Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 48 страниц)

– Ничего удивительного, – отмахнулась Тамара Ильинична. – Итак, записывайте: «Структурные особенности романа…»

Тоска. Надо же, даже изучение книги, в котором есть сатана, говорящий кот, ведьмы, покойники и рубли, превращающиеся в баксы (этот момент меня особо удивил), такое занудство. Я посматривал в окно. Или мне кажется, или солнце всё-таки немножко по-другому светит? Это бывает в конце зимы – смотришь и вроде кажется, что что-то изменилось. Не знаю, что. То ли лучи под другим углом, то ли свет ярче становится. И понимаешь – зима заканчивается. То есть, конечно, нихрена она не заканчивается. Впереди ещё февраль – самый длинный и самый короткий месяц в году, а там ещё март, когда то всё тает, то наоборот. Но всё равно. Уже понимаешь, что весна наступит. А в этом году я ждал весну сильней, чем обычно. Не знаю, почему. Ну, во-первых, мне исполнится семнадцать. Вот. А то Максу уже есть, а мне нет. Во-вторых… А что во-вторых, я точно не придумал, но, всё равно, весну почему-то ждал. Когда растает всё нафиг и можно будет ходить без шапки в лёгкой куртке… Она мне, интересно, ещё как раз?

– Комнин, можно немного внимания на доску? Если ты, как говоришь, читал роман, то можешь озвучить нам, какая, по-твоему, в нём мысль основная?

Ну, это запросто.

– Трусость – худший из пороков.

Эта фраза мне понравилась. Действительно, она была намного интереснее говорящих котов. Я и сам всегда думал что-то такое, но Булгаков это сформулировал лучше всего. Трусость… и слабость. Вот самое мерзкое. Ненавижу людей, которые меня боятся. Уроды. Твари дрожащие. Вот Макс не боялся. Он не был ни трусом, ни слабаком. Да, он вёл себя порой, как тот ещё придурок, просто стукнуть его хотелось, всякую чухню нёс, парился из-за всякой ерунды, на которую я в жизни бы внимания не обратил, – из-за формы, из-за цвета стен, из-за лука в супе и из-за того, что учителя про него думают, татуировка у него была дебильная, шмотки пидорские… Но он не боялся. Видел же, какой я урод. И не боялся. И глаз не отводил. Лёжа по ночам, глядя в потолок, я вспоминал, как в первый раз его увидел, – ещё тогда, в туалете, когда он пытался меня переглядеть, и думал – вот ведь я дурак, чего я столько тупил? Если бы знал… А я нихрена тогда не знал, хоть и думал, что по жизни самый умный, а знал бы – подошёл к нему прямо тогда и там бы и поцеловал его. Поцеловал… Когда я вспоминал, как целовал Макса, внутри что-то дёргалось.

– Ну, что ж, книгу ты, похоже, и впрямь, читал. И это всё, что ты оттуда вычитал?

– Ну… Жадность фраера погубит. Это я к тому, что они там забесплатно хотели то бабла, то шмотья, ну и на… Обломилось им. Только вот непонятно, зачем?

– Что – зачем? – Тамара Ильинична смотрела на меня так, словно хотела, чтобы я поскорее заткнулся.

– Зачем дьяволу всё это устраивать? Ну, с деньгами, шмотками там…

– Надо было внимательнее читать. Ладно, пишем дальше…

– А правда, зачем? – спросил ещё кто-то. – Я вот начала читать и так и не поняла, как там всё связано. Сначала один под трамвай попадает, потом какой-то цирк и тут же эта Маргарита…

Я попытался представить себе, что я сижу на сцене в кресле (в цирке я был только один раз и мне там не особо понравилось), а всякие придурки пялятся и ждут… Фокусов, чудес… Как там было? «Чёрной магии и её разоблачений». Чтобы сначала фокус, а потом им показали, что и как было сделано. А ты не показываешь фокусов. Ты не фокусник, ты…

– Я думаю, он хотел приколоться. Посмотреть, сколько народу поведётся на такой развод. Все повелись. Да и кто бы не повёлся? Это же прикольно, глянуть, какие все лохи.

– Я бы попросила тебя использовать на моих уроках другую терминологию. Здесь не ваши, как вы говорите, «пацанские тёрки», а урок литературы! Мы приобщаемся к сокровищнице русской классики! И что ещё, кроме падающих с потолка денег, запомнилось?

Было кое-что ещё – один момент. Помню, Макс, читая эту книгу, говорил, что для каждого есть своя особенная фраза, так вот, я их там нашёл аж целых две, но хрен я вслух скажу такое.

– История про Понтия Пилата. Это самое интересное. А всё остальное – гон какой-то. Булгаков, случаем, не того? Тоже кокаин нюхал?

– Комнин, ты…

– Он морфий колол, – подала голос Банни. – Что, скажете, нет? У него даже произведение есть на эту тему. Так и называется – «Морфий». Я читала.

Класс захмыкал, а я почувствовал себя дофига проницательным. Я же говорю, «трип» редкий.

Тамара Ильинична опять завела любимую шарманку о том, какие мы идиоты и нихрена не понимает в литературе, а я сидел, пытаясь понять, действительно ли солнце светит по-другому, и раздумывал над второй важной для меня фразой из «Мастера и Маргариты». Может ли быть…

Игорь отвечал, говорил, что его больше всего заинтересовала история Мастера, что-то про преследование писателей в Советском Союзе, про Булгакова. Я вспомнил, что Игорь и сам что-то пишет. Странно, а мне он никогда не показывал. Наверное, показывает этой Ане. И тоже воображает себя мастером. Ну-ну.

Нет, всё-таки литература – это не моё.

До самого вечера я никак не мог собраться с мыслями. Нужно было, вроде, сделать массу всего и обдумать кучу вещей, а у меня мысли перескакивали с одного на другое. Прежде всего надо было подумать об Азаеве, о том, что с ним делать. Ну, что именно – это я хорошо знал. Такое и раньше делали. Нечасто, конечно. Не так, как это на «зонах» делают – ну, то есть, как говорят, что делают. Никто не рискнёт выебать кого-нибудь, чтобы «опустить», если речь не идёт о таких конкретных пидарасах типа Леночки, Червяка, Мыкова… А вот парня типа Азаева… Хотя….

Он мне не нравился. Ни на рожу, ни вообще никак. Но я представил себе его в сортире, привязанного за руки к батарее… Или нет: лучше, когда запястья привязаны к лодыжкам, во рту какой-нибудь кляп… Да, блядь, я бы трахнул его. Не так, как Макса, которого я готовил, обнимал и прижимал к себе, и целовал, а потом отсасывал ему, чтобы не мне одному было приятно. Азаева я бы выебал в туалете, как пидора последнего, и там бы и бросил, чтобы утром все на него полюбовались. Потому что одно – наши с ним тёрки, а другое – старших в это впутывать. Это последнее козлячество. Я бы выебал его, просто, чтобы он знал, кто тут, сука, главный, чтобы знал, что мне плевать и на его с директором дела, и на его родню, и на месть. «Дирика» подтащил, родственничков своих. А один на один…

Но я, конечно, делать этого не буду. Всё пройдёт как обычно.

– Все на дискач упрутся, – сказал мне вечером Таримов. – Я ему стрелку забью, там его возьмём. От тебя кто будет?

– Вовчик, Рэй… Дёма тоже.

– Этого-то нахуй, лет ему сколько? А не сблеванёт?

– Да не, он парень крепкий. Пусть учится. А ты что?..

Итак, место и время были определены. Раньше я бы только об этом и думал, а сейчас мысли всё время возвращались к Максу. Где он там? Чем занят в Москве? Уж, наверное, у него всё хорошо. Он живёт в роскошной квартире – мне упорно представлялась кровать со столбиками и занавесками (или как там это называется), со всякими позолоченными завитушками и шнурочками), прислуга готовит ему еду, водитель возит в школу. Ему там ничего не грозит. Он – сын богатого отца, и всякие тупые уродливые мрази вроде тех, кто живёт здесь (вроде меня), не попадаются на его пути. Там есть, кому позаботиться о нём, там ему есть, с кем… На этой мысли становилось так мерзко, что хотелось что-нибудь сломать. Или кого-нибудь прибить.

Потому что я не дурак, понимаю. Там, в Москве, я бы был ему никем. Мы бы в жизни не встретились, не познакомились, да меня бы к нему и близко не подпустили! Вот Игорь – другое дело. Он даже в школе учился той, где Макс сейчас учится (блядь, иногда мне хочется прибить Игоря!). Игорь, правда, натурал… А Вовчик, падла такая, бисексуал! Это же, блядь, надо! Интересно, а другие такие у нас тут ещё есть? Да есть, это стопудняк. Кроются, тихарятся… А хочется. Как мне теперь – того же Вовчика или Игоря. Раньше в голове какой-то барьер был, нельзя и всё тут. А теперь, после всего, он делся куда-то. Да. Но Макс, Макс…

Вечером мы пошли в спортзал. У меня было очень странное чувство. Тогда, ночью, когда я зашёл сюда и сооружал петлю, я не чувствовал ничего, кроме азарта. Как всегда, когда я делаю что-нибудь такое. Но теперь, когда мы вошли в зал, я щёлкнул выключателем и все посмотрели в одно место – туда, где раньше висели на растрёпанных стропах гимнастические кольца, у меня было очень странное чувство. Наверное потому, что я никогда не убивал взрослого. Да ещё и не для себя. Те, другие – это да. Долго потом я лежал и думал о том, что эти уроды поплатились. Те, кто сунулся ко мне тогда. Эта сволочь Арямнов. Но вот так… Взрослого человека… И не только ради себя – ради спокойствия Вовчика, я же его в это втянул. Ради Банни. Ради Макса – не знаю, что эта мразюка ему сделала, но намёки мне очень не нравились. Глядя на торчащие из потолка крюки, я вдруг подумал, что впервые сделал что-то такое, по-настоящему значимое и серьёзное. Да, именно так. Значимое и серьёзное. Не школьные разборки, не пацанские тёрки. Я спланировал и организовал убийство взрослого человека.

Остальные также таращились на крюки. Сегодня по такому случаю с нами попёрлись даже Пашик с Яшиком.

– А говорят, – Пашик задирал голову так, что чуть не налетел на Рэя, – училки требуют, чтоб Таракан сюда этого, как его, священника привёз. Чтоб он, короче, злых духов отсюда изгнал.

– Ага, а охотников за привидениями он не собирается вызвать? – заржал Вовчик, который просто обожал этот фильм, особенно момент с зефирным человечком, хотя, по-моему, что может быть гадостней. – Пым пырым-пырым, пырырырырырым… Гостбастерс! Виу-виу!

– Ой, да заткнись! Серьёзно, священника? – меня заинтересовала эта новость. – Они что думают, тут привидения заведутся? Блин, куда этот хрен убрал «блины»?

– Привидения, ага. Священники. Сказки, блядь, для бедных, – это вдруг Дёма прорезался.

– Ты щас к чему?

– Да так… – Дёма отмахнулся.

Мы достали штангу и гантели, и я выкинул из головы мысль о всякой ерунде, показывая Дёме, Пашику и Яшику, как именно надо с этими снарядами управляться:

– Нет, вот так… А так без толку ей махать, нужен жёсткий упор…

Потом в душе, когда я уже помылся, а вторая смена заступала, я тормознул Дёму.

– Что за хрень?

На ноге, там, под ягодицей, у него здоровенный шрам был. Не замечал раньше.

– Да так… Собаки порвали.

– Тьфу, бля, – собак я не особо люблю. Я животных вообще не особо. У нас тут собак нет. Не приживаются. Всегда найдутся те, кто любит над животными издеваться. Не понимаю этой радости. Помню, это был девятый класс, осень, листья сгребали в кучи и жгли. Я шлялся по территории, обдумывая какие-то очередные интересные идеи, как вдруг запахло палёным – мясом и волосами. Я заинтересовался. Источник нашёлся быстро – за стеной из здоровенных блоков (не знаю, что там было раньше) один великовозрастный долбоёб мучил собаку, которая жила у нашего сторожа. Она была привязана за лапы, по ходу, перебитые, к вбитым в землю колышкам, морда замотана проволокой. Рядом горел костерок, на котором этот утырок раскалял тонкий железный прут и прикладывал его к собаке. У неё уже были сожжены глаза и морда, но она была ещё жива. Я смотрел на этого придурка – здоровый, но какой-то рыхлый парень, он был девятиклассником, как и я, но на два года старше. Потом он глянул на собаку и принялся расстёгивать ширинку. Не знаю даже, что именно показалось мне особо мерзким: он сам – здоровый тип с маленькими глазками и раздутой шеей, эта искалеченная, но ещё живая собака, или смесь палёной плоти и шерсти, которая портила холодный запах палых листьев и сухой полыни, но я разозлился. Этого урода, кажется, его фамилия была Чугункин или Чугуев, или даже Чуткин, я уронил на землю одним ударом. Схватил тонкий прут, который он раскалял, и врезал несколько раз, щёку задел так, что кровь пошла, а потом размахнулся и распорол ему руку. Он завыл и отполз от меня, хорошо помню, на нём была такая серая синтепоновая куртка с искусственным жёлтым мехом, скоро на серой синтетике показалась кровь, а он полз от меня, елозя толстой жопой по земле, а потом неуклюже встал – сначала на четвереньки, затем на ноги и, подвывая, размазывая сопли, убежал. Собака с замотанной мордой тоже скулила, мерзкий звук. Я сломал ей шею и выкинул за забор, чтобы не ебали нам мозги. Этот слабоумный довольно быстро исчез от нас – какие-то у него в голове особо крупные тараканы завелись. А собак с тех пор у нас не держали.

– Это где же ты так? В деревне?

– Да типа того. Порвали, когда сбегал.

– Откуда? – я заинтересовался. Про Дёму я ещё ничего толком не знал, разве что то, что раньше он полтора года жил в каком-то другом интернате и что «с воли» ему иногда перепадают кой-какие «ништяки». – Только не пизди, что с зоны.

– Да не… – Дёма повернулся ко мне. Он был худым, но не щуплым, какие-то мышцы имелись, да и не слабак он, определённо. И наглый, бля, это же надо, против меня сунуться! – Из этого, бля… Поселения сектантского. Мать с батей давно разбежалась, и она потом в секту ушла. К ёбаной святой матери-деве Никаноре. Целая деревня ебанушек в лесу. Там огороды, мастерские, всякая шня. Мясо нельзя, одежду с пуговицами нельзя, всякую технику – нельзя. Розгами лупили и всё такое. Я там два года жил, охуел в край, а потом сдёрнул. Псина меня порвала, ну, я ей палку в глаз воткнул и ушёл. Там потом батю моего нашли, у него новая баба давно, так что я сначала в другом интернате кантовался, а теперь здесь.

– Да ну? – сектантов тут ещё не было. – А мать?

– А ей и остальным лошунькам ёбаная дева Никанора конец света пообещала, так они там какой-то белены с мухоморами на радостях нажрались. Кто подох, кто просто крышей поехал. Я потому и свалил, когда узнал. Там пацанов, кроме меня, человек пять было, я самый старший – мне двенадцать как раз исполнилось. Друган у меня был, Шурик, я его с собой звал, но он мать и сестру бросить побоялся. Помер. А ёбаная дева Никанора сейчас то ли в Штатах, то ли в Бразилии, всё никак её выцепить оттуда не могут.

– А ты откуда знаешь?

Я застёгивал рубашку. Вовчик с Рэем уже ушли, Пашик с Яшиком мылись – я слышал плеск, визги и вопли «блядь, опять ледяная!». Дёма стоял голым, полотенце через плечо, в руках – мыльница и мочалка.

– Ну, так я, типа, свидетель по делу. Хоть какой-то, – он плечами пожал. – Остальные – «ку-ку». Для них дева Никанора, шлюха ёбаная, на небо улетела. Ага, улетела, сучка. С нашей квартирой, тачкой, золотом мамкиным… Шурика тоже жалко, весёлый был пацан. Я бы сам эту шлюху прибил бы…

– Чего только в жизни не бывает! Ладно. Пиздуй мыться.

Нет, не должен сблевануть.

А четырнадцатое – Валентинов день – приближалось. И откуда взялась эта лажа? Раньше нихрена подобного не было, выдумали, тоже мне, праздник. Мало, что ли, восьмого марта?

Все на это реагировали по-разному. Банни материлась, говорила, что никакого святого Валентина никогда не было, а праздник придумали американцы. Вовчик строил какие-то наполеоновские планы на любовном фронте, вот же неймётся ему! Рэй торчал в актовом зале, зависая над новым проигрывателем, гоняя диски, перематывая изолентой шнуры, что-то вытворяя со своей гитарой – на влюблённости ему было похуй. Зато Игорь мне все нервы истрепал. Аня то, Аня сё… А недавно съездил на выходные в город, взяв свои деньги, которые у него были с покера, и привёз… золотую цепочку с подвеской в виде бабочки! А к ней – какую-то особо замудрёную шкатулку с розочками и рюшечками (такое я точно не возьму). Это же стоит дохренища! А он только и ходит, причитая: «А вдруг она откажется? Просто не возьмёт? Ах, ты знаешь, она такая особенная… Ещё решит, что мне от неё нужен только секс, а мне не нужен… То есть, конечно… Но она такая!» Страдалец, блядь. Интересно, когда Макс здесь жил, я таким же ебанутым выглядел?

Но я думал не о всякой там романтике-хуянтике. Я думал об Азаеве. Мы сталкивались с ним постоянно, и он постоянно пытался меня достать. Это давно уже идёт… Да с тех пор, как я тут. Эта макака с чего-то решила, что все ему должны за так. Ну, такого в жизни не бывает. Любишь залупаться – люби и поясняться. Если я хочу, чтобы меня уважали, я над этим работаю. По-разному. Одному пиздюлей дать, про другого что-нибудь интересное узнать, третьего в карты обыграть, а с четвёртым закорефаниться. Никто не будет уважать человека, который просто припрётся и заявит: «Я – Хуй, великий и ужасный, а вы все быдло». Со своими Азаев ещё как-то разруливался, не знаю, а вообще… Поэтому он на меня всё время наезжал, а в последний год стал просто невыносимым. Что ж…

Ко дню этого самого Валентина я стал таким заёбанным, что даже говорить нормально разучился, и все слова у меня обрели приставки от «хуй», «блядь», «пизда». Тут то Игорь со своей Аней, то Рэй с Вовчиком, которым, видите ли, с дискотеки уходить не хочется. Ничего не знаю!

В этот день все ебанулись знатно, особенно те, кто помладше, со всякими там валентинками-хулентинками. День только к обеду подошёл, а по школе уже валялись клочки листочков в клеточку, позорно заштрихованных красным «фломиком». Валентинки получше оставлялись себе – девки таскали их, как веер, всё время оглядываясь. Потому что те, кто этих валентинок не получил, считали своим долгом вырвать раскрашенные бумажки, порвать, а ещё лучше – быстро забежать в сортир и бросить их в унитаз. Пацаны делали вид, что им всё пофиг, но, получив свой клочок размалёванной бумажки, начинали оглядываться, пытаясь понять, кого это они так впечатлили. Банни, чтобы, как она сказала «добавить празднику колера» (не знаю, что она имела в виду), изготовила целую уйму матерных валентинок со всякими гадостями и разослала их кому могла, в том числе и директору. Заняться им нечем.

Сидя на уроке и глядя на показывающую свои трофеи соседке Люську, я вдруг представил, как бы я дарил валентинку Максу. Это настолько по-идиотски выглядело… Мне что, вырезать её ножницами? Раскрасить фломастером или противно пахнущей гуашью? И написать... что? Что бы я ни написал, всё казалось мне каким-то нелепым. Не было у меня для Макса слов о любви. Любовь была, а слов не было. У меня ничего для него не было. Ничего, что надо такому, как он.

Потом я вспомнил про кольцо. Да, так бы я и сделал. Я бы надел ему на палец кольцо. Оно, конечно, дешёвое, но всё же лучше, чем кривая бумажка с дурацкой надписью. Да и камень там в форме сердечка – отличная была бы валентинка для такого, как Макс.

А сказать я бы ему ничего не сказал.

Таримов подошёл после обеда.

– Насчёт вечера всё чётко?

– Чечётка! Как часы.

Актовый зал тоже был украшен кривыми сердечками, расписанными гуашью. Игорь весь дёргался, глядя на свою Аню.

– Она пришла! О господи, она пришла! Стас, а если она не согласится… Я поговорил с Рэем, но если она не согласится?..

– Бля, да ты о чём? Хватит мельтешить!

– Медляк, о господи, зачем, ну, зачем, она же меня пошлёт… Я узнал у её брата, какие ей нравятся песни, он дал мне кассету и Рэй выучил одну, он должен сыграть специально для неё… А вдруг она не согласится?

– Ох, бля, да заёб причитать! – я оторвался от него и отправился к аппаратуре, где сидели Рэй, перебирая одному ему понятные провода, и Банни, которая должна была его подменить.

– Банни, быстренько, дело есть! Так, пойди найди эту Аню-хуяню и скажи, что если она с Игорем медляк танцевать не пойдёт, я из её брата, нахуй, душу вытрясу и поебать мне на её принципы, парня-хуярня и прочее. И возвращайся. Так, ну что, начинаем сейчас?

Рэй кивнул и я вышел на сцену.

– Так, бля, всё внимание на меня! Танцуем, веселимся, все дела. Если хоть одно пиздоблядское мудопроёбище начнёт хуйнёй страдать… – я взял себя в руки, – в общем, чтоб без всякого. Чинно, культурно. Мебель не ломает, друг друга не убиваем. Всем ясно?! Кто будет создавать проблемы – пожалеет, что вообще родился!

Народ закивал. Я глянул на толпу – девки в блёстках, пацаны в футболках. Народ развлекаться пришёл. Из колонок понеслось слитное топанье и хлопанье, на которое внизу почти сразу ответили. Ну да, эту песню тут любили, только кассету зажёвывало… Видать, новую купили.

Buddy you’re a boy make a big noise

Playin’ in the street gonna be a big man some day…

Я бросил микрофон на колонку. На этой дискотеке ничего хорошего для меня нет. Совсем ничего.

You got mud on yo’ face

You big disgrace

Kickin’ your can all over the place…

Теперь дождаться нужного времени. А пока что…. Я знал, куда пойду.

We will we will rock you!

We will we will rock you!

Тут нифига не изменилось. Вот кусок красного бархата – мы накрывали им парту, когда сидели. Здесь я его в первый раз поцеловал. Здесь я ему в первый раз делал минет. Странно, но и тогда, и сейчас я не чувствовал себя униженным. Нисколько. Мне хотелось этого. Хотелось прикасаться к нему везде руками, губами, языком. Меня возбуждал его вид – его лицо и широкие плечи, и длинные ноги, и член тоже. Да что там! Я, бля, такой урод и извращенец, что по ночам дрочил, вспоминая, как вставлял ему пальцы в задницу, и представлял, что это он делает со мной такое. Если бы у меня была возможность хоть один раз остаться самому в душе, я бы точно попробовал. Сам с собой.

В кармане у меня лежали электронные часы без ремешка, и я следил за временем. Там, за стеной, играла музыка, кто-то что-то орал в микрофон, а я сидел здесь и думал о Максе Веригине. Где он там? Чем сейчас занят? Наверное, в клубе. Наверное, ему сейчас хорошо и весело. И он точно не думает обо мне, об этом интернате, о нашем с ним первом поцелуе.

А, эту музыку я помню. «Титаник».

«Ты плакал, Стас?»

Я с трёх лет не плакал. Вон – на руке доказательство.

«Я не позову тебя танцевать!»

Понятное дело, я не умею, даже не представляю, как.

«Ты какой-то неправильный гомосексуалист».

Да, а ты сейчас с правильными? С теми, что танцуют, красиво одеты, наверное, дарят друг другу валентинки со стихами или ещё какой хуитой. Я же… Я тут. И через час один человек, который мне давно не нравится, будет стоять передо мной на коленях. То, что я делал тут с тобой, и то, что я сделаю там. Если бы ты знал, Макс, если бы ты мог понять! Но как? Как мне объяснить?

Из зала доносился смех и кто-то говорил в микрофон. Я качался на парте и думал о Максе, который сейчас должен быть в каком-то суперкрутом заведении в Москве. А может нет? Может, ему тоже не нравится этот праздник? Вряд ли. Макс любит праздники.

Пнув ногой валяющийся рулон от какой-то старой стенгазеты (зачем их вообще хранят?), я увидел, как что-то блеснуло. Ну, надо же! Вот так-так! Кулончик Макса, который я сдёрнул с его шеи тогда, в тот раз. Хорошо помню, как сорвал его и на коже остался красноватый след. А потом мы про него забыли. Ремень Макс вдел обратно, а вот кулончик забыл. Блестящий металл, стразы. Это даже не ювелирка, это так… Фигня. Для красоты. Каким же Макс был тогда красивым…

Время шло, я прислушивался к музыке, держа кулон за цепочку и покачивая им, как гипнотизёр в фильме. Неужели я и правда потерял тебя навечно, Макс? Там, за стенами интерната, огромный мир, где меня никто не ждёт и никому я не нужен. Там – множество людей намного старше меня, людей с деньгами, положением, знаниями. Но ведь когда я появился здесь, было то же самое. А теперь я здесь главный.

Я точно знаю, что здесь самый сильный и главный – я. Не учителя. Не директор. Я могу сделать всё, что угодно.

Здесь я могу сделать всё, что угодно. Но там, за пределами интерната, там, куда уехал Макс, – там я никто. И для Макса тоже.

– Эту песню, – голос Рэя я слышал очень хорошо, – я исполняю по просьбе моего друга для его возлюбленной – Эм-А!

«Муравьёва Анна, чё я туплю-то!»

Я ещё раз посмотрел на часы. Ага, пора. Сунув кулончик в карман, я зашёл в актовый зал и направился к сцене.

Я прошу, хоть ненадолго

Боль моя, ты покинь меня,

Облаком, сизым облаком

Ты полети к родному дому,

Отсюда к родному дому…

Я сто лет не видел Рэя на сцене. Сейчас он стоял около микрофона, поставив ногу на какую-то фигню, и смотрел куда-то вдаль, улыбаясь. Я знаю, Рэй хочет быть музыкантом. Тот мудак, что разбил его гитару – просто от придури, – совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мои – это Я. А себя я никогда и никому не позволю обижать. У других – у Банни, у Игоря, у Вовчика – у них есть я, а у меня никого.

Берег мой, покажись вдали

Краешком, тонкой линией,

Берег мой, берег ласковый,

Мне до тебя, родной, доплыть бы,

Доплыть бы хотя б когда-нибудь.

Только раз было что-то такое… Когда Макс пришёл ко мне тогда и сказал, что он уладил проблему. Тогда… Это было просто невероятно. Кто-то пошёл и сделал что-то для меня. Просто так. Это невероятное чувство. Словно от напряга свело всё тело, руки не выдержали, разжались, а тебя поймали.

Где-то далеко,

Очень далеко

Идут грибные дожди,

Прямо у реки,

В маленьком саду

Созрели вишни,

Наклонясь до земли…

Была только гитара и голос Рэя. Я стоял и смотрел в зал. Большинство подпирало стенку, но несколько пар танцевали, и среди них – Игорь с Аней. Я видел, Игорь держал её одной рукой за талию, другой – за плечо и они прижимались друг к другу. Ну вот и сбылась мечта идиота, прям на грёбаный Валентинов день и похуй, что никакого святого Валентина не было никогда.

Где-то далеко

В памяти моей

Сейчас, как в детстве, тепло,

Хоть память укрыта

Такими большими снегами!

Пиздец, песня-то какая весёлая! Вкусы у этой Ани, конечно... А хотя, мне-то что.

Я понимал, что завидую им. Завидую Игорю. Мы с Максом так не могли бы танцевать, хотя я в любом случае не мог бы танцевать, не умею я! Но стоять рядом... Вот так, у всех на виду…

Ты, гроза, напои меня,

Допьяна, а не до смерти.

Вот опять, как в последний раз,

Я всё гляжу куда-то в небо,

Как будто ищу ответа…

Бля, это не песня, это похоронный марш какой-то! Рэй пел, всё так же не глядя ни на кого. Игорь и Аня танцевали, где-то подальше я разглядел Вовчика, тоже топчущегося с какой-то чувырлой, – отсюда было не разглядеть. Вот ведь придурки!

Песня закончилась, Рэй кивнул головой и ушёл. Я спустился в зал.

– Комнин, ты где шлялся? – это Люська на меня налетела. – Твоё бухло я отдала Игорю, он, вроде как, к тебе в комнату унёс, это все подтвердят.

– Ага, здорово, – я отмахнулся от неё. – Гамзат где?

– Ушёл куда-то, – она разочарованно махнула рукой. – Тут дискотека, а его где-то носит.

– Ещё вернётся!

Я видел, что Рэй спрыгнул со сцены и шёл ко мне, Вовчик тоже разлепился со своей парой. Пора.

– Так что будет? – это Дёма присоединился. – Круто лабаешь, – это уже относилось к Рэю. Тот кивнул.

– Песня, если честно… – Вовчик покачал головой. – Это Игорь попросил? Блин, в первый раз вижу, чтобы он танцевал.

– Так, народ, не тормозим, пошли!

– Это, Комнин, а что будет-то? – не унимался Дёма.

Я быстро глянул на него:

– Беспредел.

====== 41. День Святого Валентина. Беспредел ======

Огромное сверхчеловеческое спасибо тем, кто в эти непростые времена поддерживает меня морально и материально. Я здесь – ради вас

«Черви» – общепринятое символическое изображение любви, однако имеет и другую трактовку – «развернутая ягодичная область». Может встречаться в виде перстня и, как правило, наносится обманным путем на кисть, предплечье.

А.Д. Ворохов, Д.Д. Исаев, А.В. Столяров. Социально-психологические факторы гомосексуального поведения у заключенных

У другана моего, Вади, отец был «сидельцем». Не вор в законе, ничего такого. Я, честно говоря, даже толком не помню, за что он сидел. Обычный мужик, невысокий, с залысинами, имевший привычку раз в два-три месяца нажираться до зелёных чертей, ломать всё, что видит, кидаться на жену и сына. Впрочем, будучи человеком порядочным, он всегда предупреждал, что придёт бухой, и давал возможность домашним попрятать всё ценное и свалить к родственникам в соседний дом.

Однажды Вадя позвал меня вместе с его семьёй «на пикник». Как оказалось, «пикник» – это не только сладкий батончик, а ещё и выезд за город на природу, к воде. До этого я никогда никуда не ездил и даже сейчас помню всё так, как будто не пять лет прошло, а пару дней. Помню, как пахло в машине и хрипело радио, как бил в лицо ветер, когда, балуясь, мы опускали стекло. Помню собачку, стоящую под задним стеклом, – облезлого далматина, кивающего головой. Помню слегка порванное зелёно-красное одеяло, которое мать Вади расстелила на траве, и кучу муравьёв, которые туда мгновенно наползли. Запахи очень хорошо помню – открытой воды, костра, жареных сосисок. У меня не было плавок – ясное дело, никогда раньше я нигде не купался, да и плавать не умел. Но в воде было хорошо, хоть и плавали в ней какие-то водоросли и дно было скользким. И даже здоровенные слепни настроение не портили.

Вадин отец разделся и я засмотрелся на наколку – корабль со всеми парусами и верёвками, и всем, что полагается, с морем внизу. Выглядело круто. Мужик перехватил мой взгляд.

– Такая вот дела (он всегда так говорил), осталась мне картинка на долгую вечную память. Подписанный зоной, как парась совхозный.

Вадина мать раскладывала на одеяле еду – яйца варёные, огурцы, помидоры, хлеб, печенье. Соль из спичечного коробка рассыпалась по всему одеялу. Вадя выбрался из воды и теперь сидел у костра на корточках, обсыхал. Пепел (мы в костер кучу картонок натаскали) летел и оседал у него на коже чёрными крапинками.

– Да, пацанёнок. Вот так. Знаешь, что главное? Если на тюрьму попадёшь, то помни, – Вадин отец принёс от воды охлаждавшуюся там бутылку с пивом, – никому не верь, ничего не бойся и ни у кого ничего не проси. А вообще, вот так я тебе скажу…

Тут мне со всей дури прилетело по плечу и я увидел зажатого в желтоватых пальцах с серыми ногтями полураздавленного овода.

– Такая вот дела. Нихрена там хорошего, конечно, нет. Сказки да байки это всё. Слышишь, Вадь? Хватит костром шуровать, и так весь уже чумазый. Ты же не будешь таким дураком, как батя? И ты, Стаська, тоже мотай на ус. Ничё, вообще ничё хорошего на зоне нет. Нечем тут, – он ткнул в свою грудь, – гордиться. Коль видишь картинку, чего б там ни было – хоть купола, хоть эполеты, знай, хозяин её дурак и променял жизнь на чифир и парашу…

– Лёник, не надо при детях. Мальчики, идите сполосните руки и кушайте.

…Это было пять лет назад.

Чего б я никогда не хотел, так это сесть. Вся эта романтика блатная мне нахуй не сдалась. И все эти правила и понятия. Для этого не надо быть особо умным и тысячу книг, как Игорь, прочитать. Достаточно немного мозгами пораскинуть. Человек, ясное дело, должен быть свободен, и это я понимаю как «совсем свободен». Ясное дело, тут у нас никто не сидел, но такое ощущение, что у некоторых, типа Танкиста, тюрьма сразу в башке. Как эти понятия. Ну, что делать, раз так уж сложилось. Это Макс думает, что можно по жизни пуп рвать и всем всё время доказывать, что они дураки и неправы. Мне лично глубоко плевать, кто что думает, важно, как идёт. И если, чтобы шло, как тебе надо, приходится иметь в виду какие-то ебанутые правила… Это как законы физики, только с людьми. Можно пинать землю сколько хочешь, но гравитация, сука, такая, и с ней хуй поспоришь. К тому же – это удобно. И так знаешь, кто что подумает, что скажет, что сделает. Как «по понятиям» правым быть. Как с темы съехать. Как человечка сломать.