Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 48 страниц)

– Здесь у всех, – торжественно начала Жемчужные бусы (у меня имена этих двоих мгновенно из головы вылетели), – есть проблемы. Семья – это сложный организм, и когда болен кто-то один, это сказывается на всей системе.

– Я не болен!

– Твой отец рассказал нам о твоих проблемах, и я уверена, что мы могли бы помочь тебе и помочь вам всем.

– Нет у меня никаких проблем! – я возмущённо повернулся к отцу. – Мы же договорились! Никаких психологов, психиатров, экстрасенсов и гомеопатов! Я доказал, что могу нормально жить и общаться! Я ночую дома, я хожу в школу, я никого сюда не вожу, я сдаю анализы раз в три месяца! Я уже почти год не сталкивался с милиционерами! У меня всё хорошо! Что ещё надо?!

– Вот видишь, Максим, – Полосатый галстук явно был доволен, – у тебя проблемы. Ты агрессивно воспринимаешь нейтральные попытки завязать разговор, ты заранее видишь в нас врагов и обвиняешь отца, хотя он хочет тебе только добра. Твои неадекватные реакции говорят о внутреннем недовольстве собой.

– Они говорят о том, что меня задолбали всякие придурки! – я ломал вилкой цветную капусту, чтоб растянуть её на подольше.

– Мы здесь, – переняла эстафету Жемчужные бусы, – не для того, чтобы, как ты сказал, «лечить» тебя, а чтобы наладить ваши взаимоотношения с отцом. Сломать стену, которую вы возвели, а для этого тебе надо, прежде всего, перебороть свою недоброжелательность по отношению к обычным людям.

– Чего? – я чуть не подавился.

– Твоя проблема, прежде всего, в том, что ты отделяешь себя от большинства, – голос Полосатого галстука звучал прямо как у ведущего детской передачи. Таким голосом только телепузиков озвучивать. Однажды в Телепузии пришло время делать что? Правильно, кушать Максу Веригину мозги. – Это проблема твоего воспитания – на ранних годах жизни ты был лишен нормального детского социума. Не ходил в детский сад и нормальную начальную школу…

– У меня была нормальная начальная школа!

Ну, подумаешь, десять человек в классе, зато всегда было интересно и учителя с каждым разговаривали.

– …в Англии, где, опять же, своя специфика…

Однажды в Телепузии пришло время охреневать.

– …именно этим вызвано твое неприятие общества и, как следствие, попытка противопоставлять себя всему, в том числе и своей сексуальной самоидентификацей.

Ага. Вот и самое интересное. Ну, сейчас начнётся!

Однако ничего не началось. Галстук и Бусы на два голоса начали задавать мне вопросы – о моих увлечениях, об отношениях с другими… Спрашивали про Анникову – тут я срывался. Совершенно не хотелось об этом говорить.

– А ты думал о самоубийстве когда-нибудь?

– Нет, конечно, я что, дурак?

Думал, да. Иногда просто припирает и всё кажется таким бессмысленным, таким безвыходным… «...Живи ещё хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет...» И мелькает в голове – взять и сдохнуть, чтобы не мучаться дальше. Такие мысли одолевают меня особенно в ноябре и феврале. Но я не даю им воли и, уж тем более, никому не говорю об этом. Спирит предупредил: мысли о самоубийстве – самый короткий путь в психушку.

– Скажи, Макс, – я уже расслабился, решив, что эта парочка – просто безобидные шарлатаны, которые вот-вот свалят, – как ты видишь свою дальнейшую жизнь?

– Нууу… – я задумался. – Как-нибудь. После школы я хочу поехать учиться в Англию. Нет, а что тут такого? У *** сын в Англии учится. У *** – в Бельгии. У нашего президента…

– А потом?

– Ну, а потом… Не знаю.

– А семья? Как ты представляешь себе свою семью?

Я почувствовал в себе дикое желание придушить тётку её же собственными бусами и позавидовал Стасу, который когда-то осуществил подобное желание.

– У меня не будет семьи. Я не хочу жену и детей… Мне это не нужно. Я не такой человек.

– Ты слишком молод, чтобы это понять, – с сердечностью, от которой меня затошнило, начала Бусы, а Галстук покивал в такт. – Мужчинам сложно понять, что это за радость – дети. Сейчас тебе кажутся важными твои друзья и все твои увлечения, но однажды ты поймёшь, что ничего из этого не стоит простого человеческого счастья – придя домой, обнять своих жену и детей!

– То-то моя мать свалила в Америку от такого счастья!

Я встал. Эти разговоры я знал наизусть. Такое было уже полгода назад. Меня таскали в какую-то шарагу, где несимпатичные личности, у которых, кроме ссылок на Бога, и аргументов-то не было, заливали мне о семейном счастье и ставили записи с перевоспитавшимися американскими геями, судя по одежде – из середины восьмидесятых.

– Не бывает никакого семейного счастья! Я его не хочу. Я хочу жить интересно и умереть в одиночестве. Всё. Не надо мне тут…

Я вспомнил Стаса, которого в интернат отправила его родная мать. Как он стоял и смотрел на меня, когда я уезжал. Вот уж кому бы не стали ничего заливать про святость института семьи.

– И вообще, кому в наше время нужна семья? Если мне вдруг придёт в голову завести ребёнка (тут я поморщился), то не обязательно же жениться! Кто-нибудь может родить тебе за деньги и всё.

– И твой ребёнок будет расти без матери! – вклинилась вдруг Светлана.

Её-то кто просил голос подавать?

– Я рос без матери и ничего, не умер.

Я ушёл из-за стола в свою комнату. Этот разговор, вроде совершенно обычный, наложил на мою душу очень тягостный отпечаток. Что-то в нём такое было… Какой-то скрытый подтекст, который я не смог расшифровать. Надо было, наверное, остаться и ещё подискутировать с Галстуком и Бусами, но я не мог. Такие разговоры всегда шли по одному и тому же пути. Начинались длинные рассуждения о бессмысленности жизни гея, о пустоте, о том, что все геи на самом деле сожалеют, что они не натуралы, и тайная мечта каждого гея – излечиться, завести семью и умереть в возрасте ста лет, окружённым скорбящими внуками и сопливыми правнуками. «Ждущими твоего наследства», – обычно добавлял Спирит. Мне даже, помнится, давали почитать книжечку одного такого «излечившегося». Всё, что я из неё понял – этот неведомый мне тип был редким трусом. Он боялся себя и своих желаний, он боялся полюбить мужчину и относился к себе, как к больному. В его словах, там, где он писал о своём «излечении», звучало огромное облегчение. Пронесло. Он смог. Он как все. Как будто его пронесло… мимо лагеря смерти, не меньше. Но ведь он не стал натуралом. Он стал геем, «который смог». Спасибо, я насмотрелся на таких.

…Горячая вода всё текла. У меня кружилась голова – неприятное чувство, словно я одновременно двигался и оставался на месте.

– Ты утонул там? – Спирит бесцеремонно ввалился в ванную. В его доме ни одна дверь не закрывается так, чтобы он не мог её открыть – какая-то одна из его фишек. – Что, думаешь растаять, как Снегурка по весне, и уйти в канализацию? Там тебе, на мой взгляд, самое место, но всё-таки вылезай. И вообще, хватит тратить мою воду!

Я вылез и завернулся в большое тёмно-красное полотенце.

– Как я у тебя очутился?

Мне снова захотелось спать.

– Ты позвонил мне, совершенно невменяемый, из отделения милиции, в три часа ночи.

– Почему тебе? – я отправился на кухню за водой, смотреть в лицо Спириту мне было стыдно.

– А кому ещё? Твой отец и его начальник безопасности в отъезде. И пришлось мне вставать, заводить машину, искать во тьме и холоде это отделение милиции, давать взятку, чтобы тебя, полудурка, мне на руки отдали и протокол не составляли.

– Я верну тебе деньги… Можно мне в кровати поспать?

– Вали.

Я лежал, закутавшись в одеяло, погружаясь в сон. Мне действительно было неприятно, что я дошёл до такого… Как так вышло?

…Это было через несколько дней после моей встречи с Галстуком и Бусами. Меня не покидала мысль, что эта встреча была намного важнее, чем я сначала решил. Что-то стояло за ней, но я не присматривался к происходящему у нас дома, занятый собственными мыслями и планами. В один непрекрасный день, когда хмурое московское небо всё грозилось разразиться снегом, и от чего всё – люди, природа, настроение – казалось слегка пришибленным, отец позвал меня в кабинет для разговора.

– Ты уже определился со своим поступлением в Англии?

– Ну… Более или менее так, – честно говоря, я не очень-то об этом думал, свалив всю подготовительную работу на Спирита. Где-то там у меня лежала целая папка документов, которые у меня всё руки не доходили просмотреть. Странно, что отец вдруг заговорил об этом. Обычно он первым старался оборвать разговоры на эту тему.

– Ну, ты смотри, не тяни. Я думаю, не стоит трогать деньги твоей матери. Я открою для тебя трастовый фонд, и ты будешь полностью обеспечен, пока учишься, а после…

Перспективы были довольно радужными, да что там, всё складывалось, как я хотел. И всё же что-то меня беспокоило. Как давным-давно в детстве. И я обратился к старому, проверенному средству. Подслушиванию.

– …Я боюсь, – говорила Светлана, а отец держал её за руку. Они сидели на диване в гостиной, а я стоял в тени дверного косяка, всем телом распластавшись по стене и прислушивался к их разговору. – Я его боюсь! Толик, почему ты не хочешь отправить его в специальное заведение? Ты же видишь, какой он агрессивный! Михаил Сергеевич сказал, что у него явные склонности к асоциальному поведению и насилию…

– Я не хочу отправлять своего сына в психушку!

– Это не психушка! Это центр психологической коррекции, где к каждому применяется индивидуальный, по новейшим зарубежным методикам разработанный подход и…

– Знаю я эти зарубежные технологии!

О, отец в своём репертуаре. Я даже ехидно засмеялся, про себя, разумеется. Какой еще, к барабашкам, центр?

– К тому же, не забывай, он не только мой сын, но и Алисы!

– И где твоя Алиса?

– Да неважно, где она. Однако она до сих пор его мать и может принимать участие в его судьбе. И если я попробую запереть куда-то Макса против его воли, Белла непременно ей скажет.

– Толик, я не понимаю, почему на нашу жизнь влияют какие-то посторонние люди? – голос у Светланы стал обиженным-обиженным, в нём отчётливо зазвучали сопли, слёзы и прочие нотки женской истерики. – Я чувствую себя приживалкой, а твой сын…

– Успокойся, милая, тебе нельзя расстраиваться! Учебный год закончится, Макс уедет путешествовать за границу, а оттуда – в свою драгоценную Англию, далась она ему! – голос у отца стал тише, мягче. Вытянув голову так, чтобы краем глаза ловить происходящее, я видел, как отец обнимает Светлану, подкладывает ей подушку под спину. Хм... – Вряд ли он будет возвращаться на каникулы…

– Толик, ну ты же понимаешь меня. Я всё делала. И по-хорошему к нему! И Бога молила! Максим, он… И друзья его… Я не хочу, чтобы наш ребёнок родился и рос рядом с таким человеком.

Землетрясение. Москва, оказывается, находится в зоне сейсмической активности. Пол накренился и ушёл у меня из-под ног, я попытался схватиться за стену, но только бессильно царапнул её, сдирая ногтями рельеф обоев. Ребёнок? У них будет ребёнок?!!

Понятно.

…Проснувшись, я попытался понять, сколько спал. Сделать это было невозможно, в спальне у Спирита естественного освещения нет – окно он заклеил чёрной самоклеящейся плёнкой в два слоя. Простыни, подушки, одеяло очень вкусно пахли – Спирит хранит своё постельное бельё обожженным всякими саше. Я лежал в уютной ароматной тишине и вспоминал короткую и неудобную кровать в интернате. Вспоминал, как лежал и ждал: короткий стеклянный звяк – он пришёл. Стас, на коже которого холод зимы таял, превращаясь в странное, пахнущее чем-то необычным – не то ядовито-химическим, не то сложно-органическим, лихорадочное тепло. Как он меня целовал, как обнимал. Как уходил каждый раз, унося это тепло с собой. Но я знал, что это ненадолго, что придёт утро и он будет стоять, небрежно привалившись к стене, глядя на меня своим странным взглядом. «Ну, где ты там копаешься, щас на завтраке без нас всё сожрут!» – «Да и чёрт с ним, всё равно там ничего съедобного, не пойду я умываться в такую холодину, отвали! Как же меня бесит твоя утренняя бодрость!» Если бы однажды, выйдя из комнаты, я не увидел его, я бы почувствовал себя… Преданным. Как почувствовал себя в своём собственном доме, сидя на полу и бесцельно проколупывая дырку в дорогих итальянских обоях.

…Снова бpошен в окна лyнный свет,

Дом мой сонный сеpебpом одет…

Я сидел на кровати, рядом мягко светился и пел мой смартфон. Шторы задёрнуты, свет потушен. У моего отца будет другой ребёнок.

...Лунной кисти не достичь глубин,

Эту безднy знаю я один...

Как так? Этого не может быть, потому что не может быть. Но это так. У него будет ребёнок. От этой Светланы. Вот почему он изменил мнение о моём отъезде в Англию. Действительно, зачем ему тут такой я, если есть шанс начать всё заново?

...Всё, всё как вчера,

Но без тебя…

Сколько я так просидел, не знаю. Чувство было странным. С одной стороны, я, вроде как, чувствовал облегчение. Отлично. Я уезжаю и никому ничего теперь не обязан. Я просто уеду и всё. Можно будет не думать ни об отцовском бизнесе, ни о том, что кто-то должен подать ему стакан воды на смертном одре, ни о продолжении рода. Я свободен!

Я свободен от любви, от вражды и от молвы, от предсказанной судьбы и от земных оков… Что бы там кто ни говорил, а на нашей сцене тоже есть одарённые исполнители.

В конце концов я решил, что всё совсем неплохо. Да. Ведь именно об этом я мечтал, верно? Уехать. Уехать из России. Ради этого я торчал в этом мерзком интернате, где со мной случилось столько неприятностей. Прекрасно. Уеду и буду там жить-поживать в своё удовольствие. Пересилив себя, я сполз с кровати и включил игровую приставку. А чего мне переживать? А переживать-то мне и незачем! Подумаешь, ребёнок! Какая мне разница!

– Ну и хорошо, что так получилось, – сказал я Спириту на следующий день в школе. – Теперь у него будет «нормальный» сын или, там, дочь… А я вообще, может, как ты, фамилию поменяю.

– Ага-ага, – Спирит, казалось, мыслями был где-то очень далеко. – Интересное дело. Действительно, как удачно сложилось. Теперь ты поедешь учиться с полного отцовского благословения и одобрения. Главное, чтобы ты там, и впрямь, не спился.

– Ну, с чего бы вдруг. И вообще, не так уж много я пью… И не всякую же гадость! Вечно ты меня жить учишь!

– Ну, в Англии не буду, – Спирит достал свой обтянутый чёрной кожей ежедневник и что-то там выискивал. – Знаешь, Макс, я тут прикинул… У меня не получится поехать с тобой.

– Что? – вот чего я меньше всего ожидал.

– Я хочу изучать профессионально психологию. Это очень интересно. И издательское дело – мне же нужна профессия. Для меня никто не собирается создавать трастоваый фонд. И я собираюсь продолжить занятия живописью. Я просто не смогу позволить себе этого в Англии.

– Что? – ещё раз тупо повторил я. Что значит – Спирит не едет в Англию? С кем же я тогда поеду?

– Надо смотреть на жизнь реалистично. А реальность такова, – Спирит захлопнул свой ежедневник, – я не смогу полностью реализовать свой потенциал, если уеду. Здесь у меня родные, здесь у меня есть связи и знакомства, и масса возможностей…

– Твои извращенцы, которые тебе деньги платят! – я почувствовал, что задыхаюсь от злости.

– Они, – не стал спорить Спирит, – и люди, которые мне небезразличны…

– А я тебе, выходит, безразличен?!

– Нет.

От окна шел неяркий зимний свет, он смешивался с электрическим, и в нём всё виделось каким-то особо болезненным. Лицо Спирита вдруг показалось мне отталкивающим в своей красоте, как работы Гигера.

– Но я не могу всю жизнь за тобой бегать. Извини. Пошли, сейчас у нас проверочный диктант.

По-моему, я провалил проверочный диктант, сделав столько ошибок, словно вообше никогда не ходил в школу. Я находился в каком-то подвешенном состоянии, словно повис на страховочном тросе, болтаясь туда-сюда. И никто не приходил, чтобы спустить меня.

Что уж говорить, я вдрызг поругался со Спиритом. Сколько я ему всего сказал! «Придурочный извращенец, предатель, проститутка, психопат, по которому дурка плачет, предатель, самодовольное чмо, предатель, предатель...» Я разорвал свой билет на «Пятницу». И твёрдо решил, что в этот день всех влюблённых я оторвусь по полной.

Тем более, что мне позвонил Леся – мой приятель по той, бывшей школе. Лесик был довольно милым парнем чуть постарше меня, обожавшим шумные пьянки-гулянки со всякими идиотскими затеями, чему весьма способствовало материальное состояние его родителей и депутатский мандат папеньки. Правда, имелись у него недостатки, из-за которых близко дружить с ним не было никакой возможности – он маниакально любил выбалтывать чужие тайны или просто рассказывать подробности, которые другим бы знать не стоило. Не по подлости, а скорее по неопределённости характера. У него никогда не было твёрдого мнения на какой-либо счёт, какой-то конкретной позиции. В компании он мгновенно попадал под влияние облюбованной личности и начинал видеть всё через него. Эдакая чеховская Душечка неполных восемнадцати лет. Он мне несколько раз говорил, что «я, возможно, тоже гей… Я себя иногда так странно чувствую… Ну, я не знаю… Я этого не хочу». В любом случае, это всё было неважно. Его родители укатили куда-то в заграницы, оставив Лесе особняк, где он решил «замутить пати».

Начало я помню довольно неплохо. Разгонялись мы в клубе – кажется, в том же самом, куда со Спиритом ходили на Новый год. Там ко мне присел какой-то странный типчик с залакированными волосами, очень мило мешавший в своей речи словечки типа «ихний», «чо», «покласть» и «калидор» с корявыми англицизмами. Но меня это уже мало волновало, потому что я как следует расслабился, приняв пару волшебных таблеток. Типчик представился Юджином – я переименовал его в Ёжика – и принялся мне заливать о том, что мы с ним зажигали на Новый Год (не помню такого), и как я поразил его воображение, и «и ваще ты оф зе бест, я, типа, с тебя так тащусь, прям крейзанулся!» Чтобы не слушать эту режущую слух (да ещё приходилось напрягаться – музыка гремела) белиберду, я вливал в него коктейль за коктейлем. Потом было большое волнение – вроде явилась какая-то звездень, то ли Сергей Лазарев, то ли Никита Малинин, и все рванулись его смотреть. Не знаю, был он там или нет. Ёжик сначала лизал мне ухо и шею, а потом сполз под стол и расстегнул ширинку. Помню, я сидел, чувствуя, как мне делают минет, звенел подтаивающим льдом в стакане из-под коктейля, вокруг пульсировал свет и грохотала музыка, я тихо смеялся и чувствовал себя повелителем этого мира. Кажется, именно тогда я остался без смарта, кошелька и паспорта, но это мало меня волновало.

Потом мы переместились к Лесе в дом. Был ли с нами Ёжик или отпал со своей добычей – уже не помню. Помню бассейн. Кажется, кто-то там поскользнулся и что-то себе повредил – отчётливо помню кровь на светло бежевом кафеле и мозаичных бортах. Помню зал с баром, шестом и такими низкими круглыми диванчиками. Помню, как курил на лоджии, стряхивая пепел в какой-то экзотический цветок, а потом, чтобы долго не плутать по особняку, использовал цветочный горшок в качестве писсуара. С кем-то у меня был секс… Потом, вроде, спал, проснулся. Валялся в какой-то комнате с панелями из пробкового дерева. Потом выполз оттуда. Лестницу помню, длинную такую, оббитую светлым ковролином, и женщину, чистившую её – как она на меня посмотрела. Помню, играли в карты на дебильные желания. Помню, Лесик крутил в руках пистолет… Настоящий, что ли? Потом снова стемнело, а потом… Как я, интересно, оказался в милиции?

Встав, я вышел из спальни и потащился на поиски Спирита. Он нашёлся в большой комнате – там стоял мольберт, были разложены какие-то листы.

– Проснулся. Как самочувствие?

– Ничего так, – я сел на диван и упёрся взглядом в чёрный ковролин. – За что меня загребли в ментовку?

– За разбой и бандитизм. Ты и ещё несколько пьяных придурков, среди которых я узнал Федорова и Лесникова, в состоянии алкогольного охренения устроили совершенно безобразную потасовку с какими-то невнятными, настолько же пьяными личностями. При этом у Лесникова был ещё и ствол.

– Ох, бля! – мне стало нехорошо.

– Вот то-то и оно, – Спирит ходил вокруг мольберта, я по-прежнему не мог поднять на него глаз. – Стоило бы вас всех, придурков, подержать в обезьяннике… Ничего, расслабься. Я тебя когда забирал, примчался Леськин адвокат. Никто и не вспомнит, что вы там были, твой отец не узнает.

– Да какая разница! Ему теперь всё равно…

– Знаешь, что? – Спирит отложил линейку, которой что-то размечал на холсте, подошёл и сел рядом. – Странное это дело.

– В смысле?

– Я точно помню, моя мать говорила, что твой отец бесплоден. Давно уже они обсуждали возможность…

– Что?!! – у меня вновь заболела голова.

– Не вопи… У твоего отца абсолютное бесплодие. Как так вышло?

– Богу молились, свечки ставили, к каким-то иконам ездили, на Крещение в проруби купались, – я наконец поднял глаза. Ну да, так и есть, Спирит скривился.

– Ну-ну. Знаешь, я, конечно, понимаю твоего отца в чём-то… Когда долго ждёшь чуда, ты его получаешь. А на твоём месте я был бы повнимательнее.

– А?

– Бэ! Когда родится этот ребёнок? Ну, неважно. В любом случае, даже если ты будешь в Англии, ты всегда сможешь приехать и им придётся тебя принять.

– Ты что! Светлана думает, я заразный, – я поёжился, вспоминая, что мне всё-таки надо будет сдать анализы на ЗППП.

– Ну, тогда я постараюсь подключить свою мать…

– Ты это о чём?

Спирит посмотрел на меня, как на идиота:

– О тесте на ДНК, конечно. Сила веры – великая вещь, но знаешь, если у бесплодного мужчины вдруг рождается ребёнок, третья сторона не обязательно имеет божественное происхождение.

Хм, а мне такая мысль в голову и не приходила! А ведь что-то в этом есть, и вообще… Когда там родится этот ребёнок? Когда это ещё будет? Упрёмся-разберёмся, как говорится.

Я похлебал на кухне бульончика, посмотрел на наброски картины, которую собирался рисовать Спирит, – священник, домогающийся в церкви до ангела. Странная какая-то идея… Меня заинтересовали большие, формата А4, снимки, которые Спирит собирался использовать как «ангельскую» натуру. На фотографиях был изображён очень красивый парень, не старше шестнадцати, наверное, совершенно обнажённый. То он лежал на небольшой красной кушетке, то стоял спиной к зрителю, обернувшись через плечо, рядом с маленьким столиком, на котором красовалась ваза с нарциссами, то сидел на задрапированной тумбе. На обратной стороне фотографий было помечено: «Д.М. 200*г.».

– Интересно, кто этот Дэ-эМ? – я задумчиво рассматривал фото с нарциссами. У парня было шикарное тело и очень красивое лицо. Длинные золотистые волосы крупными локонами падали на плечи, ярко-синие глаза, обрамлённые длинными тёмными ресницами, даже на фотографии, казалось, обещали какой-то разврат.

– Скорей всего, фотограф. Я достал эти снимки у одного знакомого, а к нему они попали, когда он разбирал бумаги в студии приятеля, уехавшего в Америку. А, ты про модель… Да этого человека и вовсе не существует в природе, скорей всего. Я уже видел такое – на компьютере синтезируется одно лицо из нескольких. Тем более, посмотри, какой цвет глаз!

– Да уж, – я отложил фотки красавчика. – Такая красота – это какой-то укор всем остальным.

– Если бы я встретил такого человека, я бы на нём женился. Не успокоился, пока не получил бы его себе. Что ты улыбаешься? Но чего нет, того нет. Однако в качестве ангельской натуры он вполне пойдёт. Зря ты не пошёл на «Эльфийскую рукопись».

– Зря, – покаянно кивнул я головой, понимая, что Спирит решил простить меня за все гадости, которые я ему наговорил. – Вместо этого я посеял деньги, паспорт, смарт…

– А ещё свои трусы и ботинки. Дааа!

– Нееет!

– Даааа! Когда я тебя забирал, на тебе были два левых ботинка и оба чужие, – Спирит улыбался.

– Мда, день святого Валентина – явно не мой день. Никто меня не любит, даже ты.

– Я тебя люблю, ты отлично это знаешь. Твой отец тоже… я думаю. Ну и он.

– Он?

– Нет, невозможно работать при таком освещении. Этот твой Стас Комнин.

– С чего ты взял? – у меня пересохло во рту и застучало сердце, похмелье никуда не ушло, и земля всё так же шатается. – Ты его и видел-то пару раз…

– Это было видно. Как он на тебя смотрел, как смотрел на меня… Я думал, кинется сейчас, так он ревновал.

– Да ну, – мне стало тяжело дышать, я машинально подошёл к окну. За окном – унылое грязно-белое февральское небо, чёрные голые деревья, грязный, в отпечатках человеческой и собачьей деятельности, снег, вставшие на прикол до весны машины. Ненавижу февраль. – Ничего такого не было.

– То-то и оно, что было, – Спирит спокойно собрал в папку все материалы и эскизы и придавил её огромным альбомом с Рембрандтом. – Я в таких делах разбираюсь получше всякого святого Валентина. Этот псих был влюблён в тебя. Впрочем, какая разница.

– Ты не поверишь, – я глядел в бледное небо, туда, где оно становилась ослепительно светлым, таким, что смотреть было больно и глаза слезились, – большая разница. Очень большая.

====== 39. Стас. День Святого Валентина – 1 ======

О том, что физрук повесился, я «узнал» за завтраком. Чувствовал я себя на редкость довольным собой – всё прошло, как я задумал, даже лучше. Было бы херово, если бы эта мразь обосралась в процессе, но обошлось. Про то, как это бывает, ну, при самоубийстве, нам Сергей Александрович (долгих лет ему и не болеть) рассказывал ещё когда. Как внушение – тогда кто-то пытался вздёрнуться, но откачали. Я всё запомнил хорошо, не для себя, конечно. Что я про себя знаю – я не тот, кто покончит жизнь самоубийством. Ну, разве что совсем без рук и ног останешься. А пока ты жив, всегда есть шанс переломить что-то к лучшему. Отыграться. Отомстить.

Разговоров, конечно, куча была. Кто теперь будет вести физру, чего это он вдруг, освободят ли нас от уроков. Многие завтрак пропустили, бегали посмотреть, как труп выносят. Я сам не побежал, Дёму послал разведать, что и как.

– Короче, нихуя я не увидел, – Дёма жевал один из бутербродов с колбасой, которые Банни настругала, потому что на завтрак манка. Кто, бля, додумался взрослых людей манкой кормить? – Его уже уволокли, там теперь менты бродят. Говорят, будут народ шерстить на тему «кто-чего-кого». Ленку тоже увезли, на «скорой».

– Ленку-то нахуя? – я лениво размышлял, что, если сегодня манка, то после неё, завтра, наверное будет омлет. Надо будет пораньше встать и пойти нормальную яичницу пожарить, со шкварками.

– Так это же он его нашёл, – Дёма глазами попросил ещё бутерброд. Я кивнул, настораживаясь. Что-то тут было не то, подстава какая-то…

– Ага. Типа, он спать ложился – дядя его сидел и пил сам на сам. А проснулся – тот уже висит. Ну, у этого пидора, типа, истерика, он в слезах, соплях, в отключке. «Скорая» его и прибрала.

Я чувствовал, что Банни на меня смотрит, но не посмотрел в ответ. Не то, чтобы я не доверял Вовчику или, скажем, Игорю (хоть он и собирался ко мне в тумбочку залезть, чем меня очень огорчил), просто никого в это вмешивать не собирался.

Я точно помнил, что мы закрыли дверь. И никакого Леночки там не было. Даже если предположить, что у этой шалаболки были ключи и он вернулся с блядок ночью, то… То всё равно не сходится. Не мог же он быть настолько ужратым или обдолбанным, чтобы не заметить, что его любимый дядя уже висит-болтается?

– Что делать будем? – глаза у Банни были по пять рублей. Мы выкроили время перетереть, типа выйдя покурить во время урока

– Смотря как повернётся, – я особо не вдыхал дым, всё бросить пытаюсь, – что он говорить начнёт, когда проспится или чем он там на больнице занимается. В любом случае, наше слово против его.

– Думаешь, он рискнёт? – Банни щурилась, вглядываясь в бесцветное февральское небо. Её выбившиеся из-под воротника волосы казались седыми от налипшего на них инея. – Я имею в виду, рассказать, что это были мы?

–Я. Это был я. Я сам зашёл, его скрутил, я его в петлю засунул, я купил водку и подмешал в неё димедрол. Это не обсуждается.

– Но я… Я выдернула стул!

– А это уже хуй кто докажет, – я стряхивал пепел на снег. Тут, на пятачке, где обычно курят, снег был совсем грязным, местами почти чёрным. Когда начинает теплеть, эти чёрные пятна первыми подтаивают… Но до тепла хрен знает ещё сколько.

– Но…

– Не обсуждается. Но не думаю, – я впечатал окурок в стену, пытаясь расплавить фильтр, но стена была слишком холодной, – что он будет сильно пиздеть не по делу, особенно зная, что всё равно сюда вернётся. Он же знает, как тут дела делаются.

Но Леночка ничего никому не сказал. И не вернулся. На следующий день стало известно, что он почти сразу сбежал из больницы, сунув медсестре «пятихатку». Откуда у него бабки, я просёк почти сразу – учителя недавно зарплату получили, а физрук ещё домой не ездил. Получается, он его заначку прибрал! Вот чего не ожидал от этой бляди, так это такого здравого смысла. Ну и замечательно. Эта рожа мулатская меня дико бесила, пусть теперь пиздует, куда хочет, хоть обратно в Африку свою.

Про заначку подтвердилось, когда супруга Павлюка, Павлючка, то есть, приехала за вещами благоверного. Что-то они там с Тараканом друг на друга орали. Вроде она его обвиняла в пропаже денег и ещё чего-то. Весёлая семейка.

Ну и ментярусы, конечно, приходили, а то как же. Ненадолго совсем.

– Пиздец, Стас, побазарить надо!

Люська. Вот же, блин, невовремя! Мне нужен был Игорь, потому что внезапно выяснилось, что со всеми этими делами я забыл про очередное задание по русскому, а там какой-то кошмар с раскрытием скобок в каких-то пословицах.

– Оставь меня, старушка, я в печали.

– Это насчёт Мрази. Фигня какая-то мутная. Говорили со мной. Менты.

Опа, а вот это новости!

– Пошли покурим.

Эту дуру, я, конечно, не переношу (я вообще мало кого переношу), но такие вещи требуют разбирательств.

– Нахуй, холодно на улице, пошли в сортир на втором.

В сортире я достал из угла, где вечно плесневели остатки веников и тряпок, кусок сломанной швабры и запер дверь. Люска рванула форточку, я достал сигареты и зажигалку.

– Ну так чего?

– Да, короче, подходил ко мне какой-то придурок, спрашивал, типа, правда, что, типа, у него были с девчонками проблемы, что он лез к кому-то и тыры-пыры…

– Тааак? – я прищурился. Люська отвернулась, выдохнула дым в форточку. – А ты?

– А я чё, я, понятное дело, ничего не знаю, ничего не слышала.

– А остальные?

– Да ты чё, никто ничего не говорил. Да я узнаю, что какая-то сучка ментам стукнула, сама, нахуй, ей патлы повыдираю. Может, новенькая эта?

Кто-то подёргал дверь туалета.

– Вряд ли, – я выкинул недокуренную сигарету в окно. У нас два года назад в туалетах ремонт сделали – кабинки, окна, лампы длинные под решёткой. А до этого кабинок не было, а окна были закрашены почти до верха, ну и всегда находился гений, который лампочку разбивал или выключатель ломал, или лучше и то и другое – очень прикольно лампочку менять, когда ток включен. Весело было – темень, особенно зимой с утра, грязь, вонь. Когда старшие пацаны курить заходили, моя задача была им дверь держать, чтобы с той стороны никто не ломился. Сейчас, конечно, всё культурно. – Она тут недавно, ни с кем особо не общается, поляну ещё прочухать не успела. Из наших кто-то. Надо узнать, кто около ментяр тёрся.