Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 48 страниц)

– Давай спать, я устал, как скотина.

Вовчик повозился, повздыхал и уткнулся носом в подушку. Я слушал его сопение и думал. Вовчик – бисексуал. Макс намекал на что-то такое. Рэй… Ну, Рэй у нас «ку-ку» немного, это и так ясно. Я… Я гомик, наверное, только кто же узнает? Если бы я приехал к Максу (от этой мысли потянуло в груди – привычно неприятно), то всем было бы понятно, чего мы в одну постель легли. А вот с Вовчиком – никто ничего такого и не заподозрит, а это главное. Не палятся эти два идиота – и хорошо.

Я уснул, но даже во сне видел, как по потолку скользят световые линии от машин.

Первый раз я проснулся совсем рано от того, что Вовчик смотрел на меня. Глаз я не открывал, а он смотрел, я чувствовал, что он нагнулся надо мной, как будто что-то высматривал на лице. Первая мысль была – резко вскочить и укусить его за нос, но я хотел посмотреть, что будет дальше. А ничего не было, он встал и ушёл – в туалет, наверное. Потом вернулся, повздыхал (что за привычка дебильная, он что, всегда так перед сном?) и уснул. И я уснул.

Потом мы проснулись оба, когда солнце уже встало. В комнате было нарядно очень, обои прикольные – сверху, типа, небо, а внизу – пейзаж, холмы какие-то, домики старинные. И, типа, дракон летит. Люстры на потолке не было, только лампочки такие вдавленные по кругу. Над столом грамоты какие-то висели, кубки, медали – частью Вовчиковы, частью его брата, он, оказывается, в математике шарил и в шахматах. Надо же!

Я Вовчику про то, что было ночью, ничего не сказал. Он мне тоже. Ну, было и было.

Мать Вовчика меня просто поразила. Утро, завтрак, а она в шикарном платье и накрашенная. Интересно, а лет ей сколько? Выглядит круче моей матери намного, круче, чем наши училки.

– Владимир, а почему твой друг на меня так смотрит? Наверное, опять рассказывал ему, какая у тебя плохая мать? Я знаю, ты это любишь – жаловаться всем, какой ты бедный и несчастный, как тебя все притесняют?! – вдруг спросила она. Нет, ну, вот с чего вообще такое взяла? Вовчик насупился.

– Да нет, что Вы, – друга надо было спасать. – Просто я раньше таких красивых женщин только по телеку… телевизору видел.

– Ой, ну что Вы, Станислав… – она заулыбалась и зубы у неё были белыми-белыми, как в рекламе зубной пасты. – Вот, Владимир, даже твой друг умеет нормально разговаривать, а тебя учили-учили и всё без толку! Я, прямо, не знаю…

Ну вот, ничего не скажи, всё по Вовчику прилетает!

Батя у Вовчика был здоровым мужиком, пониже меня, но покрупнее. Мы с ним решили побороться, я его давил-давил, но он меня сделал! Охуеть!

– Ничего себе… Вам, молодой человек, надо подумать о карьере профессионального рестлера или борца. Не думали спортом заняться?

– Да не знаю… Этим же вроде с детства заниматься надо, да и дорого это – тренажеры, всякие там препараты… У меня денег нет.

– Эх, а вот когда я был маленьким, передо мной таких вопросов не возникало. Какие деньги? Партия за меня платила!

– Какая партия? – поинтересовался я. Это что же за партия такая?

– Коммунистическая. В то время…

Тут Вовчик сделал страшное лицо и утащил меня из комнаты, сказав, что что-то показать хочет.

– Блин, если при бате упомянуть всю эту хрень, он в жизни не заткнётся. Он уверен, что стал бы чемпионом Союза или как-то так, если бы чего-то там не развалилось, и ему бы не пришлось деньги зарабатывать. Он, типа, сдал от этого и сейчас таких результатов не выдаёт. Потому и меня напрягает – ты, говорит, лучше сейчас жизнь прочувствуй, чем потом. А мать – ну, у неё свои соображения. Они всё время спорят на эту тему, а мне как-то по барабану. Я не хотел бы в Советском Союзе жить. Пионеры, Ленин, Сталин…

– Маркс и Энгельс, – вспомнил я.

– Комсомол там всякий… Вот прикинь, какой-нибудь хмырь-секретарь комсомола начал бы до тебя докапываться: «Почему, мол, не так одеваешься, почему так себя ведёшь, почему взносы не платишь?»

– А вот хуй! Это я был бы секретарь, это я бы до всех докапывался! – мне вдруг стало смешно. И грустно. Вот и Макс тоже переживал из-за этого. Макс… И всё-то я на него натыкаюсь. На его слова, на его мысли, на его поступки. Как будто он не только свою комнату захламлял своими вещами, но и всю мою жизнь – собой. Только вещи он забрал, а себя оставил где-то внутри меня. Внутри не там, где сердце, кости, кишки, кровь и лимфа, а где-то ещё, где существует душа, которая у меня есть, что бы там ни думала наша русичка, душа, которая болит сейчас, которая, наверное, попадёт в ад, если бог существует.

– Пошли ещё погуляем, – предложил я.

Мы снова шарахались, катались с горки, у каких-то китайцев купили бомбочек целый вагон, часть я сныкал, а часть мы взрывали около машин и они начинали завывать сигнализацией. Я приметил какую-то вентиляцию открытую, слепил снежок, вставил туда несколько штук и закинул внутрь – они там рванули, звук получился классный, представляю, как там в здании все задёргались! Кто-то даже в окно высунулся и начал на нас орать и тоже схлопотал снежок – уже, правда, без бомбочки.

– Смотри-ка, ювелирка. Давай зайдём!

Не знаю, но к украшениям, к золоту меня всегда тянуло страшно. У меня было кое-что – выигранное в покер, выменянное, отданное взамен за помощь. По большей части – девчачье всё. Я не хранил это у себя, отдавал Банни, она увозила к себе домой. После выпуска из интерната – заберу. Стукнет восемнадцать – продам. Или Вовчика, вот, попрошу.

В ювелирке я с удовольствием рассматривал украшения, особенно золото и платину. Вот эта цепь мне бы в самый раз. Часы… нихуя себе, сколько стоят! Блин, иконы с серебряными нашлёпками или как эта хрень называется… Ложечки серебряные, всякие штучки из янтаря… А тут что?

Тут – это стойка с подержанными украшениями. Цепочки, крестики… О, серёжки, у меня такие есть… Хм, мало стоят. О!

От этого кольца я взгляд не смог отвести. Оно было серебряным, таким простым вроде, с зелёным камнем. Камень имел форму сердца и наискосок был перехвачен как серебряной ленточкой, в которой чередовались маленькие чёрные и прозрачные блестящие камушки. Цвет у камня был такой не ярко-зелёный, как у изумрудов, которые я раньше рассматривал, не жёлто-зелёный, а… Такой странный и сам он внутри был с жилочками, как будто это лёд зелёный, но на гранях переливался.

– Молодой человек, Вам чего? – обратилась ко мне продавщица. Я ей не нравился, это понятно. – Вы учтите, у меня тут тревожная кнопка, если что, я милицию мигом вызову.

– А что сразу милицию? Может я купить что-нибудь хочу? Вот это кольцо, например! – я ткнул пальцем в зелёный камень. – Чё, кстати, оно такое дешёвое? Камень фальшивый?

– Камень настоящий, это хризолит. Не очень чистый, но настоящий. Кольцо сделано на заказ, серебро невысокой пробы, камни вот эти мелкие – фианиты и морионы. Размер не женский, а мужчины такое не носят. Если хотите сделать девушке подарок на День святого Валентина или 8 Марта, то могу посоветовать по той же цене…

– Я покупаю, – я взял с собой всю свою заначку и сейчас, кажется, собирался отдать немало за кольцо, которое мне только на мизинец налезет, которое я и носить-то не буду… Но я хотел его купить.

– Коробочку взять не хотите?

Коробочки мне не понравились. Какие-то не такие, как надо. Дурацкий бархат, дурацкая форма – сердечки, бутоны розочек, лебедь… Всё не то.

Вовчик смотрел на меня, как на дебила, но мне было как-то пофиг. Вообще, странное у меня было настроение.

Затем мы вернулись к нему домой и был обед их четырёх блюд и десерт. Потом мы с его братом смотрели какой-то странный фильм, я не врубился до конца, про что он – кто-то за кем-то гнался, какие-то странные длинноволосые типы, мечи, луки, магия…

– Чё за кино?

– «Властелин Колец: Две Крепости»

– А это про что?

– А ты не знаешь? – этот мелкий на меня посмотрел, я такой взгляд знал. «Ты этого что, не читал?» Так Игорь иногда смотрит, так Макс смотрел. – Про Кольцо Всевластия, конечно.

– А, сказка…

– Сам ты сказка! Ты, по ходу, как мой брат, в жизни три книжки прочитал: азбуку, вторую и синюю.

– Да ты юморист, я смотрю. Петросяну тексты пишешь? – я отмахнулся. Кольцо Всевластия, надо же. – И что, это кольцо желания исполняло?

– Оно давало власть! Единую, чтобы всеми править…

Вовчик фыркнул, а я присмотрелся к его брательнику повнимательнее. Они с Вовчиком на лицо всё-таки похожи, только Вовчик весь накачанный, прямо посмотреть и потрогать приятно. А этот тощий, сплошные локти и коленки, да ещё очки на носу… не люблю очкариков, помер бы, если бы очки носить пришлось.

– Хочешь себе такое кольцо, да?

Пацан поставил фильм на паузу, там какая-то лысая хуйня как раз в воду смотрела на себя. Ну и рожа – напоминает одного пацана в интернате для дебилов, прямо вылитый!

– А кто не хочет? В этом-то и смысл – его все хотят, но его надо уничтожить. Фродо идёт в Мордор, чтобы бросить его в лаву…

– Зачем?

– Потому что это единственный способ остановить Саурона, ну, Тёмного Повелителя, хозяина Кольца….

– А если самому надеть это кольцо?

– Тогда ты либо свихнёшься, либо станешь тёмным повелителем сам.

– А это плохо – быть тёмным повелителем? – вот поэтому и не люблю сказки. Вечно там все добрые, хорошие, тупые до отвращения, но почему-то побеждают, а плохие проигрывают, хотя умнее и сильнее.

– Да, – ответил Вовчиков брат, и я понял по голосу, что на самом деле он так не думает, что у него, наверное, проблемы в школе, а заступиться за него некому, потому что предки заняты собой, а старший брат в интернате. Не знаю, как я это понял… Просто понял.

– Фигня. Враньё, как про то, что если будешь дрочить – ослепнешь. Власть – это ум и сила. Не знаю, как в сказке, а в жизни они всё и решают.

– Хорошо тебе говорить, когда ты сильный, – Артём бросил тапком в кота, – кыш, Том! Любит он за ноги кусать…

– Найди себе кого-нибудь сильного и подружись с ним. У нас в интернате только так и живут, – равнодушно пожал плечами Вовчик, – а ты с людьми общаться не умеешь, кидаешься на всех, как припадочный.

– Очень надо мне со всякими идиотами общаться, – пацан снова включил фильм, но мне смотреть было не очень интересно, я никак суть не мог уловить, только и смотрел на пейзажи и сражения.

А потом наступил вечер и мы перекусили, собрали вещи и вернулись в интернат. А на следующий день каникулы закончились, и мы снова играли в покер, и я отыграл все деньги, которые потратил на кольцо. Ничего особенного не произошло. Азаев только не играл, хоть и приехал. Да и ну его нахуй, раз не свалил. Успею я до него доебаться.

Я подарил ракушку Банни. Прикольная штука – баночка с запечатанной ракушкой и такая подвесочка с маленькой клеточкой. Ракушку открываешь – в ней жемчужинка. Её в эту клеточку вставляешь и носишь. Жемчужина была маленькая, меньше горошины, но чёрная. Банни понравилось. Она мне презентовала классный шарф, серый с чёрным, Игорь – шикарный блокнот в кожаном переплёте, с позолоченной кромкой и золотой ручкой (не настоящей золотой, конечно, но выглядит круто). Даже Дёмин подарок сделал – лазерный фонарик-указку. Вроде фигня-фингёй, но дорог не подарок, дорого внимание – да и понравился он мне.

А потом началась учёба и я привычно сидел на задней парте – то с Вовчиком, то с Игорем. Парты отмыли, от рисунков Макса ничего не осталось. На уроках лит-ры скука – никому и дела нет, какой смысл вкладывал какой-то хер сто лет назад в какое-то произведение. Вернее, Игорю есть, но ему важна оценка, вот он и отвечает как по писаному, училка кивает головой, садись, Менштейн, «пять».

Сегодня Старый Новый год. С ёлки, что осыпалась в актовом зале, сняли игрушки – в основном пластмассовые и самодельные бумажные, мишуру и лампочки, часть из которых не светила. Останки ёлки вынесли во двор, на голых ветках зацепились куски мишуры.

Когда стемнело, мы сожгли её, она хорошо горела из-за смолы и эфирных масел. Мы взрывали привезённые мною петарды и передавали по кругу бутылку с очередной настойкой, которую бабка прислала Рэю. Я смотрел в огонь и думал про ад, про Макса, про Вовчика с Рэем, про то, что ни хрена не знаю, что будет дальше со мной, не знаю, чего я хочу.

Потом я загнал Игоря в душ, типа, не хочу спать с ним, дымом провонявшим, в одной комнате. Но дело было не в этом, надо было поговорить.

– Игорь, скажи сразу, я бить не буду, слово даю. Ты гей?

– У тебя крыша поехала? – Игорь кинул в меня мочалкой. Я рассмотрел его внимательно. Хм, а он, и правда, красивый… Только худой и сутулится. – Ты как с Максом пообщался, так всех по себе равнять будешь?

– Смотри у меня, чтоб без всякой там хуйни! – я тоже кинул в него мочалкой. Ну, хоть с Игорем всё нормально.

Перед сном я достал тайком кольцо. Я хранил его в плоской баночке с завинчивающейся крышкой, на комке ваты. Посветил туда фонариком, посмотрел, как оно переливается. Красивое. Необычное. Оно как будто обещало какие-то изменения, оно было совсем другим, непохожим на все те цацки, которые у меня были, и оно было моим.

От этого становилось немножко легче.

====== 31. Старый новый год. Макс 1 ======

«Last Christmas

I gave you my heart…» – я подпевал музыке, осторожно снимая в веток хрупкие стеклянные украшения и подавая их отцу.

– Вот этот – в голубую коробочку, – я протянул заснеженный домик из прозрачного разноцветного стекла. Tiffany, подарок от матери Спирита. Любит она такие вещи дарить… Но домик, и правда, очень красивый. Как сказка, в которую верил в детстве.

Сегодня Старый Новый год. Звучит-то как! Старый Новый год. Для меня с детства в этом было что-то такое уютное и немного грустное. Вот был Новый год – волшебный праздник, вот чудесные каникулы, а вот и конец – Старый Новый год. Словно красивая новогодняя свечка в виде ёлочки или снеговика догорела.

У нас в семье традиция – в этот день мы «раздеваем» ёлку. Всегда так было. Только раньше на стуле стоял отец и подавал игрушки мне, а теперь наоборот, потому что я выше ростом. Многие из этих игрушек в два раза старше меня – ещё советские, хрупкие, со стёршейся краской, с облупившейся серебрянкой… Они, в основном, изображают продукты – вон даже огурец. Есть и новые, купленные здесь или на всевозможных «рождественских ярмарках» по всему миру. А вон – обезьянка из кокосовой скорлупы и перламутра, это вообще не ёлочное украшение… А вон – сушеная рыба-шар, эту я вообще для прикола повесил.

«Once bitten and twice shy

I keep my distance

But you still catch my eye.

Tell me baby…» – у нас в стране предпочитают более быстрые каверы, не говоря уже о – как выражается Спирит – богонеугодном русском варианте Стрелок, но мне нравится именно оригинал, мягкие голоса британского дуэта. В них нет ничего ярко-праздничного, наоборот, что-то такое мягкое, грустное. Да и сама песня тоже по смыслу такая…

Вот и я себя в последнее время тоже чувствую как-то так. Как после долгой болезни.

Сев тогда в машину, я ничего не соображал. В голове была только одна мысль: «Плакать нельзя!!!» А мне хотелось.

А ещё мне жутко хотелось – в духе идиотского голливудского хеппи-энда – открыть дверь машины, выпрыгнуть обратно, схватить Стаса за руку и втащить внутрь. Или обнять при всех и сказать, что не поеду никуда без него.

Но это всё было бредом, конечно. Полным и абсолютным.

Когда я понял, что влюбился? Тогда, на этой дискотеке. Точнее, после – после всего, что было.

Я это очень хорошо помню. Помню, что странно волновался тогда с самого утра. Все дни до этого у меня было странное, подвешенное состояние. Из-за того случая.

Боже мой, кто бы знал, какой это ужас – чувствовать себя бессильным перед толпой. Отбиваться, вырываться и понять, что загнан в угол, что никуда не денешься, что позвать на помощь некого. Тот же страх, что и тогда, пережитый с физруком, только ещё хуже. Почему хуже? Не знаю. Там мы были один на один, а тут… Это как кошмар, когда ступаешь в трясину и тебя затягивает… Или, плавая, ты попадаешь в кусок сетки и запутываешься в ней, извиваешься, пытаясь выбраться, и запутываешься сильней и сильней, и кислорода уже не остаётся ни на то, чтобы крикнуть, ни на то, чтобы просто жить дальше. Когда тебя хватают и пытаются стянуть с тебя одежду, одновременно стараясь связать руки и заткнуть рот… Большинство мужчин просто не представляют себе, что это такое. Господи, я до сих пор иногда просыпаюсь и вскакиваю, оглядываясь и напоминая себе, что я дома, что вокруг никого, что всё хорошо. «Быть слабым – вот что хуже всего», – говорил Стас и теперь я его понимаю. Стас, мой Стас…

Как всё это началось? Как я вообще это всё пропустил? Я всегда думал, что любовь – это такая глупость, которую когда-то выдумали от недостатка секса. Ну, как же. Нравится какому-нибудь вдохновленному поэту прекрасная дама. Только она ему не даёт, потому что так не принято, она с пятнадцати лет замужем и вообще. Вот ему спермотоксикоз на мозги давит и он причитает: «Любовь! Любовь!» И за ним вслед все. Ну, конечно, спермотоксикоз – это не куртуазно, а вот Любовь, да ещё с большой буквы Лэ… И женщинам нравится верить, что это не какой-то обычный инстинкт, а что-то волшебное. Мужчинам всё это не нужно. Геям – тем более. Есть кто-то, кого ты захотел, он захотел тебя – всё, что тут мучаться, пошли в кровать, кого стесняться? Есть у вас что-то помимо кровати? Ну, давай продолжать общаться. И всё. Остальное – сказки, мифы и реклама конфет «Раффаэлло», которые, на самом деле, та ещё фигня. Я, помнится, на эту тему в десятом классе даже эссе написал. Я тогда ещё думал, что учительница начнёт мне доказывать, что я не прав, а я ей отвечу… А она мне «пять» поставила «за грамотность и остроумие» и сказала, что это у меня «обострение подросткового нигилизма» и однажды я сам пойму, как был неправ. Я тогда только отмахнулся, искренне уверенный, что уж кто-кто, а я всё отлично понимаю лучше всех. (А Спирита из-за его эссе приглашали к школьному психологу и вызывали родителей в школу, пытаясь понять, не поехало ли его готическое высочество случайно крышей).

Теперь мне кажется, я уже ничего не понимаю в этой жизни.

Проснувшись, я уже волновался, зная, что сейчас его увижу, и это делало меня счастливым, давало сил выползти из-под тонких одеял в заполненную холодом комнату. Грязь, холод, шум, физическое и моральное убожество окружающего исчезало, сглаживалось, когда он был рядом. А он всегда был рядом и, сидя на скучных уроках, я смотрел на него тайком или встречался с его взглядом, странным, нечитаемым и был как-то по-идиотски счастлив… Но ничего не подозревал. Я ждал вечера, когда он ко мне придёт, каждый раз надеялся, что в этот раз он меня поцелует, что позволит поцеловать себя, что мы пойдём до конца – я был согласен дать ему, и хрен с тем, что я актив по жизни. Не для своего удовольствия, мне хотелось, чтобы он меня… И каждый раз, когда он вставал, мне хотелось вцепиться в него и умолять не уходить, но я, конечно, ничего такого не делал, потому что… ну, глупо как-то и вообще, чего я буду навязываться, если он не… Я рассуждал, как типичный идиот, и всё равно не догадывался, не понимал…

А тогда, на дискотеке, когда я выпил и цветные пятна отделились от предметов и поплыли у меня перед глазами, я наговорил ему какой-то фигни, говорил ему – и себе. А потом он меня поцеловал. Да. О Господи, я тогда чуть не умер от страха и восторга. Он не умел целоваться, потому что это был его первый поцелуй, и это было так восхитительно прекрасно, как не было ни с кем и никогда. Потому что я был влюблён. И я это понял там, тогда. Понял, что влюблён просто, банально, как самый обычный идиот, как все влюблялись от начала существования человечества и каждый раз это – восторг, и каждый раз это – тайна, и что бы ты до этого не думал, ты не сможешь вести себя логично и правильно, потому что в Любви с большой буквы Лэ нет ни смысла, ни логики.

Я понял, что влюбился в Стаса Комнина. И с этим пониманием мне оставалось двести двадцать девять часов, он считал, оказывается. Почему? Я хотел спросить, но не смог. Я всегда, глядя фильмы о любви, думал: «Ну, что вы мучаетесь и страдаете фигнёй, неужели нельзя просто взять и сказать друг другу? Выяснить, наконец, что и как?» Оказывается – нельзя. Любовь делает тебя идиотом, полным и абсолютным, ты будешь нести всякую чушь, язвить и огрызаться, но не скажешь, не признаешься, потому что иногда лучше не знать, лучше не услышать, лучше быть не уверенным.

Тем более со Стасом. Он такой жестокий, Стас. А каким он должен быть среди всего того, с чем он жил? У него нет никого и ничего, и он, кажется, к этому привык. Для него нет таких вещей, которые нельзя сделать потому, что это плохо, потому, что так нельзя. А я и не знал, до чего может дойти человек с хорошим воображением, огромной физической силой и для которого нет «плохо». Я никогда не считал себя особенно добрым, но так… Так обращаться с людьми, даже с теми, кто мне не нравится… То есть, мне нравилось, когда очередной умник, который вякал мне что-то в спину получал себе порцию компота за шиворот или смачный пинок под зад. Но иногда это было слишком. Я бы так не смог.

А тогда на дискотеке… Это было так удивительно, так невероятно… Я был пьяным и влюблённым идиотом, и ночью мне снилось, что мы целуемся со Стасом, занимаемся любовью и танцуем в водовороте разноцветных снежинок на палубе Титаника, и ещё какой-то пьяный бред.

Потом наступило утро, похмелье и острое понимание того, что я беспросветный дурак. И что мне это всё нафиг не нужно, но вот только… Только сердцу не прикажешь? И о том, что скоро всё кончится, я старался не думать.

Я держался только благодаря тому, что он был со мной, потому что я сходил с ума. Холодно. Мне постоянно было холодно и страшно. И хотелось есть, вот что хуже всего. Даже утоляя голод до физической сытости, я всё равно продолжал испытывать острую потребность что-нибудь съесть, и, видит Бог, я знал, что это значит.

О булимии мне рассказали в Англии. Тогда, приехав, я никак не мог избавиться от привычки запихивать в рот всё, что вижу. Дома к этому относились нормально, отец только радовался, говорил, что я расту, и заваливал меня едой. Прямым потомкам тех, кто пережил блокаду и голод, детям страны, где вечным зовом звучит «Ешь с хлебом!», такие вещи, как анорексия и булимия, кажутся какой-то смешной выдумкой, причудой «заевшихся юсовцев». Но психолог в Англии была действительно профессионалом, она смогла мне помочь, пока болезнь не переросла в критическую стадию. Стать жирдяем? О Господи, нет! Всю жизнь метаться между холодильником и унитазом? Да чтоб меня! От навязчивого желания есть, бесконечно есть, съедая всё, как лангольера, на своём пути, отвязаться было непросто. Тем более, в одиннадцать-то лет! О таких вещах, как красивая фигура и чистая кожа, я тогда не думал, просто знал, что толстяков все дразнят и шпыняют. Это что же, меня Рома будет дразнить? Я представил себе, как возвращаюсь через год домой, по трапу скатывается такой себе колобок, и мой друг смотрит на меня с презрением и жалостью, как смотрел обычно на побирушек или инвалидов, если они нам вдруг случайно попадались, и отворачивается. Для меня была составлена особая диета, как сейчас помню – с огромным количеством зелёных овощей, меня возили в специальный центр на занятия детской гимнастикой. Не знаю, удалось ли мисс Финчет объяснить моему отцу, в чём моя проблема… Вряд ли. Скорее всего, он просто заплатил и не стал слушать «вздорную англичанку». Я вообще подробностей всего не помню, очень уж давно дело было. Только одно в памяти вертится – разговор психолога и мисс Финчет:

« – Поверить не могу, что то, что он рассказывает, правда. Никогда не сталкивалась с таким. Сын русского мафиози…

– Его отец не мафиози, а бизнесмен. Правда, в данном случае – разницы никакой...»

Меня это очень смешило, и своим английским приятелям, соплякам лет по одиннадцать-двенадцать я так и представлялся: «Макс, сын русского мафиози». Их это жутко впечатляло. Эх, детство-детство…

«Волчий голод» возвращался ко мне и потом. В те дни, когда отец узнал про меня, я жил у Спирита, так на нервной почве я съел даже сушеный укроп в доме. Выйти из дома я не мог (не мог, потому что… не мог), и к тому времени, как Спирит вернулся, я уже доедал французскую горчицу. Ложкой, как варенье. Это был один из тех редких случаев, когда Спирит меня ударил по-настоящему. Да, он отдубасил меня тогда, а потом затащил в спальню и практически изнасиловал, чтобы, как он мило выразился, «дурь вытрахать». А потом долго сидел и давил мне на психику, рассказывая, что со мной будет и где я окажусь, если буду продолжать в том же духе, – сидеть дома, есть и по новому кругу перечитывать старые книги. Спирит умеет мотивировать, и от его «и когда соседи вызовут МЧС, потому что запах станет невыносимым, МЧСники будут соскребать твои разложившиеся останки с ковра, а они будут разваливаться… Это будет похоже на мармелад – на мармелад из гнилой плоти, а твой протухший жир будет соскальзывать пластами. Вся квартира будет заполнена мухами, несколько поколений мух будут вскормлены твоими бездарными останками, они будут совокупляться там, откладывать в твоё тело личинки и умирать… Пиршество Вельзевула! Самого молодого и симпатичного МЧСника стошнит на твои останки… У тебя не будет нормального гроба, тебя постараются побыстрее сжечь и закопать, и никто, слышишь, никто не придёт на твои похороны, потому что, в глаза мне, Макс, смотри, никому не нужен сумасшедший жирный педик! И мне – в первую очередь! Понял?! Всё, подбери сопли и вали в ванную! А потом одевайся и мы идём клуб! И если я увижу, что ты там что-то жрёшь, хоть что, хоть оливки, я тебя трахну бутылкой от пива прямо там. Я понятно выразился? Айн, цвай, драй!!!» мне как-то полегчало. Милый, милый мой Спирит. Ловя себя на желании наедаться до отказа, я обычно старался чем-нибудь отвлечься: куда-нибудь пойти – на свежий воздух или, наоборот, потанцевать в клуб, или курил (собственно, из-за этого я, в основном, и начал), или Спириту жаловался, но это, конечно, край. Я знаю, что мне надо обратиться к врачу, но как-то стыдно… Гей, да ещё с такой бабской проблемой… Хватит и тех придурков, которые, по просьбе моего отца, пытались меня лечить от непойми-чего. Я неплохо справляюсь сам, просто не думаю об этом большую часть времени, и это работает. К тому же, секс – отличная замена еде.

И вот сейчас это вернулось. Вернулось дикое желание есть, есть бесконечно, бесконтрольно, запихивая в себя всё, даже хлеб, который я в обычной жизни почти не ем, с майонезом, который я вообще не переношу. И ещё день-два – и я бы сорвался, стал как тот мальчик, которого видел в самом начале, – как там его, которому Стас ещё пасту разрезал.

Я бы сорвался и раньше, но Стас был рядом со мной всегда и это меня поддерживало. Я забывал о «волчьем голоде», когда он был рядом, я забывал обо всём. Любовь, оказывается, лечит булимию ничуть не хуже, чем седативные и сеансы групповой терапии.

Но иногда я уходил от него и сидел в одиночестве, пытаясь понять… Что-то понять про себя, про него. Когда я только познакомился со Стасом я подумал, что он просто, ну, такая фигура «злого хулигана», с которым мне нужно как-то примириться, чтобы протянуть все эти дни. «Плохой парень» – это тот, кто мешает жить всем остальным «нормальным», на этом его роль заканчивается, и никого не интересует, что происходит за кадром, в котором его нет. Но это жизнь, и Стас был человеком, человеком из крови и плоти (довольно притягательной, кстати, плоти), со своим внутренним миром, со своим прошлым, со своими мечтами. Что с этим делать?

Но я решил последовать своему жизненному принципу – пусть всё идёт, как идёт, а там посмотрим, пока же – получай от жизни всё. И я получал. И в постели – тоже.

Я когда-то говорил, что Стас асексуальный? Да не дай Боже мне так когда-нибудь ещё ошибиться! Ему, по-моему, хотелось всегда и всегда ему было мало. Если бы не условия интерната, когда ты почти всегда на виду и нет возможности уединиться, мы бы, наверное, сутками из постели не вылезали. Меня только долго задевали две вещи: что Стас не целует меня по-настоящему, в губы, и что не хочет пойти до конца. Я долго думал: может он, всё-таки, слегка брезгует мной? Я хотел его поцеловать, безумно хотел почувствовать его губы на своих, почувствовать, как они раскрываются мне навстречу, как он сам начинает целовать меня… Но кто знает, что происходит в голове у этого человека? Стас – не Игорь. И я каждый раз говорил себе: «Да и ладно, да и что, в конце концов, мы с ним никто… Мы просто так...»

После того поцелуя на дискотеке я уже не мог себе врать.

Потом мы поговорили об этом. Я рассказал ему о своём первом поцелуе «в губы» (восемь лет, школьная постановка «Спящей царевны» к 8 Марта, я играю принца, потому что больше никто не захотел, Спирит, подлец, со скандалом выбил себе роль злой мачехи и был в ней великолепен, фразой «я ль на свете всех милее» он терроризировал окружающих ещё долго). До этого меня целовал отец в макушку и мать Спирита в щёку, очень осторожно, чтобы не размазать помаду. Стас сказал, что его никто не целовал. Вообще – никто и никогда. Даже в детстве его мать его не целовала. Как такое может быть? «А девушки, с которыми ты пробовал?» – «Да ты что, Макс, они же шалавы, как с ними можно? Мне вообще, – он задумался, – долго даже думать об этом было противно!» Я хотел спросить, почему не противно со мной, но не спросил. Просто, почему-то, не спросил.

Я многое у него не спросил и многое ему не сказал. Да и как бы я ему сказал? Что бы я ему сказал? Я уезжал. Я должен был уехать, мне безумно хотелось домой. Я сходил с ума. Просыпаешься – над тобой плохо покрашенный потолок, тонкая дверь отделяет от толпы злых на тебя людей, холодный воздух, холодная вода, коридор, двери кабинетов, уроки, одна и та же комната, где делают уроки, комната отдыха для старшеклассников с продавленным диваном, набор засмотренных до дыр кассет, телевизор с вечными помехами, периодически ничего не ловящий, старый-престарый компьютер, источающий запах дряхлой пластмассы, на котором даже дисковода не было (зато стояли первые версии всех игр – «Принц Персии», DOOM, Wolfenstein и других, это нечто!). Засыпанный снегом двор с замершими в зимнем оцепенении деревьями, огромная металлическая «радуга», по которой Стас когда-то шагал вверх спиной вперёд, как будто наплевав на законы всемирного тяготения. Вот и весь мир. И больше никуда не денешься. Я иногда переставал верить, что есть ещё что-то.

Я бы не выдержал этих двух месяцев, если бы не Стас. И дело даже не в издевательствах других учеников. Я бы просто не выдержал этого вечного замкнутого пространства. Как с этим живут другие? Вот Игорь черпает вдохновение в выдуманной реальности. Он, оказывается, мечтает стать писателем и что-то пишет тайком. Я так не могу, я слишком привязан к реальности. А реальность была таковой, что уже к концу первого месяца я вполне созрел для того, чтобы звонить домой и скулить в трубку: «Папа, забери меня отсюда!» Но Стас меня держал, он сводил меня с ума, а с того момента, когда он обнял меня там, в коридоре, я просто помешался. Пусть я сам убьюсь, пусть он меня убьет, но если я не попробую добиться от него хоть немногого, то грош мне цена как парню, как гею, как человеку, и всю оставшуюся жизнь я буду носить семейники до колен. Я лежал тогда в постели и не мог уснуть, всё думая, с чего начать, что бы такое сделать… Стас не Игорь, которого можно напоить и соблазнить. Он меня сначала прибьёт в профилактических целях, а потом начнёт разбираться. Может я вообще себе невесть что напридумывал?