружилась и я нихрена не соображал. Просто страх, что вот сейчас эта фигня у меня под ногами рухнет, и я окончательно уйду под воду. И привет, Стас, закопают и забудут. Пацаны кого-то пытались позвать, протягивали мне руки… Но никого не было, а они не дотягивались. Я замерзал. Стоял там, в ледяной воде, возле моего лица плавали листья, какие-то бумажки, одуряюще пахло бензином. А я не хотел подыхать. Очень не хотел.

А потом я упирался руками и ногами в цементные стенки, сдирая кожу и уделывая в хлам одежду, напрягаясь так, как не напрягался никогда, и залез повыше, в меня вцепились и вытащили, наконец. Я валялся на земле, выплёвывал горькую грязную воду, с меня текло ручьями, но я улыбался – я остался жив. Потом мы пошли домой к одному однокласснику, пили горячий чай, пытались высушить мои шмотки – утюгом, феном его матери, над плитой держали. Нихрена не вышло, дома мне за мой внешний вид пиздюлей вломили знатно.

Потом я часто возвращался к этому колодцу, заглядывал туда и вспоминал, как это страшно. Когда, как ни вертись, ничего не сделаешь. Вообще.

Упади в ту яму кто другой в тот день – он бы точно помер. Из всей нашей компании я был самым сильным и высоким. И самым закалённым – даже не чихнул после этого.

А яму потом замуровали. Какой-то алкаш умудрился туда навернуться по темноте – и пиздец. Выбраться сил не хватило и замёрз он там тихонечко.

Но сейчас мне страшнее. Я не знаю, что делать. Я, блядь, я – не знаю что делать. Не понимаю, что происходит.

Я, несколько часов назад, уже мысленно отправился в колонию. Я отлично о планах директора на мой счёт знаю. Что если он меня хотя бы на том, что я кого-то вилкой ткну, поймает, мне уже напишут, что я тут резню бензопилой устроил. А колония – это пиздец. Потому что ничего нормального после неё уже не будет. Для меня. Это у Танкиста в голове вся эта блатная романтика, а мне это ни в пизду не сдалось.

Я уже прикинул, как выйду и, нахер, живым в асфальт закатаю директора, Азаева и прочих – за компанию. Выслежу, выловлю – не сейчас, так потом. Я же мстительный. Мне кто дорогу перешёл, тот жить не будет. Я это четко для себя решил и пофигу, как дальше пойдёт. Если эти мудаки решили, что они меня поймали, то флаг им в жопу и барабан на шею. Я знаю – не сразу всё получается, не сразу, как надо. Значит – подождёшь, отдышишься и снова пробуешь. И снова делаешь. Пока не будет, как мне хочется. Так я лежал там в темноте на слежавшемся вонючем матрасе и думал.

А потом двери открыли. А там Макс, улыбка до ушей, очередная «посмотрите-какой-я-гламурный» рубашка и заява: «Тебе ничего не будет!»

Сказать, что я охуел, – это слабо сказать, я с большой буквы, да все большие буквы, вот так – ОХУЕЛ. Он с директором договорился? Как? С нашим директором дела иметь – это кем надо быть! Наш Таракан тот ещё тип, он не только сам без мыла куда хочешь залезет, так ещё за собой мешок протащит. А то, как у нас такая фигня творится, а он и его друзья-родные – при бабках? И никто ничего ему не сделал? Все эти проверки, которые ни черта в упор не видят, гранты, которые растворяются в воздухе, все эти «на ремонт», которые вносят все более состоятельные ученики (я-то малоимущий, мне похуй, моя мать для меня зимой снега пожалеет) и ремонт, который заключается, в основном, в закрашивании грязных пятен на стенах. А Макс с ним договорился.

А от следующей мысли мне плохо стало. Прямо затошнило, хуже, чем от водки в первый раз. Только мелькнуло, КАК он мог договорится… И я понял, что точно директора, в таком случае, убью. И не потом, не втихаря, а прямо сейчас пойду и придушу, как гниду, и похуй, что будет дальше. А потом и Макса, за то, что посмел так договариваться. Дурная была мысль, не знаю, откуда она взялась, но когда Макс объяснил, как на самом деле всё было, у меня внутри отпустило что-то – «от сердца отлегло». Потому что бред, не стал бы Макс так, он не такой… И радость – и от того, что ничего не будет, что всё нормально, и что я дебил, если про Макса такое подумал – ударила в башку хуже шампуня с водкой. И я его обнял. Ну, просто обнял, от радости, как сто раз обнимал и Игоря, и Вовчика, а потом…

…А потом стало жарко, невыносимо, кровь закипела внутри и всё исчезло, все мысли, нормальные, ненормальные, осталось только одно – желание, понимание, что Макс, Макс – тут, со мной, захотелось стиснуть его так, чтоб вдавить в себя, сквозь кожу, чтоб каждая клеточка разошлась и приняла его, перемешаться с ним… Хотелось почувствовать его всего, на вкус, на запах, на ощупь, как только можно, чтоб он понял меня, понял без слов, слова тупые, чтоб он мои мысли понял. И он, как будто, понял, потому что обнял меня в ответ, и я долгую секунду чувствовал его руки на своей спине и его дыхание на своём лице, как застёжка рубахи нагревается об меня – молния, так легко раздёрнуть... – его губы на моём плече, и всё так правильно, и дальше…

А потом до меня дошло. Кто я. Где я. С кем я.

Это всё Макс. Только с ним всё так. А какой у него был взгляд! Я поплыл, я тонул, я захлёбывался в нём или вместе с ним…

Я вынырнул, выплыл. Я что-то сказал. Я сбежал. И теперь мне страшно. А самое поганое, что я не знаю, чего боюсь.

Покрутил кран. Вода-водичка, прохладненькая, вкусно пахнущая хлоркой. Вот ведь фигня – запах мыла я не люблю, а вот запах хлорки – очень даже. Этот проклятый карцер… Вечно там, как в сортире, воняет и плесень из щелей лезет – гааадость, бррр…

Не самого же Макса я боюсь. Ну, чего его боятся, ну? Я, вообще, людей не сильно так боюсь. Ослепнуть – это понятно. Помельче был – побаивался, что на органы продадут. Тогда во дворе об этом много пиздели. Если честно, то я жутко боюсь, что у меня однажды кровь не остановится и вытечет вся. Или что её так мало останется, что я встать не смогу.

Но вот Макса я точно не боюсь. Ну, что он мне может сделать? Уж скорее я ему…Но почему же так, почему… Я вытянулся под душем, с удовольствием разминая спину. Дурацкая кровать в карцере. Блин, у меня в жизни когда-нибудь будет кровать по моему размеру? Даже моя в комнате летом была нормальной, а теперь я потянусь – и то пятками, то башкой упираюсь в спинки.

Нет, не боюсь я Макса. Наоборот, он… Он классный. Как парень. Ну, как друг мне. Да вот только ни к кому из моих друзей так взгляд не липнет постоянно. Нет, я, конечно, люблю посмотреть на Вовчика, когда он качается. И на Игоря, когда он раздевается перед сном. Ну, и вообще – на физ-ре там, в душе. Где есть на что посмотреть, конечно. Но Макс… Ну, всё с ним не так! Не понимаю, как. Я все каникулы от этого ошалевал – просто не мог без него. Смотреть на него, разговаривать с ним. Просто слушать, что он говорит, даже если он всякую хуйню толкает. Хотелось сделать для него что-нибудь такое, чтоб он удивился, чтоб он на меня смотрел и говорил: «Круто, Стас, ты вообще крутой!» Я думал – вот побольше в покер денег выиграю – и надо будет Масе заказать хорошей жрачки, всякой вкусной. Настоящего мяса там, туда-сюда.

Тут одно местечко есть. Между двух стен листами жести и оргалита огорожено. Там круто – когда ремонт делали, мы, этим летом, типа скамеек что-то сколотили, карниз из кусков рубероида, старых кирпичей набрали – теперь там можно шашлыки жарить, сосиски, картошку печь. Это, конечно, запрещено, но не для одиннадцатиклассников – к ним ни сторожа, ни дворники не суются, особенно ко мне. Туда залезть непросто, кто попало не шляется. Я и шампуры смастерил – из кусков толстого провода, на нашем станке, между прочим. Посидели бы там, как-нибудь, тесной мужской компанией – я, Макс, Игорь и Вовчик. Чтоб Макс не дёргался от тупых подъёбок на пидорские темы. Он ведь не пидор, стопудово не пидор.

Я вытирался и продолжал думать. Что делать? Сейчас я вытрусь, оденусь, выйду из душа – ну, и встречу Макса там. И что дальше? Ничего ведь такого не было. Какого, блядь, такого? Что это, вообще, такое было? Ничего не было. Если со стороны смотреть. Ну, просто… Повело меня. И Макс? А чёрт его знает, он такой весь, такой, совсем не такой, как другие…

Твою мать, я запутался!

Чтоб немного расслабиться, я решил подумать о чём-то более простом, понятном и приятном – о том, что я сделаю с некоторыми людьми за подставу с ножиком. Так, Азаев, первым делом. Кстати, почему это его дружки Таримов и Асланбек в сторонке стояли? Поссорились? Надо выяснить. Директор. Физрук. Татьяна Павловна до кучи. Надо придумать, как бы их порадовать. Да и вообще, что-то народ совсем страх растерял в последнее время, пока я там своими делами занимался.

Ага, а мои дела, получается – Макс? Да чтоб меня…

У двери душевой я замер и выдохнул. Всё нормально. Всё в порядке. Бояться нечего. Всё идёт, как надо.

Но почему-то у меня такое чувство, что, когда я выйду, в мире что-то непоправимо изменится. Или я изменюсь. Странное такое чувство.

Я пожал плечами и вышел из душа.

Но, в общем-то, на вид, на запах, на цвет и на вкус мир остался прежним. Разве что снега выпало немного. Все мои набились ко мне в комнату и всё спрашивали, как я отмазался. Больше рассказывал Макс, он, вообще, прямо светился и переливался, как будто у него День рождения. И рубашку свою зелёную так и не снял. Всё время оборачивался в мою сторону, как будто что-то спросить хотел. А я хотел, чтоб он спросил. И не хотел. И делал вид, что мне похер. Так и просидели до обеда.

Ну, а в столовке, соответственно, на меня все пялились, как будто я с того света вернулся. За столом гордых сыновей Кавказа тихо было. Азаева я среди них не увидел. Может, он вообще больше не вернётся? Ну, так неинтересно!

– Азаев где? – решил прояснить я проблему.

– А хуй знает, – Таримов смотрел куда-то в свою тарелку, не на меня.

– Чего глазки прячешь, чурка безрукая? Где твой дружок?

– Он мне не друг и вообще, отъебись от меня!

– Гамзатик, ты чего такой неприветливый? У меня к твоему другу есть серьёзный пацанский разговор, а он где-то ходит. Непорядок!

– А я ебу, где он ходит? – Таримов поднимает глаза. – Он, может, вообще навсегда свалил… Я не знаю, мы с ним в разных комнатах теперь… Рус, – обратился он к парню-десятикласнику, – Мурат вещи свои забрал?

– Тебе-то чё? – ответил Рус, косясь на меня. – Иди, Комнин, куда шёл!

– Неправильный ответ, – я, прямо пальцами, подцепил у него с тарелки котлету. Жрать хотелось нестерпимо. Рус рванулся было, но я его усадил на место. – Отвечать надо так: «Да, Стас», – я ухватил его за шею и сжал пальцами за ушами. Это больно, если правильно ухватить, – или: «Нет, Стас». Ну, забрал он свои вещи?

Все смотрели с интересом, даже за соседними столами заткнулись. А я смотрел на сидящих за столом – надо же, все так похожи, как родственники – почему никто не заступится за Руса? Один парень дёрнулся, но понял, что в меньшинстве, и сдулся. Я сжал сильнее.

– Нет, Стас, он… вещи оставил, – выдавил парень, кривляясь изо всех сил.

– Свободен, – я вытер руку о его рубашку и, закинув в рот котлету (они с каждым разом всё меньше и несъедобнее, блин!), отправился обедать.

– Чего ты его дёргал? – поинтересовался Вовчик.

– Азаев свалил куда-то. Вот интересовался, навсегда ли.

– Ааа.

– На его месте я бы не возвращался, – замечает Макс, вылавливая из супа крупные куски лука и аккуратно складывая их на край тарелки.

А ведь ты и так – уедешь и не вернёшься...

День был суетной. Завтра начнутся занятия, это значит, надо разыскать свои тетради-учебники, которые я благополучно задвинул подальше. Игорь честно сделал за меня мои задания на каникулы, а вот переписать я их – не переписал. Ладно там, математика, физика, химия. Русский язык – туда-сюда. А вот сочинения по литературе – сидишь, переписываешь, мозг в этом не участвует совсем. Что за? «Трагизм решения любовной темы в рассказе А. И. Куприна «Гранатовый браслет». Какой ещё браслет? Про что это, вообще? Ладно, фиг с ним, перерисую.

– Стас, а почему у тебя в слове «сословных» «с» написано отдельно? – Игорь перевешивается и заглядывает мне в тетрадь, и тут же получает локтем в живот, – ох!

– Как раздельно? – Макс, который сидит неподалёку, тут же бросает свою тетрадь и пялится в мою. – С-ословных, что ли? Каких ословных?!

– Отвалите все! – я закрываю написанное рукой. Вот чёрт, и правда, в два слова написал… – Игорь, блин, потом прочитаешь!

– Стас, ты хоть иногда думай, что пишешь, – Игорь хмурится, потирает живот. Он по этому поводу, почему-то, жутко парится. Сочинения – его любимое дело. Их он «на отлично» пишет. Он на одну тему может написать штук пять разных. Он мне их пишет и Вовчику, и Танкисту. А вот Банни и Рэй пишут сами, и Макс, похоже, тоже. И как это у них получается?

– Ещё бы я на такие темы думал, ага, щас!

– А что за тема, – Макс всё пытается заглянуть в мою тетрадь, – Куприн? Я писал по «Олесе», хотя не люблю Куприна. Вообще, я русскую классику не очень, если честно… А почему ты выбрал «Гранатовый браслет»?

– Я? Да я вообще не смотрел, что за тема.

– И рассказ не читал?

– Нет, конечно. Макс, отвали, мне ещё переписывать и переписывать.

– И не знаешь, про что он?

– Да что ты пристал?! Про браслет! И, – я пробежался глазами по сочинению. Одно слово встречалось чаще других, – про любовь. Наверное. Вон, у Игоря спроси, он сочинение писал.

Игорь с Максом опять завели разговор на тему книжек. А я сидел, смотрел на аккуратный почерк Игоря и никак не мог сосредоточиться. Меня вдруг всё начало отвлекать. И лампа дневного света на потолке. И картина на стене – она всегда тут висела, в этой комнате, где старшеклассники уроки делают, – дурацкая картина с каким-то берёзовым лесом. И книжные полки с порванными, помятыми учебниками. Особенно жутко меня отвлекал Макс, сидящий за спиной. Я прямо затылком его чувствую, как он там сидит на стуле, задом наперёд, и раскачивается. Так и хочется развернуться и рявкнуть, чтоб он перестал. Так, сосредоточимся.

– Опять снег пошёл, – слышу за спиной, как Макс встаёт, подходит к окну. Посмотреть бы, как он стоит там, смотрит в окно. Так, я переписываю или нет? Пушкин? А Пушкин тут при чём, это же, вроде, Куприн написал? А, вон чего… Игорь его тут цитирует. Так, лучше даже не пытаться вдуматься в то, что переписываю.