Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 48 страниц)

Через козла я прыгать не люблю. Могу, но не люблю. Как-то это по-глупому выглядит. Я прыгаю обычно через препятствия, отталкиваясь руками и перебрасывая обе ноги одновременно сдвинутыми, а тут их надо раздвинуть. Поэтому через козла я не прыгаю. Игорь не прыгает потому, что физически не может, Банни потому, что шутки про «раздвинь ножки» её, всё-таки, беспокоят. А Макс прыгает. И как он это делает! Так легко и естественно, словно это для него самое простое. Словно он так прыгать начал, когда ещё ходить учился. Даже физрук прифигел, по-моему. Попросил его прыгнуть ещё раз и я ему прямо «спасибо» хотел сказать. Макс ещё раз коротко разбежался и прыгнул. Чёрт, я хочу, чтобы он это сделал ещё раз и ещё раз. И ещё раз. Никогда не видел такого законченного, лаконичного движения. Только когда спортсменов по телеку показывают – всяких там гимнастов и акробатов.

Хрен ты теперь отвертишься от совместных походов в спортзал!

Нет, сто процентов, он не педик, а только придуривается. Может, ему нравится всех провоцировать. Попробовать уговорить его перестать? А смысл? Вряд ли выйдет. А, хрен с ним, неважно, главное, что я для себя решил.

– Ты где так прыгать научился? Я подошёл к нему, как только физрук оставил его в покое. Было просто физически неприятно видеть этого плешивого гада рядом с Максом.

– Я же трейсер, уже говорил тебе, кажется, а это – одно из самых простых и основных движений.

Ах, паркур, точно. Так вот это что такое, вот как это выглядит… Что ж, видимо, он, и впрямь, не зря этим занимается…

– Оставшееся время – баскетбол! – свистнул физрук. Ага, баскетбол, как же. Баскетбол – это когда мяч швыряют в корзину, а не в человека. Но в человека – интересней. Быстро поймав жесткий, пупырчатый оранжевый мяч я стал выцеливать своего «отвратника». Все посторонние мысли ушли из головы, осталось только чистое наслаждение движением, видом других игроков – настороженных, напряженных и, конечно, чужой болью.

Я сидел на лавочке и курил. Сидел на спинке, потому что только лохи садятся на сидушку, от которой, к тому же, остались всего две планки. Сидел и курил на виду у всей школы.

Сергей Александрович только что уехал. Я его проводил. Ненавижу провожать и встречать – тоже. Но его я не мог не проводить. Особенно после той истории, которую он мне рассказал. Про тех двух парней, которые с ним служили. И как рассказал! Так спокойно, как будто это вообще нормально! Нормальный мужик рассказывает про парочку пидоров, как будто это так и надо. Блин, в башке каша. Манная. Или вермишель молочная.

Расскажи мне эту историю кто другой, я бы послал его подальше. Но Сергей Александрович… Я же его так уважаю! А он ещё просил позаботиться о Максе. Но Макс – не пидор, это я уже для себя решил. Сто процентов, иначе он вызывал бы во мне только отвращение.

В других он вызывает. Во всяком случае, парни в душе именно так себя и ведут – словно с отвращением. Но это просто… как это было написано в учебнике биологии? Условный рефлекс. Собака Павлова. Вот, например, я – не собака Павлова, у меня таких рефлексов нет. И Игорь тоже. Он умный, даже чересчур, и Макса оценивает как-то по-другому. Как умник умника. И Банни, вроде, тоже к нему особо отвращения не питает… Хотя, вот уж кто был бы рад, если бы Макс, и вправду, был геем! Она, вон, к Леночке относится лучше, чем к тому же Рэю. Помню, однажды даже помогла этой шлюхе подняться, когда я ему очередного пендаля отвесил.

Кстати, Леночка… Если Макс гей, то, наверное, должен был с ним общаться, а не с Игорем? Точно! Вот, всё сходится. Был бы он геем, они бы с этой шлюшкой под ручку ходили и хихикали.

От этой картины аж мурашки по коже побежали. Пакость. Макс и этот недочеловек… Тьфу. Если бы это было так, я бы моментом за него заступаться перестал, пусть его пиздят, кто хочет. Но Макс нормальный. Как он сегодня прыгнул!

Надо пойти сказать ему «спасибо» за коньяк и перестать парить себе мозги проблемами каких-то неведомых пидоров. В конце концов, почему они должны касаться меня? Я совершенно нормальный.

И да, у меня теперь есть универсалки! Чёрт, про такие штуки я ещё, когда только сюда попал, слышал, но думал, что это так, байка. Нет, простой замок я и так вскрыть могу, только это долго копаться надо. А тут! Круто! Нет, за такую штуку я Сергею Александровичу прощу хоть сто историй про педиков. Всё прощу. Отлично, теперь можно будет бухать в котельной. Или на чердаке. И в спортзал и душ можно ходить, когда хочешь. Главное – не спалить ключи. Лучше их, наверное, никому не показывать, даже Банни. Мало ли… Возьмутся за неё, начнут дёргать, она не выдержит и скажет. Не специально, а просто не выдержит. Если, например, её с матерью заставят говорить. Нет, никому не покажу.

Ну, а теперь пойду к Максу.

Он согласился пойти с нами в спортзал. Остальные парни скисли, а Танкист, вообще, внезапно изобрёл какие-то мифические уроки. Да плевать!

– Слушай… – озвучил я желание, которое крутилось в голове с самого урока физры, – а ты можешь показать что-нибудь ещё из своего паркура?

– Где, здесь? – Макс скептически осмотрел спортзал. Да, он был большим, но ничего, кроме огромной шведской стенки, нескольких лавочек и баскетбольных щитов, не было. – Тут ничего нет. Паркур – это преодоление препятствий.

– Надо посмотреть в подсобке. Ну, что встали, пойдёмте! – это уже Вовчику и Рэю.

В подсобке ничего, кроме того самого козла, не было. Мячики. Горка матов. Какие-то верёвки, биты… Отстойно.

– Только, разве что, вот это, – говорит Макс, показывая на какой-то зелёный круг.

– Что это за фигня? – никогда не видел, чтоб его где-то использовали.

– Это спортивный батут! Как раз недавно я научился кое-чему новому… Вот сегодня и освежу навык.

Мы выкатываем батут, Макс тащит пару матов. Сегодня мне плевать на гантели. Я хочу смотреть на Макса. Снова испытать тот восторг, когда он прыгает и на секунду словно повисает в воздухе.

– Смертельный номер, исполняется впервые, – Макс забрался наверх по шведской стенке и внимательно смотрел вниз, через плечо, – завидуйте, смертные.

От дальнейшего у меня перехватило дыхание. Без всякого напряжения, уверенно и чётко, Макс, буквально, упал с перекладин на батут. Взмыл в воздух, легко и точно, кувыркнулся и приземлился рядом с батутом на мат. Ни одного лишнего или просто случайного движения. Идеальная концентрация.

Ничего подобного я не видел вживую. Никогда. Восхитительно. Прекрасно.

Этот парень не может быть геем. Не-мо-жет!

Это как в тот день, когда я впервые взял в руки автомат. Чувство горячего восхищения. Почти преклонения. Весь мир исчез, остался только Макс, медленно поднимающийся с мата и идущий в мою сторону.

Хочется что-то сказать ему… Что-то такое, чтобы выразить свой восторг. Что-то особенное. Что-то только для него.

Подхожу и заглядываю ему в глаза. Они у него тёмные, серо-зелёные. Только сегодня разглядел. И он не отводит взгляд. Как всегда. Макс…

– Никогда, – говорю, – никогда больше не назову тебя педиком. Это было круто… Макс!

Мне захотелось, чтобы этот тяжелый день, который мне изрядно мозги выебал, закончился чем-нибудь приятным. А, как известно – сам себя не порадуешь, никто тебя не порадует.

– Ай, бля! – я спрыгиваю с перекладины, на которой только что подтягивался. Рэй держит в руках две гантели – приседал с нагрузкой. Вовчик отложил короткую штангу. Макс, который подтягивался передо мной и сейчас бродил, подкидывая в воздух волейбольный мяч, резко обернулся.

– Чё такоё?

– Да, походу, перестарался. Вов…

– Понял. Рэй, быстро сбегал, ага?

– А чё, всё?

– Рэй, не тормози. Взял мазь и в душ к нам, быра!

Кое-кто из парней не понимает, какого хрена я почти каждый день таскаюсь в душ. Некоторые спокойно спать заваливаются после тренировки и вообще неделю могут пропустить. Я – нет. Мало того, что я просто брезгую спать весь потный, так у меня ещё и обоняние очень тонкое. Вот фигня – жрать я могу всякую гадость, а вот некоторые запахи меня реально напрягают. Запах своего пота, например. Я его очень сильно чувствую и, наверняка, не я один. Передёргивает от мысли, что я с человеком разговариваю, а он чувствует, как от меня пахнет. А он, наверняка, чувствует! Я, вот, по запаху запросто могу определить, кто бегал, кто сидел, кто курил, кто в столовой был, а кто трахался.

Эта ерунда началась лет в пятнадцать. Помню, никому особо не хотелось возиться с отпиранием для меня душа и меня просто посылали – мол, так переживёшь, не сдохнешь. Сначала я просто обтирался влажной губкой под краном в туалете, а мой тогдашний кореш Андрей У (он был кореец или китаец, фамилия была у него такая) держал дверь, чтоб кто попало не вламывался. Потом я сломал замок в душевой. Его починили. Я снова сломал – засунул туда копеечную монетку. В итоге, все смирились и дежурный преподаватель просто начал мне выдавать ключ с тем условием, чтоб я в душе кошмаров не творил и оргий не устраивал. Я пообещал.

Ну… Пока меня никто ни за чем непотребным в душе не застукал.

– Опять вода нихрена не горячая, – жалуется Вовчик.

– А… Да...

Действительно, сейчас вода часто течёт едва тёплая. Я стою, чувствуя, как холодные струи смывают с меня мыльные пласты. Под холодной водой мыться не так удобно, как под тёплой, мыло не мылится нифига и приходится буквально раздирать себя мочалкой. Вовчик фыркает, закрывает кран и шлёпает в сторону раздевалки. А я продолжаю стоять. Холодная вода, горячая – да какая разница! Так здорово, когда она течёт, смывает сначала пот и грязь, а потом резкий, неестественный запах мыла, и остаётся только свежесть и прохлада.

Я бы два раза в день в душ ходил, кайф-то какой! Слышу – рядом плещется вода, ага, это Макс ещё моется. Вспоминаю, как он кутается в полотенце, доходя до душевой кабинки. Когда мы в первый раз в душ пошли, я над ним здорово поржал на эту тему, мол, девочка-целочка. Игорь, кстати, тоже вечно в полотенце заматывается, как будто там у него кто-то чего-то не видел. Я давно уже на это забил. Я в душ со своими корефанами хожу, чего и кого мне стесняться?

А стояк контролировать я ещё в восьмом классе научился, когда он только мне начал мешать. Не знаю, как другие, а у меня есть отличный способ для этого. Достаточно быстро вызвать в себе ощущения, которые настолько противны, что отбивают любые приятные ощущения. Я это уже до автоматизма довёл. Лечение зубов. Не больно, но противно, аж блевать хочется. То чувство, когда ногтями по шершавому картону ведёшь, веее, гадость. И самое главное – иголка, впивающаяся в руку до кости. Иногда эти чувства возникают, когда я только просыпаюсь – ещё не хватало, чтоб Игорь на это дело пялился. Он вечно делает вид, что никакой такой херни нету, а сам одеяло натягивает до подбородка и дрочит, думая, что я сплю. Ага, ещё бы он перед этим не косился на меня по пять минут, я бы не просыпался, а так… И лицо у него в этот момент такое… Мне каждый раз хочется подойти к нему и одеяло сдёрнуть. Не знаю, почему. Но я в жизни так не сделаю, я же не гомик.

Зубоврачебный кабинет. Картон. Иголка.

Хлопает дверь – Рэй вернулся. В соседней кабинке вода перестаёт течь – Макс вылез из-под душа. Да и мне пора. Кайф, конечно, под душем торчать, но меня ждёт кое-что получше.

Сажусь на лавочку. Лучше было бы, конечно, лечь, но тут лечь не на что. Кладу себе на колени сложенное в несколько раз полотенце.

Когда я только начал тренироваться, я, чтоб не отстать от Вовчика, загонял себя по полной, и однажды у меня свело всю левую половину спины и руку. Помню, как я сидел, шипел, матерился, плевался и пытался другой рукой размять себе плечо. Резкая боль, когда её не перекрывает возбуждение драки, просто выбила меня из колеи. И тогда Вовчик предложил сделать мне массаж. Сказал, что ему его делали чуть ли не с первого класса, и поэтому он неплохо умеет. Я удивился и послал его нахуй. Он сказал, что мне полегчает, у него есть мазь, которая снимает мышечную боль и напряжение, и вообще, это будет нормальный массаж, а не какие-нибудь «бабские мацалки для секса». Я подумал и согласился, предупредив: «Чтоб без всякой там хуйни!»

Это оказалось классно. Нет, это оказалось офигенно! Не знаю, насколько он хорошо или плохо умел это делать, но я ловил нереальный кайф. И хотя, с тех пор, я изрядно натренировался как рассчитывать силы во время тренировок, так и терпеть боль, я иногда говорю, что потянул спину или что-то в этом роде. Как сегодня.

Макс одевается и я снова вижу у него на груди татуировку. Какая херня, выглядит ужасно дебильно. По-пидорски. Я, наверное, даже в тюрьму если бы сел, не стал бы себе ничего набивать.

– Спину расслабь, – командует Вовчик и во влажном воздухе разливается резкий запах разогревающей мази. И я не думаю уже не о чём.

Прикрываю глаза и чувствую, как сильные пальцы разминают мне шею, скользят по спине вдоль позвоночника до самой поясницы. Резкими щипками поднимаются вверх, прихватывая каждую мышцу, продавливая каждый позвонок. Снова ложатся на плечи, стискивают и разминают, и кожу начинает колоть маленькими иголочками – действие мази. Опираюсь локтями на колени, прячу лицо в ладонях. Чувствую, как горячие, уверенные ладони поднимаются вверх по шее, медленно, круговыми движениями, останавливаются во впадинах за ушами и снова спускаются вниз. Резкие отрывистые удары вдоль позвоночника сначала кулаками, потом ребром ладони и, в заключение – несколько ударов с оттяжкой открытой ладонью.

– Теперь посиди так минуту.

Хочу ответить, что знаю, но молчу. Голос меня не слушается. Хорошо, что есть полотенце. Глубокий вдох. Выдох. Зубоврачебный кабинет. Картон. Иголка.

Сквозь пальцы смотрю на Макса. У него какое-то странное лицо и он пытается ровно застегнуть рубашку. Я опять вижу его пидорскую татуху вокруг соска. Чёрт, лучше бы её не было, вообще ничего бы от пидора в нём не осталось.

Зубоврачебный кабинет. Картон. Иголка. Всё.

– Ладно, пойдёмте, щас уже ужин.

– Было бы куда спешить, – бормочет Макс.

– Макс, занеси мои вещи в комнату, ага? – прошу его. – Просто стукни, Игорь там, наверняка.

–А ты куда?

– А я это… Сейчас.

Теперь у меня есть универсалки и это решает множество проблем. Например, туалет для преподавателей мне теперь доступен всегда. Он маленький, относительно чистый и запирается изнутри. Окно почти до самого верха замазано белой краской. Унитаз, раковина, мыло без всяких сюрпризов типа иголок и бритвочек, туалетная бумага. И свет включается, только нахер он мне сдался.

Запираю дверь, руки трясутся. Быстро, едва не отрывая пуговицу, расстёгиваю ширинку. Никто не видит, сдерживаться не нужно. Кожа на спине и шее ещё тёплая от мази и массажа, сердце колотится так, что отдаётся во всём теле. Член от напряжения уже болит, он весь в смазке, нельзя так долго сдерживаться, нельзя… В голове – никаких мыслей, только ощущения. Ощущения чужих ладоней на моей спине. Ощущение своей руки на члене – вверх-вниз, вверх-вниз, размазать пальцем смазку по головке, провести, надавив вдоль выступающей вены, и снова вверх-вниз, вверх-вниз, сжать сильнее и быстрее, вот так… Горячая истома охватывает всё тело, напряжение на самом пике разрывается липкой волной острого наслаждения.

Ахах… Несколько секунд полной, блаженной пустоты и лёгкости, когда всё вокруг темнеет и исчезает.

А потом я вернулся в реальность. Резко вдохнул. Пахло мерзко – обычный сортирный запах, сильный запах хлорки, какой-то ароматизатор, хозяйственное мыло и запах собственной спермы. Хорошо, что тут есть туалетная бумага. В нашем туалете с этим всегда проблемы. Я отмотал, наверное, метров пять, тщательно всё вытирая. Потом попытался открыть форточку. Меня осыпало дождём облупившейся краски, шпингалет противно скрипел, но в итоге форточка сдалась. Я держал её открытой всё время, пока мыл руки. Мысль о том, что кто-то может сюда зайти после меня, была абсолютно дебильной, но я ничего с этим поделать не мог.

Принюхавшись в очередной раз к своим ладоням, я решил, что теперь нормально. Запах мыла тоже не ахти и потом руки чешутся, как будто рубашку из прачечной только что подержал, но это лучше, чем тот странный, ни с чем не сравнимый запах, который отпечатывается на коже после дрочки.

Вот теперь можно и на ужин.

– Ты где был? – спросил меня Игорь. Я, и впрямь, подзадержался, все уже сидели и жрали. Сегодня котлета и гречка. С подливой! И какое-то сплюснутое пирожное с повидлом.

– Руки перед едой мыл, – довольно ответил я. Мля, ну какие же маленькие котлеты! Опять эти суки на кухне пиздят мясо. – Макс, ты мои вещи отнёс?

– Угу. Ненавижу гречку.

– Если не будешь – давай сюда.

– Эй, Стас, а ты знаешь, кто из одной миски с опущенным ест, тот и сам опущенный?

Ну и кто у нас тут такой умный? Азаев, конечно.

– Завали ебало, чурка.

– Чё, Стас, готовишься сидеть у параши?

– Если кого у параши и посадят, то тебя. Потому что ты дебил и чурка. Отъебись, дай людям пожрать, обезьяна.

Азаев стоит с чаем в руке. Близко стоит, идиот. Разворачиваюсь к нему и, сидя, резко бью ногой прямо по стакану с чаем.

– Ёба-на! – орёт Азаев, стакан вылетает у него из руки, обливает чаем его, сидящих за соседним столом и вдребезги разбивается об пол.

– Что за фигня? К нам несётся дежурная по столовой, довольно замызганная работница кухни. Фамилия у неё Масева и все зовут её Масей. Я знаю, что она по утрам в подсобке перепихивается с водителем грузовика, который привозит нам продукты, потом они курят и тушат бычки об стену. Именно через неё мы обычно достаём спиртное и всякие ништяки. Бабок она трясёт немерено, приносит часто всякую дрянь, но слово обычно держит, контору не палит.

– Да вот Азаев тут стаканами швыряется, – заявляю я. Моя компания синхронно кивает. Азаев оглядывается. Он подошёл ко мне без своих шестёрок, он в меньшинстве.

– Азаев, убери за собой, – машинально выдаёт Мася и получает в ответ:

– А хуй тебе не пососать? Смешно становится даже мне – ну, кто видел, чтоб старшеклассники за собой убирали в столовой? Отдуваться, как обычно, пришлось восьмиклашкам. Я предлагаю Азаеву выйти, ответить за свои слова. Он, ожидаемо, отказывается. Жаль. Удалось бы подраться – день вышел бы идеальным.

До отбоя времени полно. Игорь уходит готовиться к урокам – он очень серьёзно к этому относится, хотя тут оценки просто так ставят. Говорит, что не хочет отупеть за те два года, что здесь находится. Тоже мне, ботаник.

Вечером большинство торчит у телека или у игровых приставок, или ещё какой фигнёй страдает. Я же решил проверить, как действуют универсалки – пошёл в учебное крыло, которое вечером запирают.

Отлично они работают. Идут немного туго, но двери, всё-таки, отпирают. Да, сколько всего можно придумать с этим! Пока, впрочем, ничего, кроме как написать несколько матерных слов на паре досок, мне не придумалось. Ну, я прямо гном-матершиник, про которого пацаны в детстве рассказывали! Я снял с учительского стола стул, сел, закинул ноги на стол и стал думать.

Эх, надо бухнуть на выходных, зря мы, что ли, с Максом всю эту красоту на себе пёрли.

Макс… Я точно уверен, что он нифига не гомик. Как он тогда говорил о паркуре, о свободе. Не знаю, зачем ему всё это, но он классный. А гомик не может быть классным. Как Леночка, например. Леночка мерзкий. А Макс – потрясающий. Как он сегодня прыгнул на батут, а потом сделал сальто – ааа, у меня, до сих пор, всё замирает внутри, как вспомню. Я пытался научиться делать сальто, прыгая с нашей «радуги», но только порасшибал себе всё, что можно, а получилось только один раз, да и то, я так об землю треснулся, что решил – ну его нафиг.

Да, Макс совершенно нормальный, как я, как Вовчик, как Игорь. Только выпендривается по– дебильному. Ну, и огребает за это, конечно, сам виноват. И всё-таки пидором я его называть не буду. Азаева буду называть, может он, наконец, соизволит подраться. В прошлом году ещё в драку лез, а в этом только пакостит исподтишка, сука. А всё потому, что он с каникул вернулся и я его, оказывается, почти на голову выше. Ну, ёб вашу мать, я тут всех выше, даже выше Макса. И что? Я никогда на такие вещи внимания не обращал, пиздил всех без разбора с самого детства, ещё в детском саду начал. Азаев – ссыкло трусливое. Интересно, а Макс смог бы мне врезать? В воображении тут же представилась картина: Макс, такой, как он был на физ-ре сегодня – в чёрных штанах и белой майке – стоит напротив меня со сжатыми кулаками. Вряд ли он очень сильный, зато реакция у него охрененная. Если просто драться будем, чёрта с два я по нему попаду. А он ещё говорил, что на таэквондо ходил. Пока я его сильно не бил, так, прилетело пару раз по шее. И всё равно, я заметил, что он иногда, как будто, пытался удар блокировать. Да, надо попробовать с ним подраться.

Нет, он не гей. Может, ему просто девки не нравятся и он поэтому решил, что он того? Ну и что, они много кому не нравятся. Игорю, например. Ну, то есть, не вообще, а местные. Он ими брезгует. Да и мне тоже, кстати, они все, кроме Банни, противны. Но я то не голубой! Голубой у нас Леночка, Толик Евсеев и ещё пара петушков найдётся. Кое-кого я ещё по общей спальне помню, были у нас любители друг к другу в койку лазить. Ко мне тоже один как-то раз полез. Такой мерзкий пацан, у него глаза ещё слезились и пахло от него гнилыми зубами. Я тогда его, помню, выпихнул на пол, а на следующее утро затащил в кабинку туалета, где не смыл за собой и сунул туда несколько раз лицом. Хорошо, что он после девятого класса ушел. А Макс не такой.

Посидев ещё некоторое время, вытащив из-под стекла на столе какие-то бумажки, сделав из них самолётики и покидав их на шкаф (самолётики у меня всегда кривые и штопором летят), я отправляюсь спать.

Перед сном я всё думаю об истории, рассказанной мне Сергеем Александровичем. Два парня, вместе служили, а потом… Ну ладно, один был пидор и маскировал это. А другой? Он-то что? Нормальный – и с пидором связался? А Сергей Александрович, видимо, их знает и хорошо, наверное. Раз в курсе, что они до сих пор вместе. В гости к ним ходит. Я попытался представить себе эту картину, но в голове она не укладывалась. Вообще никак. Представить такого крутого мужика, как наш обежешник, и каких-то таких, типа Леночки или Евсеева! Прямо крыша едет. Ну, вот зачем он мне это рассказал? Впрочем, за ключи я ему всё прощу. А может, он не прав? Может, те чуваки просто друзья? Ну, живут вместе, а он и подумал, что они голубые. Ну, а что, мне, если бы выбирать, с девкой какой-нибудь визгливой жить или с парнем типа Вовчика, я бы, определённо, выбрал парня. Единственно, может с Банни согласился бы жить. Она нормальная по жизни и спали бы мы с ней раздельно. Хотя лучше, наверное, жить вообще без всех. Хотя я никогда так не жил, но, если бы Игорь уехал вдруг, как Андрей, я бы в комнате один жил, как Макс…

Макс… Засыпая, я уже не думал ни о чём, только представлял себе, как он прыгает или бегает...

====== 7. Воображаемый дневник (Макс) ======

Никогда не имел привычки записывать свои мысли, а сейчас об этом жалею. Начни я теперь вести дневник – потом было бы увлекательное чтение. «Записки из сумасшедшего дома.» Нет, сумасшедший дом – это слабо сказано. Это место – какая-то безумная пародия одновременно на школу, тюрьму и психлечебницу, всё вместе это называется «Образовательное учреждение с круглосуточным пребыванием обучающихся начального общего, основного общего и среднего (полного) общего образования № 17» и я здесь по своей воле. Я сам на это согласился. Сам.

Как говорят на собраниях Анонимных Алкоголиков? «Привет, меня зовут Максим Веригин, мне шестнадцать с половиной лет, из которых последние два с половиной года я живу в состоянии жёсткой конфронтации с собственным отцом.» Причины? О, список, предъявляемый мне регулярно, с каждым разом всё длинней и длинней. Я – безответственный идиот. Я – слабак, который только и может, что учиться всяким глупостям у других безответственных идиотов. Я, как и моя никчёмная мать, трачу свою жизнь на бессмысленные вещи, чтоб потом остаться у разбитого корыта. Я – инфантильный мечтатель, который на пороге семнадцатилетия ещё не осознал, как в жизни всё серьёзно, и, вместо того, чтоб выполнить пятилетку в три года и помогать отцу в нелёгком деле выколачивания бабла из окружающего мира, что делаю? Правильно, страдаю никому не нужной фигнёй. Бегаю по стройкам и всяким развалинам, рискуя остаться инвалидом. Слушаю музыку и читаю книги, которые ничего, кроме идиотских мыслей, не дают. Шарахаюсь по клубам, а потом прогуливаю уроки. Только и научился, что деньги тратить без счёта да отцу хамить.

Но это всё можно было бы терпеть. Самый мой страшный, непростительный грех – я гомосексуалист. Я понял это, когда мне было четырнадцать. Отец узнал, когда мне было пятнадцать. Он тогда довёл себя до сердечного приступа, а меня – до нервного срыва. Он лежал в больнице, я месяц не жил дома. И после этого я не помню, чтоб у меня хоть день прошёл спокойно.

Одним из самых утончённых издевательств были регулярные медосмотры в вендиспансере. Как будто я каждый день шлюх снимаю на вокзале! Отец вбил себе в голову, что венерические заболевания – постоянный и обязательный спутник гомосексуализма. Смешно. Во-первых, я никогда не пользовался услугами хастлеров. Всегда можно познакомится с кем-то, кому ты понравишься и кто понравится тебе. А в моём случае это вообще не проблема нисколько – я не урод, а деньги – прекрасный афродизиак. Во-вторых, о презервативах и элементарной осторожности я узнал, кажется, ещё в начальной школе.

Вторым, не менее утончённым издевательством, были девушки, которых отец мне нанимал. Просто проститутки. Элитные проститутки. Однажды он заплатил моей однокласснице, девочке умненькой и наглой, чтоб она меня соблазнила и залетела. Это было ужасно. Я не испытываю физического отвращения к женщинам и даже нахожу их объективно красивыми, примерно, как цветы или автомобили. Человек может любоваться шикарным «Роллс-Ройсом», с восторгом и удовольствием гладить его полированные бока, но не испытывать желания трахнуть. Нет, всяких фетишистов я не рассматриваю, конечно. Даже в вендиспансере я не чувствовал себя так неловко, как когда шикарное женское тело плюхалось ко мне в кровать. Технически, при определённом напряжении и сосредоточенности, я способен на секс с женщиной… но и, наверное, с «Роллс-Ройсом» тоже.

Ещё были врачи. Честные – те, которые говорили моему отцу, что я не болен. С ними отец покончил быстро. И те, которые говорили мне, как это ужасно и отвратительно, какое печальное будущее меня ждёт, те, которые изобретали для меня страшные диагнозы и пытались давить мне на психику с самых неожиданных сторон. Некоторые говорили, что у меня это подростковое, и я должен это перебороть. С таким же успехом я мог бы попытаться усилием воли стать блондином.

Ну, я научился терпеть и это.

Но самым невыносимым было то, что за всё время, пока мы с отцом воевали, он всегда, всегда говорил мне, что любит меня и желает мне добра. И это правда. Лучше бы он ничего мне не желал, лучше бы он на меня забил, как забили родители Спирита на него и на его брата.

И так оно шло. Отец давил, я сопротивлялся. Апофеоз грянул в августе, когда меня поймали в гостинице с Мигелем.

Последние полгода я вообще всю душу вкладывал в эту войну, забыв про учёбу и про всё на свете. Сделал татуировку. С большим трудом покрасил волосы. Четыре раза меня забирали менты – за драку, за вождение без прав (брал пример с друга), за проникновение на охраняемую территорию и за то, что я спрыгнул с двухметровой высоты прямо на крышу автомобиля ГИБДД. Я разучился нормально возвращаться домой – только за полночь, только пьяным. А потом был Мигель. Я не мог устоять, он был потрясающе красив, весел, раскован и ему совершенно не нужно было знать, сколько мне лет. Он был здесь проездом, ненадолго и мне не хотелось терять времени.

Это было восхитительно, какой-то идиотский медовый месяц, по-другому и не скажешь. Я отзванивался домой раз в сутки, просто звонил, говорил, что со мной всё в порядке и вешал трубку. Не хотелось выслушивать от отца одно и то же. Деньги у меня с собой были, я додумался снять наличкой достаточно, прежде чем мне заблокировали карточку. Мигель на несколько часов уходил по своим делам, потом мы бродили по кафе, заходили то на какие-то выставки, то осматривали разные достопримечательности. Я показывал ему Москву, не только туристические объекты, но и то, что составляло, собственно, суть этого города – подворотни, стихийные рынки, спальные районы, бомжей и гопников. Он с удивлением пробовал шаурму и «жигулёвское» пиво, фотографировал нищих в метро и туалетные граффити. Он знал всего несколько русских слов и не слышал ругательств, летевших нам в спину, если мы брались за руки. Он не видел в этом ничего странного или зазорного. Нам было хорошо, нам было интересно общаться и плевать, что мне шестнадцать, а ему двадцать. Нам было хорошо в постели, он был нежным, послушным, страстным и совершенно без комплексов. У меня до сих пор мурашки начинают сладко бегать, когда я вспоминаю, как он шептал мне со своим непередаваемым акцентом: «Да, Макс, да, сильнее, о, мой русский красавчик, да, да…» Он не хотел от меня ничего, кроме секса и общения, всегда сам платил за себя везде, не изводил меня тупыми разговорами. Я не был в него влюблён, конечно. Просто он нравился мне – красивое, крепкое тело, гладкая, смуглая кожа, блестящие черные глаза и по контрасту – осветленные волосы с несколькими дредами у лица. Браслет-татуировка чуть выше локтя и куча браслетиков на обоих запястьях. Блестящая серёжка в правом ухе. Всегда одет с небрежным изяществом, которого стесняются наши «реальные пацаны». «Пидоры!» – неслось нам в след, когда мы шли по улице. Я всегда носил в кармане шокер, и пару раз нам пришлось им пользоваться. Мигель только удивлённо смотрел на это и не понимал, чем мы мешаем этим людям. «Почему у вас такие злые люди? Чего им не хватает?» – спрашивал он. Сейчас, здесь, я понимаю его чувства. Тогда я просто просил его забыть и не обращать внимания. Да, я не был в него влюблён, мне просто нравилось быть с ним, и никогда, и ни за что я не хотел бы для него проблем. Я надеялся, что отец доберётся до меня поздней, чем он уедет. Мне не повезло.

Меня нашел отцовский начальник безопасности – Виктор Степанович. К Вите у меня претензий нет, это его работа. А вот отец повёл себя мерзко. Он вломился в номер посреди ночи, когда мы мирно спали после очередного секс-марафона. Мигель был в полной панике, для него это было совершенно ново, он искренне думал, что, заплатив, он получает покой и приватность. Ночной визит нескольких разъярённых мужиков, которые что-то орут на неизвестном ему языке и пытаются вытащить из-под одеяла, явно не входил в его планы.