Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 48 страниц)

Я знаю, что он любит целоваться и целовать. И я тоже, как выясняется. Я целовал его всего, за все те дни, когда тупил и смотрел на него издали, но перед смертью не надышишься, впрок не нацелуешься.

Три, два…

Я забил на тренировки. Я на всё забил, у меня домашки несданной целая куча. Я нихрена не записываю на уроках. На уроках я держу Макса за руку под партой. Держу, грею его руки, которые после болезни постоянно холодные. И слышу его шёпот: «Ну-ка, легче, ты мне сейчас все пальцы переломаешь!»

Когда он шепчет мне в ухо, у меня такие мурашки, как будто наждаком по коже.

Я торчу у него всю ночь. Даже без всего. Он лежит, дремлет, я лежу рядом. Не сплю. Слушаю, как он дышит. Глажу немного отросшие чёрные волосы. Уедет – устроит себе на голове какое-нибудь очередное блядство, конечно. Он вертится, утыкается в меня кончиком носа, а тот ледяной. Почему он так мёрзнет в последнее время? Говорил, что здесь впервые за лет шесть, а то и семь, заболел. А до этого так же и по холоду без шапки бегал всю зиму, и мороженое на улице в декабре жрал, и в снег с головой нырял. Ну, конечно – море, витамины, прививки всякие… И всё равно разболелся. «В детстве болеть классно! Лежишь себе в постельке, все вокруг тебя бегают, что хочешь можно выпросить! Я очень редко болел, так для меня это просто праздник был. А теперь только паршиво себя чувствуешь и всё.»

– Ну, чё, Макс, уезжаешь?

– Да.

– Ну, пиздуй, без тебя тут воздух чище будет!

Ага, будет.

– Макс, а проставиться перед отъездом?

– С чего бы?

– Да ладно тебе, чё ты? Мы тут к тебе по-хорошему…

– Вы ко мне по-хорошему?

– Да ты, блядь, не знаешь, как оно по-плохому! Вон, у Сатаны спроси, как по-плохому… Он умеет…

Я умею.

– Ну и как же ты умеешь по-плохому?

– Тебе лучше не знать.

– Зато я знаю, как ты умеешь по-хорошему… Будешь мне звонить?

– Нет.

– А писать?

– Нет.

– Ну, хочешь, я буду тебе писать? Хочешь? Каждые три… Два дня?

– Нет, – у нас тут полно тех, кто писем ждёт из дома. Сидят, такие, каждый раз, как почту привозят, глядят с надеждой… Тьфу, смотреть противно. Я никогда ни писем не ждал, ни звонков, ни того, что кто-то приедет. – Нахуя?

– Ну…

– Баранки гну! – мы сидим у него, Макс копается в своих вещах, что-то раскладывая, – бардак у него страшный. Я верчу в руках флакон с его туалетной водой. Интересный – круглый, широкие полоски – чёрные, узкие – прозрачные, серебристые. Хрен пойми, как называется…

– Райв Гауч… Или Гауш..

– Рив Гош! Это по-французски… Нравится запах? Мне тоже. Не люблю сильно свежие такие, типа, «солнце, воздух и вода», это для пляжных блондинов…

Блядь, Макс, ну, что ты несёшь! Открываю флакон, нюхаю. Странный запах, конечно.

– А другой?

– Какой другой? – он отвлёкся, посмотрел на меня.

– Который по-другому пахнет, такой… – я покрутил рукой в воздухе, – холодный.

– Ну, блин, у тебя и обоняние, я его раза три и использовал! – Макс достал другой флакон, попроще. Изогнутый, голубенький такой, с синей крышкой. – Знаешь, а ну-ка…

И пшикнул в меня, я аж чихнул.

– Ёбнулся, что ли? А если в глаз?

– Ой, да не ной! Нравится запах? Забирай.

– А?

– Забирай-забирай. Он слишком холодный для такого горячего парня, как я. А тебе в самый раз, мне вообще он каким-то металлом отдаёт… Это мне подарил кто-то… Мой тебе совет: не дари людям парфюмерию, ошибиться – как нефиг делать… Мне однажды отцовская любовница презентовала какой-то одеколон, мало того, что он был для сорокалетних мужиков, так ещё и пах каким-то вареньем сладко-пресладко. Да, это тоже можешь забрать, – он протянул здоровый квадратный флакон, – если надо, я туда коньяк наливал. Надо?

– Давай. И ботинки свои давай с тайниками…

– А не охуел ли ты часом?

– Давай-давай, мне нужнее!

Макс копается, бормочет себе под нос, что вещей стало в два раза больше, и вообще – нахуя ж он столько всего взял. Он снял рубашку, сейчас в свитере, теперь тёмно-красном, под горло. Ну, ещё бы, там всё чуть ли не до подбородка в пятнах, синяках, укусах, засосах… У меня тоже найдётся, но не на шее, конечно. В душ с парнями мне теперь долго не ходить, да и похуй.

– А это? – он достаёт ножик, который я тогда выиграл. Эх, не смог удержаться, от холодняка меня тащит просто безумно, хоть и знаю, что может быть. Нож красивый, сука… У Банни хранить? Или где-нибудь спрятать?

– Можно я возьму себе на память?

– Бери.

А он вдруг сел на пол, уронил то, что в руках держал, и за голову схватился. Я аж с кровати свалился.

– Макс, Макс, что? Плохо? Больно?!

– Да нет, – он лицо поднял, у него ни слёз не было, ничего, – просто… Я домой хочу, понимаешь? Я не такой мутант, как ты, я не могу здесь… Не могу!!!

– Ну, чего ты начал, – меня затошнило, как будто шампуня проглотил, – ну, уедешь ты уже послезавтра. Завтра день и всё… И всё, утром ты уедешь.

– Да… Прости меня?

– Ёбнулся, что ли, да за что?! Ты мне ничего не обязан. И не проси прощения никогда! Это для слабаков! Я вот никогда не извиняюсь. Ты же ни в чём не виноват. Не виноват, усёк!

– Да… Да… Слушай, ты можешь сейчас уйти ненадолго? Просто выйди и всё, хорошо?

– Нет, ну а что опять?

– Прошу, выйди и всё!

Ну, я всё-таки вышел. Унёс к себе этот флакон, который он мне подарил («Питон» – охрененное название, конечно). Будет у меня храниться. У меня, мой. Большой отдам… ну, не знаю, Банни – она жалуется, что ей иногда не спится, а алкоголь хорошо помогает, особенно если в нём димедрола несколько таблеток растворить – отличное снотворное, правда, утром никакой, и поэтому я предпочитаю не спать.

А потом я натянул свитер и по карнизу дошёл до окна Максовой комнаты. И прислушивался, прислушивался, но так нихрена и не услышал. Может, показалось. С чего бы ему вдруг плакать, в самом-то деле.

И действительно, на ужин он пришёл спокойно, в очередной раз обругал наших поваров, вылил себе в тарелку с макаронами кучу кетчупа. А после ужина мы ушли к нему.

– Ты сколько раз за ночь можешь? Ну, кончить?

– Не считал… А ты?

– Ну, раз пять точно могу… Но это если я не уставший и трезвый… Я могу долго держаться… Только потом такое чувство, что меня потрошили. Да я вообще мог бы этим деньги зарабатывать!

– Фу, что ты такое несёшь! – мы лежали рядом, он как-то устроился на моей руке.

– Чушь прекрасную несу! Ну, а что, вот оставит отец меня без денег, а никаких особых талантов у меня нет, так хоть на панели заработаю… Эй, не надо меня душить! Шучу, не останусь я без денег, у меня есть свой счёт в банке, своя хата… Только я получу всё это после восемнадцати, а деньги со счёта – всю сумму – смогу снять только после двадцати одного года, но там проценты каждый месяц неплохие, это по условиям развода с матерью мне досталось.

– Это почему так?

– Ну, она, вроде, боялась, что отец снова женится, заведёт ребёнка и, типа, новая жена будет меня притеснять… Ага, конечно. Меня.

– А ведь да, – я гладил его свободной рукой по спине, по пояснице, рука сама сползала ниже и ниже. Хочу его. Очень хочу. – Ведь твой отец давно знает. Если ему так наследник нужен, женился бы снова или он у тебя сильно старый?

– Да нет, не в этом дело… Просто он от чего-то лечился лет десять назад… Короче, у него не может быть детей вообще, никаким способом. Что-то там – всё, не работает. А ты думал, – он перевернулся, я отчётливо мог видеть его лицо и улыбку – злую и нерадостную, – чего папочка так психует? Я его единственный наследник. Он мне знаешь, что однажды сказал? Я, мол, ему должен непременно внука родить. Вот непременно, понимаешь! И лучше прямо сейчас, пока я ещё не подцепил себе какой-нибудь вирус и не сторчался. Клёво, да? Вот поэтому многие и ненавидят геев. Люди же должны продолжать род…

– Никому мы не должны, – я обнял его, прижимая к себе, целуя в темноте его лицо куда попало, – никому мы ничего не должны. Нас не спрашивали ни о чём… Ну, вот мой отец, ну и что? Где он? Кто он? Ну, вот родился я, какой в этом смысл?

– А мне кажется, ты женишься. Ты же хочешь, чтобы всё было прилично, шито-крыто… Будет у тебя жена такая вся из себя – зашуганная и построенная, дети, которые тебя будут бояться до ужаса… А сам ты будешь каким-нибудь ментовским начальником и втихаря домогаться до подчинённых или военным – всякие там сборы, командировки, солдатики-срочники… Хотя, может, к тому времени и армию отменят, вот ты обломаешься с дедовщиной!

– Да пошёл ты…

Он не лежит спокойно, вертится у меня в руках, тёплый, сильный, гладкий, кто бы знал, какое это наслаждение, какой чистый кайф, лежать и вот так обнимать другого человека! Я раньше не знал. И представить не мог. Девушек не хотелось. Пидоров противно. Парней нельзя. А Макс… С ним всё правильно, всё, как надо, кожа к коже, его запах, его вкус, его голос, когда он говорит мне всякие гадости – обожает он это дело, вот непременно ему надо меня как-нибудь обозвать. А мне сказать, чтобы он заткнулся, слушая его рассуждения и пошлые шутки, я хочу слушать их до бесконечности.

А ещё лежать тут, в темноте, на сдвинутых кроватях с продавленными сетками. И обнимать друг друга, кусать, целовать, облизывать всего, целиком… И он меня тоже, часто дыша и ругаясь. Я хочу, чтобы он оставлял на мне синяки. Это сложно, но Макс старается…

– Стас, ты что, мазохист?

– Нет… Просто нравится так… Только, блядь, смотри, чтобы за воротник не вылезало!

И нам хорошо. Я чувствую, что ему хорошо, когда он трясётся и всхлипывает, кончая, вжимаясь в меня, и потом лежит рядом, прижимаясь ко мне так близко, что я чувствую его короткие ресницы у себя на лице.

Я ушёл под утро, даже не по карнизу. Всё равно все спят. И Макс тоже спал, когда я ушёл. Еле оторвался от него, спящего, такого красивого и тёплого.

Сегодня последний день. Попробуйте проглотить что-то типа репейника. Попробуйте схватить стекловату. Наступите со всего размаху в конце ноября в яму с жидкой канализационной грязью. Вот так это – последний день. Никогда не чувствовал себя так погано, никогда так не тянуло внизу живота и не сохло противно во рту.

Последний день.

Сегодня суббота. Четыре урока, с которых я свалил. Ничего особенного – иногда можно. Макс вообще на уроки не пошёл, всё собирал вещи. Только у него это больше похоже на игру «найди одной вещи десять любых мест, кроме чемодана».

– Так, блин, ну, куда мне это? А это? Почему не влезает?

– Ну, кто так складывает? Ты же по жизни куда-то ездишь, как ты чемодан собираешь?

– Ааа… – он махнул рукой, – раньше отец собирал, теперь, обычно, Спирит. Что-то куда-то уложить для меня, по жизни, проблема, ты бы мой шкаф видел, оттуда постоянно всё вываливается. Я уже молчу о том, сколько я всего вечно теряю!

– Это потому, что ты лошандрик. Чё ты их в трубку скатал, берешь вот так, складываешь, раз– раз, и вот, в два раза меньше места занимают…

– А это куда? Мне же потом ещё отец привозил вещи…

– Сложи их стопкой, а я сейчас найду тебе сумку какую-нибудь старую в кладовке…

Только утро. Ещё полно времени. Ещё полно.

И я захожу в комнату, где он с рассеянным видом сидит среди раскиданной одежды, листая какую-то книгу. И смотрю, как горит стекло, покрытое инеем, из которого исчез вырезанный из журнала квадратик с каким-то уродом. А я так и не запомнил, кто это. Какой-то певец, вроде.

– Я музыку включу, ты не против?

– Да включай, что…

Музыка играет тихо, что-то нерусское, Макс подпевает. На нём джинсы – не те, в которых он был на дискотеке, а обычные, чёрные. И вчерашний тёмно-красный свитер.

– Не надо так смотреть… Я знаю, ты меня ненавидишь.

– Если бы я тебя ненавидел, я бы тут с тобой не сидел. Дебил.

– Я бы ненавидел, если бы ты вот так уезжал… В смысле, я имею в виду, я – на твоём месте, а ты – на моём, а не… Ну, короче… Понимаешь?

Понимаю. Я пытаюсь злиться, глядя на него, думаю: «Ах ты, сука, уезжаешь, чёртов мажор, ёбаный пидор, ну и езжай, и никому ты тут нахуй не нужен, не ты первый, не ты последний.» Но почему-то не получается. Макс сидит на полу, кривой стопкой складывая свои футболки, а мне хочется взять их и уткнуться в них лицом.

Я его точно буду ненавидеть, но это будет завтра, нескоро. А сейчас у нас полно времени, ведь ещё вон сколько… Ёпт, обед через полчаса!

– А сейчас, – он порылся и достал … фотик? – А сейчас я запечатлею своё пребывание здесь!

– У тебя есть фотик?

– Ага, Спирит привёз.

– А почему раньше не достал?

– И долго бы он прожил? Ты у меня на глазах переломал кучу всего, ты разломал мою фирменную ручку…

– Мне нужна была металлическая трубочка!

– Да иди ты!... Про других я вообще молчу! Я бы остался без фотика, это стопроцентно, потому что ты не удержался бы и полез посмотреть, как он устроен!

– Да знаю я, как он устроен… Сколько там кадров?

– Балда, это цифровик! Ну-ка, встань вот так и лицо сделай поприветливей… Нет, лучше не надо!

Он ходил с этим своим фотиком по всему интернату. Фоткал меня, Вовчика, Игоря, Банни, просил его сфотать на фоне всякой хуйни, как будто есть что-то интересное в фотках нашего сортира или коридора. Оказывается, цифровым фотиком можно щёлкать бесконечно почти и не бояться запороть кадр.

– Игорь, сфоткай нас вдвоём!

Времени ещё полно. Можно быстро поесть в столовке – Макс даже не глядит на суп, ест одни тефтельки.

– Завтра в это же время я уже буду есть нормальную домашнюю еду! Елена Матвеевна наверняка приготовит что-нибудь вкусное, и из кафе можно будет заказать… Ммм, я, наверное, обожрусь, как свинья!

Завтра в это же время Макса уже не будет, он не будет сидеть напротив, рисуя по краю тарелки подливой решёточку, выковыривая сухофрукты из компота и рассматривая их на предмет червей.

– Стас, раскуси мне косточку, – просит Банни. Да легко, зубы у меня крепкие, сколько раз били по ним и ни одного не выбили, а сверлили только один раз и то молочный… Фу, как вспомню, так вздрогну. Банни очень любит эти «орешки» – едко-сладкие, со странным запахом.

– В них, между прочим, синильная кислота, – с умным видом заявляет Макс, вылавливает косточку из своего компота, тщательно облизывает и выцеливает ей в чью-то задницу.

– В яблочко!

Завтра, в это же время, его уже здесь не будет… Но какое завтра? Сейчас нет никакого завтра, до завтра ещё дохуя времени…

– А ещё можно видео снять, – мы у него в комнате, я сижу на кровати и тупо смотрю. Вещей становится всё меньше, в чемодане и потрёпанной сумке с разболтанной молнией и зелёной ниткой подшитой ручкой исчезают его яркие футболки, тёмно-синие сланцы, в которых он ходил в душ, огромное зелёное полотенце, пакет с тетрадями, кожаные кроссовки, которые мне малы… Да, нога у него меньше, чем у меня, на размер, а главное – уже, пальцы плотно прижаты друг к другу, и если лизнуть между большим и указательным… блядь, о чём я думаю! – Правда, качество будет никакое, да и свет…

Да, об этом. Чё тут жаться, как девка в мужской бане…

– Блядь, Макс, ты что, губы красишь?!

– Это гигиеническая помада. Что ты так смотришь?

– А почему я раньше этого не замечал? – слово «пидорас» вертелось у меня на языке. Нет, он меня реально выбешивает иногда!

– Ну, наверное, потому что, – он сидит «по-турецки», смотрит на меня нагло, – потому что я знал, что ты психанёшь. Хотя, что тут особенного? Это специальная мужская помада, без блеска, моментально впитывается, заживляет ранки и трещинки… А мне, извини, то лицо разобьют, то ты перестараешься, – он провёл языком по нижней губе, – и знаешь, тебе бы тоже не мешало, кстати.

– Что? А не охуел ли ты часом?

– У тебя губы, как наждак, и шелушатся страшно… А ещё ты откусываешь эти кусочки и жуёшь…

– С чего ты взял?! – блядь, ну есть у меня такая дурная привычка.

– А я, – он кинул пидорскую помаду куда-то, встал и резко присел рядом, – на твои губы всё время смотрел, давно уже, ещё на каникулах, всё время…

– Долбоёб ты… – я прижал его, целуя, слизывая эту дурацкую хрень, обкусывая ему губы, вжимая в себя, впуская его язык в себя. Сволочь, какая же ты сволочь, Макс, я не удержу тебя в руках – как свет, как песок, как снежинку на ладони, ту самую, которая одна такая в мире, хуй знает, кто это проверял.

– Всё, Стас, мне сложиться надо, – бормотал он, слабо выворачиваясь, прикрыв глаза. Я залез руками под его свитер, осторожно гладя спину и живот, оттягивая пальцем край джинсов.

– Не надо.

– Надо… Надо, пожалуйста, пусти меня, а то я не закончу до вечера, а мы же собрались… – он не открывал глаза, а я не мог и моргнуть, всё смотрел и смотрел. У него будут фотки, у меня не будет нихуя. Завтра, в это же время, уже не будет слипшихся чёрных ресниц и серо-зелёных глаз, распухших и обкусанных губ, тёплой, гладкой кожи, его рук, обнимающих меня за шею…

Завтра не будет ничего.

В эту секунду мне вдруг захотелось его убить – прямо загорелось, в голове картинка включилась, я целую секунду видел, как заваливаю его на пол и душу, душу, душу, пока он не перестаёт сопротивляться… А потом ложусь рядом с ним и чемоданом, который ему уже не нужен, и смотрю в потолок. И завтра уже не настаёт. Никогда.

Он как почувствовал, открыл глаза, уставился на меня – должно быть я опять перестарался, прижимая его к себе.

– Эй, нормально всё? – глаза у него снова были зелёными и блестели сильно.

– Да, – говорить было тяжело. Я не хотел его отпускать. Отдавать этому всему – его шикарной жизни, его друзьям, его деньгам, каким-то левым пидорам, которых он зажимает по туалетам московских клубов, его учёбе в Англии… Я мог бы его убить, только чтобы он завтра не уехал. Я бы мог.

Но я не сделаю этого, потому что не смогу. Не его.

– Сегодня ночью я приду.

– Ну, – он всё смотрел. Я чувствовал, как колотится его сердце, а моё, кажется, и вовсе сорвалось и теперь летело куда-то то ли вверх, то ли вниз, то ли к чертям собачьим! – Ну, ты всегда приходишь…

– Сегодня, Макс, сегодня. Ты так от меня не уедешь, понял, скотина!!!

– Понял, – он шептал, глядя совсем ошалевшим взглядом, – это ты скотина, до последнего тянул, ёбаный ты придурок, я думал, не дождусь!!!

– А ты хотел, да? – я опрокинул его на кровать, что-то скинув и, кажется, рассыпав. – А ты хотел, – я засунул руку ему в джинсы, бля, какие они узкие, – это же для тебя нормально, да? Взять и перепихнуться, это же для тебя нихуя не значит!

– А для тебя… Значит? – он лежал, задыхаясь, расстегивая мне рубашку. – А ты… только что… по большой любви, да?

– Сука, убью тебя! Точно убъю! – мы мешали друг другу, он пытался снять с меня рубашку, я стягивал с него свитер. – Как же я тебя сейчас ненавижу…

– Я тебя тоже…

Макс обхватил меня ногами и прижался, кусая за плечо. Я расстегнул на нём джинсы, меня уже трясло. Я его прямо сейчас… Прямо сейчас!

– Бдамс! Бдамс! Бдамс! – в дверь постучали и я соскочил, как ошпаренный кот. Блядь, кого там несёт?!

– Эй, Веригин, Комнин, вы там?! – Вовчик, вот умеет он выбирать момент, чтоб его! Макс тяжело дышал и был вообще в неадеквате – сидел такой, полуголый, с расстёгнутыми джинсами, с блестящими губами, мокрыми пятнами на груди и шее… Ёпт, какой же он сейчас… Как же я его хочу, такого, вот такого вот!

– Да. Я. Тут, – мне и самому говорить было тяжело, воздуха не хватало, мы, кажется, весь его выдышали, а может он выгорел.

– А чё, бухать-то сегодня бухнём?

Алкаш ёбаный, тебе лишь бы побухать!

– Да! – я застёгивал рубашку. Да, проводить Макса, допить остатки всякого бухла, да, собирались. Как будто есть повод, как будто есть что-то хорошее в том, что он уезжает!!!

До вечера ведь ещё далеко?

Когда успело стемнеть, я не заметил. Просто раз – и за окнами уже темно, вещи с трудом запиханы в чемодан и сумку, кровати расставлены к стенкам. Мы – я, Игорь, Вовчик, Рэй и Банни сидели на них, на подоконнике, на притащенной откуда-то облупленной табуретке.

– Бля, завидую я тебе! А меня предки ни в какую забирать не хотят. Говорят: «Тебе это на пользу идёт, хлебнёшь плохой жизни, так будет с чем сравнивать, чтоб потом по дури не залезть никуда.»

– А ты бы не лез, – Макс развалился на полкровати, втиснув ноги между стеной и моей спиной. В руке у него была кукольная чашечка – та самая, но я следил, чтобы он сильно не напивался. Внутри что-то подрагивало – холодно так и нетерпеливо.

– Да я, блин, не лез. Это тренер, я же ему, пидору старому, верил, а он, блин…

Историю Вовчика я знал наизусть, но пересказывать ему её никогда не надоедало. Про то, как его любимый тренер предложил ему подзаработать, толкая среди остальных парней, особенно тех, что помладше, какую-то хрень, как выяснилось, что эта хрень далеко не безобидная, и как Вовчика прямо из-под носа комиссии по делам несовершеннолетних отправили сюда, а его родаки с ног сбились, раздавая взятки. Вовчик у нас вообще, по жизни, доверчивый, если честно.

Я вообще не пил. Да легко – я же не алкаш какой-нибудь. Я слушал трёп парней, их фантазии на тему – «а вот если бы я завтра уезжал» и думал том, когда мы с Максом останемся вдвоём. О его длинных ногах, которые он то притягивал к себе, то снова вытягивал за моей спиной. О том, что спёр из комнаты, где мы делаем уроки, настольную лампу. Потому что хочу видеть его сегодня. Его всего. Меня то морозило, то, наоборот, я чувствовал себя, как электорокамин, мне кажется, это даже реально ощущалось.

– Ладно, пацаны, я спать, – Банни спрыгнула с подоконника и поставила на тумбочку вторую кружечку (её тоже прикололо так пить).

– Я, наверное, тоже, – поднялся Игорь, – я в последнее время недосыпаю.

И на меня, гад, посмотрел, но мне было пофигу.

– Да и вы, парни, чешите тоже, это бухло можете забирать с собой.

– Вот что я, Стас, в тебе люблю, так это то, что ты не жадный… А сухарики?

– Всё забирайте. А мы с Максом ещё посидим, у нас ещё есть. Что именно есть, я не стал договаривать. Да и пофигу всем, в подпитии, когда спать хочется.

Я закрыл за ними дверь и сглотнул. Сейчас.

У меня реальный был мандраж. Какое завтра? Никакого завтра не будет, есть только сейчас, тут, закрытая комната, задёрнутая занавеска, Макс, развалившийся на кровати – один носок чёрный, другой серый, футболка задралась так, что живот видно, глаза полузакрыты, смотрит на меня, улыбается.

– Макс…

– Ты что, правда решил..?

– Да.

– А у тебя, – он замялся, – ты вообще когда-нибудь с парнем пробовал? Не надо так смотреть, слушай, я тебя знаю, ты меня покалечишь и не заметишь по незнанию.

– Не тупи, – во рту пересохло. Как же мне хотелось его всего, до конца… Но больно ему сделать? – Ну, что такого-то? А то я совсем идиот! – я потушил свет. Подошёл к принесённой настольной лампе-прищепке, положил её на тумбочку, зажёг. Мда. Что-то я нихуя в романтике не соображаю, может, наволочкой её накрыть?

– Стас, – Макс поднялся и подошёл ко мне, – ты меня хочешь?

– Да, – так завораживающе, такое ни с чем не сравнимое предвкушение чего-то… Чего ещё никогда не было, чего-то большего, чем просто удовольствие. Я хотел не трахаться. Я хотел Макса. – Да не шебурши ты, что думаешь, я не видел никогда как парни, ну…

Я обнял его осторожно, пусть не думает, что я такой урод. Как же он пахнет – вот тут, между плечом и шеей…

– Стас, Стас, ну, тише…

– Ну, чего ты, не дёргайся...

В порнухе с себя актёры одежду красиво снимают, а мы путались, я забыл расстегнуть пуговицу и она оторвалась, он в джинсах застрял и чуть не грохнулся. И всё равно у меня колотилось сердце, когда он встал передо мной, совсем голый и даже без носков, я завёлся даже не от его вида, а от мысли, что сейчас, наконец-то, я позволю себе это. Трахну Макса. Даже самому себе это сказать как-то странно и возбуждающе – я трахну Макса. Моего красивого, сильного Макса. А он согласен. Он тоже хочет.

– Чёрт, знал бы – подготовился, – Макс шептал мне куда-то в подмышку, прижимаясь всем телом.

– Чего, как? В смысле?!

– Ну, ты, блин, ты мозгами думай, – Макс целовал меня, закрыв глаза, – это же не так просто… Ну, то есть… Вот чёрт, ну, Стас, ну, я же снизу редко, а ты и правда?... Ахха, тебе меня растянуть надо, а то мне больно будет, очень.

– Ты говори, как, – я тоже целовал его – лицо, волосы, шею, мы стояли на холодном полу, свет настольной рампы с тумбочки светил криво, занавеску на окне колыхал сквозняк и Макс ёжился, прижимаясь ко мне, – ты говори, как, что, я всё сделаю…

– Где-то здесь, погоди, так… – Макс порылся в боковом кармане и достал несколько пачек презиков – синих с одной стороны и серебряных с другой, и какую-то мазь, явно лечебную – белый тюбик с зелёной полоской.

– И нахрена? – я смотрел на всё это богатство, не соображая, что делать. Насколько я знаю, пацаны друг друга без резинок всегда пялили, ну, кроме Леночки, от него хуй знает, какую заразу можно подхватить африканскую, девок в зад – тоже.

– Ну, ты дикий… Иди сюда, – Макс сел на кровать, с которой скинул покрывало, и смотрел снизу вверх, и снова глаза у него были ярко-зелёными и он вздрагивал всё время, дёргал плечом. Я тоже вздрагивал – внутри и сглатывал слюну всё время, и я хотел, и тормозил по– страшному, никогда со мной такого не было.

– Стас, ты должен меня растянуть. Пальцами.

– Нахуя?

– Иначе больно будет и мне, и тебе. А ты, блядь, думал? Я не баба, я по-другому устроен.

– Но как же, блядь, пальцами? – не, ну, это как-то…

– Ну, резинку натяни, сначала на один палец, потом на два, чтоб легко шло, – Макс лёг на кровать и уткнулся лицом в подушку. Спина и руки у него мурашками покрылись, я погладил, чтобы согреть, спину – ровную, сильную, поясницу, ягодицы. Тоже красивые, не отвислые, как у толстых пацанов, не тощие, а такие, что приятно прямо руку положить. Он снова вздрогнул.

– Ну, тихо-тихо, сейчас я всё сделаю, а ты говори, если что.

Презик был каким-то влажным внутри и снаружи, уже скользким. На пальце он смотрелся по-идиотски, мазью я измазал себе все руки.

– Вот, вот, ну!

Макс вздрагивал, когда я вталкивал палец внутрь. Мне хотелось вставить его сразу весь, а лучше сразу вставить без резинки, на живую, вот так – прямо трясло, как хотелось. Но нельзя, нельзя, ему больно будет…

– Не так резко, тихо, помедленней, вот… Вот…

Два пальца вошли хуже, хотя в порнухе всегда, как в масло. Иногда Макс снова вздрагивал и сжимался, это было сильно, я водил пальцами и представлял, как он сейчас сожмёт меня, как же это будет классно.

– Всё, давай… Только не так, погоди, неудобно…

Я бросил одеяло на пол, Макс встал на него коленями, на меня он не смотрел. Я чувствовал, как он дышит, – часто-часто.

– Мааакс… – прижался к нему, к его дёргающейся спине, к мурашкам, губами к стриженому затылку, рукой провёл по груди, по животу. У него не стоял уже толком. – Ты точно хочешь?

– Давай. Давай, нормально всё! Только не резко, Стас, пожалуйста!

Как же можно не резко… Как же можно не рвануть его на себя, не войти одним движением, чтобы почувствовать, какой он внутри горячий и узкий. Макс, Максик…

– Да? Да? – я прижимал его к себе, вдавливал в себя, а он упирался руками в кровать и шумно выдыхал, когда я двигался. – Да, хорошо? Ох, Макс… Максик, да?

Да, это был непередаваемый кайф, чувствовать себя в его теле, никогда такого не было даже близко – с другими. Он сжимался и отпускал, и хотелось двигаться быстрее, быстрее, ещё и ещё. Ох, как же классно, как охуенно...

– Ох, Макс, ёб твою мать! – я вжался изо всех сил, чувствуя, как меня накрывает – резко, почти больно, такой кайф, что перед глазами всё потемнело, лишь пятна какие-то плавали, и я только чувствовал, как Макс откинулся на меня, его тепло, его запах, слышал его дыхание.

– Презик выкинь в окно, – сказал он через какое-то время, пока мы стояли вот так и не двигались, у меня просто сил не было. Я даже встал с трудом, завязал гондон узлом, открыл окно и швырнул подальше и в сторону, чтоб никто сюда даже не смотрел. В окно летел иней с карниза, таял на коже. Светил фонарь, звёзды, луна, на снег ложились синие тени, деревья казались совсем чёрными, ветки были, как спички горелые. Мне хотелось, чтобы утро никогда не наступало.

– Стас, холодно!

Я закрыл окно.

Макс поднялся и теперь ложился на кровать, пытаясь устроиться поудобнее, кровать скрипела. Завтра, в это же время, он будет спать на своей кровати, какая она там у него? Огромная, с занавесками и этими – шёлковыми простынями? Или какие они – шикарные кровати?

– Иди сюда.

Я попробовал лечь рядом, блядь, неудобно-то как.

– Макс, а ты? – я гладил его, нащупал его член. Он, похоже, не кончил, да и не стояло у него толком. – А я теперь тебе?

– Давай.

Снова было неудобно, он сел, я встал на колени перед ним, на холодный пол. Мне хотелось, чтобы ему было хорошо со мной, в последний раз.

– Да, Стас, да… – он гладил меня по голове, пальцы у него были прохладными, а я старался проглотить до самого конца, хоть и подводило горло, как будто сейчас стошнит. Но это не от отвращения, это так.

– Ты уйдёшь? – спросил Макс немного спустя, когда отдышался.

– Нет. Сейчас нет.

Мы лежали в темноте, я лампу погасил. Что-то сказать ему хотелось, чтобы он понял. Только смысл говорить что-то? Утро настанет и он уедет, просто уедет, говори не говори, так что и начинать не стоит. Макс тоже молчал, уткнулся в меня и шмыгал носом, так он и не долечился…

И всё-таки вдвоём лежать на узенькой кровати хуёво. Я стащил с соседней матрац и одеяло, без белья. Лёг на матрац, на пол у кровати. Макс лежал на краю. Я смотрел вверх, он вниз. И мы молчали. Он спустил с кровати руку, я гладил её тихонько, грел. Потом он заснул, а я лежал, слушал, как он дышит.

Табло в голове отсчитывало последние часы.

Я лежал, не спал. Всё думал. О том, что случилось. Я его не просто трахнул. Это было так… Как будто вообще никого больше во всём мире не было, никого я так не хотел. Макс, Максик… Лежать бы потом с ним рядом, обнимать, никуда не торопиться, чтоб не скрючившись под тонким одеялом, а нормально. Чтоб утром проснуться и кофе пить, а вокруг – никого. Не бывает ведь так. А чё тут сделаешь, а ничего тут не сделаешь. И как же хорошо с ним было, понятно – ни с кем так не будет.

Потом я задремал, кажется, только слышал, как он вертелся, вздыхал во сне. Проснулся, когда машина продуктовая приехала. Сегодня воскресенье, встают все поздно. За окном темно, зима, всё-таки. А Макс спал, всё пытался забраться под одеяло, он даже не оделся, так уснул. Я вторым одеялом, под которым сам лежал, его прикрыл. Мне-то что, я не мёрзну.

Мне курить хотелось, но я держался, точно решил – брошу, нафиг. И пить брошу. И материться. И английский выучу, куда в наше время без английского?

Окно светлело. Я сидел на полу, смотрел на Макса, как он спит. Вот интересно: он когда днём спит – на уроках или просто, у него всегда рот открывается. А ночью – нет. Зато рот почему-то дёргается, так же, как плечо. Интересно, а ему сны снятся? Наверное, это клёво – видеть сны. Менделеев во сне таблицу увидел, а мне хоть бы хуй приснился. А если на него смотреть – Макс не просыпается. Как и другие, так только я могу.