Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 48 страниц)

А на следующий день он взял меня за руку. Просто взял и всё. Меня.

Я ходил со своими френдами под ручку чёрт знает сколько раз. Иногда – чтобы позлить окружающих, иногда – потому что хотелось. Ничего нового. Ничего необычного, да ведь?

…Как будто за оголённый провод схватился, как будто электроды загнали в вену, в каждый капилляр и врубили десять тысяч вольт! Моя рука лежала в его руке и я не мог отнять её, просто не мог, потому что не мог… Мне тогда хотелось, чтобы это длилось и длилось, я забыл, что мы на уроке, что вокруг кто-то есть. Он взял меня за руку! Сам!

Тогда я понял, что что-то у нас будет. Что-нибудь у нас случится.

И случилось, потом, совсем скоро, хоть и пришлось мне для этого изрядно набраться храбрости. Я чувствовал, что Стас меня хочет. Очень хочет. Казалось бы, ну, хочешь, ну, кто тебе мешает? Но это не клуб, а Стас не гламурный мальчик, который облизывает соломинку из коктейля, глядя тебе в глаза. Что у него в голове творится? О чём он парится?

Я рассудил, что такими темпами он будет париться ещё лет десять, а то, что силой воли этого человека можно шурупы в бетонную стенку забивать и рельсы узлом завязывать, я уже понял. Мне надо было рискнуть. И я рискнул – тогда, в душе… Наконец-то подошёл к нему, как мечтал уже давно, и он меня не оттолкнул. Нет, оттолкнул потом, когда я, разморенный оргазмом идиот, полез к нему с поцелуями. Я тогда обиделся немного, но оно стоило того, стоило, честно. Даже если бы потом он мне врезал, да что там, избил до кровавых соплей – всё равно бы стоило. Он шептал моё имя, когда кончал в моих руках.

Много поздней, на каникулах, сидя у окна гостиничного номера, глядя на залитый огнями ночной Кёльн и допивая красное вино прямо из бутылки, я думал, что лучше бы он меня тогда оттолкнул. Что лучше бы ничего не было, ничего не началось.

Но тогда мне казалось, что всё прекрасно. Что я удивительно умный. Что я получил парня, которого хотел. А как же я его хотел, кто бы знал! И почему мне поначалу показалось, что он некрасивый? Ну да, он не такой, как Игорь или Спирит, но это же… Если брать для примера художественную классификацию, то Стас – молодой Атлант. Не понимаю, как у человека его возраста может быть такое тело? А куда другие смотрят? Да что они понимают! Эти недопедики, которые тут кучкуются, в основном ценят тощих, женоподобных мальчиков, типа Леночки или этого чмыря, который меня обвинил в посягательстве на его тощую задницу. Да Боже мой, если Стаса переодеть, вытряхнуть из этих отвратительных брюк и рубашки (всю жизнь буду ненавидеть это сочетание – чёрные брюки и тёмно-синяя рубашка, как я экзему не заработал, непонятно), надеть приличные джинсы, например, с кожаными вставками, обтягивающую майку и привести в клуб… Да местные педовки в очередь выстроятся, чтобы ему отсосать! Только предварительно на него ещё тёмные очки надо напялить, чтобы не видно было, какой у него взгляд. Он иногда так смотрит, что меня до костей пробирает. В такие минуты я верю, что он, и впрямь, кого-то убил, и, пожалуй, ещё убьет.

Но в Стасе меня притягивало не только тело. Нет, серьёзно. Мне нравилось сидеть с ним, разговаривать о чём-нибудь, рассказывать… Я порой себя таким умным чувствовал! А порой – просто ничтожеством, которое ничего в этой жизни не видело, хрустальной балериной, которая всю жизнь стояла в застеклённом шкафчике, а если её переносили с места на место, то непременно укутав в вату. У Стаса жизнь была сплошной кровавой грызнёй. И это проявлялось во всём. Да чёрт возьми, это человек даже умыться не мог без того, чтобы кого-нибудь не унизить! Подходил к умывальнику и, если ему не освобождали немедленно место, отпихивал кого-нибудь. И его соседа – для меня. И я становился, умывался рядом. Ну, а что я? Мне их не жалко.

Стас, о чём ты думал тогда, глядя на меня таким взглядом? Я никак не мог спросить. Хотел – и боялся. Как боялся у него спросить про те слухи о том, что он убивал людей. Он бы, конечно, скорее всего соврал, но вдруг бы я почувствовал… Нет, я никогда не спрашивал отца, зачем он нанимал киллера, и никогда не спрошу Стаса об этом.

Конечно, не спрошу. Я ведь больше никогда его не увижу.

День шёл за днём. Реальность тускнела и выцветала в моих глазах. Как в фильме «Властелин колец», когда Фродо надевает кольцо, всё вокруг становится мутным, нереальным и только Око Саурона ярко пылает. Вот передо мной так ярко пылал Стас, только им я и жил. Я жил своей влюблённостью. Я жил ожиданием отбоя, ожиданием того, что Стас ко мне придёт. И он приходил, и это было горячо и сладко, как никогда, там, в этой тесной, холодной комнатке, где мы ласкали друг друга, и каждый раз, каждый раз, когда он потом уходил, я ложился на ту сторону кровати, где лежал он, целовал подушку и простынь и тихонечко скулил. Мне так хотелось, чтобы он остался, но он не мог, такие правила. Для него это было важно – ёбаный кодекс чести сына сатаны и шлюхи Стаса Комнина, его мир, его правила, а я… А я был влюблён в него такого, какой он есть.

И когда он поцеловал меня на дискотеке, и когда я понял это, было уже совсем поздно.

Но я же у нас продуманный до ужаса! Я же всё для себя решил! Я уеду и всё пройдёт! С глаз долой – из сердца вон! Любви не бывает – это всё химия и спермотоксикоз! О, я офигенно умным был, когда выдавалась свободная минутка подумать. Да, я твердил это себе, как мантру, по ночам, когда он уходил, и иногда, под утро, когда реальность мешалась с сонным бредом, мне почти удавалось в это поверить.

И при этом мне страстно хотелось домой. Уехать, уехать от этого всего и больше никогда не видеть того, что видел, не делать того, что делал в приступах безумной весёлой злости. Никогда больше не улыбаться человеку, который оставлял без обеда нескольких детей, потому что я пожаловался, что котлеты вкусные, но мало. Будь вечно проклята столовая интерната № 17, где людям никогда не хватало нормальной еды!

Да, я верил, что это что-то такое, временное. До последней ночи. До нашего с ним секса, когда я подставился ему, потому что хотел… Хотел, чтобы он меня взял, чтобы быть его хоть как-то, чтобы дать ему себя до конца. Кажется, мне впервые было наплевать, хорошо мне или нет, больно ли, неудобно. Мне хотелось отдаться не из-за уступки и не ради «попробовать», мне хотелось отдаться потому, что это был Стас, потому, что это был он, потому, что я был в него влюблён.

Он тогда не ушёл. Он тогда лежал со мной, а я старался сдержаться, чтобы не заплакать. Вот позорище-то было бы! Я и так тогда разрыдался, когда складывал вещи, когда с необъяснимой ясностью накатила мысль, что я уезжаю и Стаса больше не увижу, и я плакал, как девчонка, как педик, как не знаю кто, потому что я, оказывается, ни черта не взрослый и не крутой, я обычный малолетний гомик, которого папочка завтра забирает из страшного места, и который визжать из-за этого готов от радости, обычный малолетний влюблённый гомик, который ни с того ни с сего втрескался по самое некуда и не знает, что с этим делать, потому что Стас смотрел на меня своим странным взглядом и считал часы до того момента, когда я уеду, прижимал меня к себе и целовал, как никто никогда не целовал, потому что он был совершенно невероятным, а я уезжал от него и даже не мог сказать, что люблю его, потому что я трус. И даже никого рядом, чтобы мне пощёчину дать, таким я был жалким… Хорошо, Стас меня не видел.

Когда отец за мной приехал, я был, как под наркозом, – и это не давало мне понимать то, что мы со Стасом расстаёмся навсегда. Свобода! Свобода! Я был Энди Дюфрейном в ту минуту, когда машина тронулась, а я сидел в привычном тепле, вкусно пахнущем чистым салоном и мужской парфюмерией. Я уезжал, я уезжал из этого Богом проклятого места – наконец-то, наконец-то я ехал домой, аллилуйя! Я скоро буду дома! Дома!

А потом были два счастливых, полностью счастливых дня, когда я представлял из себя «кадавра, удовлетворённого желудочно». Я ел, спал, мылся, смотрел телевизор, сидел в интернете, ел, жаловался на ужасы, которые мне пришлось пережить, спал и ел.

А потом накатило. Мне приснилось, что я вернулся, – вернулся в эти бесцветные стены, к этому холоду и голоду… Вернулся к Стасу, и я был так счастлив, так счастлив во сне, мы целовались прямо посреди коридора, чего быть в принципе не могло, и я говорил ему, что приехал к нему, что не могу без него, что я его люблю…

Я проснулся, дёрнувшись, и лежал, вглядываясь в неплотную темноту комнаты. Я дома, дома, вот там – окно, завешенное тяжёлыми тёмно-зелёными шторами, вон там – мой стол, компьютер, мигает синий огонёк монитора, оранжевый мазок невыключенных из сети приборов, зелёные цифры часов. Я дома, дома.

Развалившись в позе морской звезды на кровати, наслаждаясь тонким уютом дорогих льняных простыней, ортопедического матраца, японской подушки и лёгкого, тёплого одеяла, я думал. Думал о Стасе. Ко мне возвращалось другое – короткая неудобная кровать, обжигающе холодный воздух, стоит только высунуться из-под колючего тонкого одеяла… Сильное, горячее тело, прижимающее меня к себе, подчиняющие поцелуи… Стас, каким он был со мной. Сильным и откровенным. Я встречал парней, которые, трахаясь, воображали, что в порнухе снимаются, и лишний раз дёрнуться боялись, чтобы не вспотеть. Стас был не таким. Он был со мной каждый раз до конца, отдавался весь и забирал меня всего. Таким он был.

Я прошёл в свою ванную, включил свет. Как хорошо! Всё своё, родное, не нужно озираться и напрягаться. Умылся. Смотрел на себя в тщательно отмытое зеркало красивой ассиметричной формы со стеклянной полочкой внизу. Эй, это же ты, Макс, всё будет хорошо!

Ничего не было хорошо. Стас возвращался ко мне в моей памяти, мучая меня ежесекундно. Он возвращался ко мне во сне и наяву, я всё время думал: «А как бы Стас отреагировал, а понравилось бы ему, а что бы он сказал?» Я чувствовал себя заболевшим. Я был влюблённым заболевшим идиотом, который тщательно скрывал этот факт от окружающих. Особенно от Спирита.

В школе моё возвращение «с того света» восприняли по-разному. Учителя переживали за мои резко ухудшившиеся оценки, всё-таки это роняло престиж класса. Одноклассники смеялись и вспоминали, как у них «предки лютовали», назначая наказание за те или иные проступки. Да что они понимали, сборище богатеньких идиотиков!

Я осознавал, что что-то случилось со мной там, что-то переломилось у меня внутри, и всё уже не будет, как раньше. И яснее всего я это понял после случая с Алексом. Алекс, по кличке Ясна Пани (Алексей Панин, не родственник), являлся одной из достопримечательностей нашей школы. Он был моделью – не суперизвестной, а такой, которая красовалась в каталогах молодёжной одежды, и порой снимался в рекламе какой-нибудь жвачки или газировки где-нибудь, где требуется толпа счастливых смазливых подростков. На некоторых снимках он выглядел настоящим бунтарём и крутым парнем, но всем, кто знал его лично, было известно: Алекс – нытик и маменькина дочка. Чуть что – и он бежал искать защиты у Спирита, у меня, у учителей, у мамы. А ещё он был совершенно расторможенным в сексуальном плане, безумно жадным, обожал хвастаться дорогими шмотками, знакомствами, любил позлорадствовать и пустить какой-нибудь мерзкий слух, вечно кому-то завидовал и был искренне, совершенно неподдельно уверен, что за его неземную красоту ему все вокруг должны, благо, эту уверенность подпитывал в нём целый полк родственниц, которые водили вокруг этой, с позволения сказать, «звезды» двойные хороводы. Но я никогда особо не думал, что там Ясна Пани из себя представляет как человек. Он был хорош собой – почти такой же высокий, как я, с красивой фигурой – в меру широкими плечами, плоским животом, длинными ногами, светлыми не столько от природы, сколько от усилий парикмахеров волосами и яркими, светло-карими глазами, которые на снимках успешно прикидывались и зелёными, и голубыми. Он всегда был хорошо одет, никогда не отказывался потрахаться или потискаться где-нибудь в уголочке, искренне считал меня и Спирита существами высшего порядка (до нашего прихода он был единственным человеком с неопределённой ориентацией и, если честно, изрядно от этого страдал), а слушать, что он там несёт, было совершенно не обязательно, если это не назойливое приседание на уши о какой-нибудь невероятной закрытой тусовке, на которую я обязательно должен его сводить, потому что он один боится, у него нет денег и вообще, Макс, не будь бякой, тебе что, жалко, что ли? Алексу уже исполнялось девятнадцать, но из-за хронических прогулов он только с трудом дотягивал одиннадцатый класс. Родись это чмо в перьях в обычной семье, сейчас оно бы мирно заканчивало ПТУ на повара или парикмахера, ибо каких-то особых мозгов или амбиций природа Алексу отсыпать позабыла. Учителя ставили ему тройки, порой неделями не наблюдая его в классе, чтобы потом с гордостью говорить другим родителям о том, что «среди наших учеников есть творческая молодёжь, поэты, художники, актёры, модели».

В первый день, когда я вернулся, Алекс был в школе – диво дивное. И, разумеется, тут же полез ко мне с поцелуями, объятьями и сообщением о тусовках, которые я пропустил, о фотках самого Ясна Пани в каком-то популярном журнальчике с дурацким названием не то «Круто», не то «Вау», не то ещё как-то так, и о том, что я очень забавно смотрюсь стриженым.

– И как ты там был, с этим быдлом? Я бы там просто, ну, вообще ни с кем разговаривать не стал, ну, просто вот не стал бы и всё!

Я слушал, что он лепечет, и чётко понимал, что не хочу его и уже никогда, наверное, не захочу, разве что напившись до изумления. Никогда уже не захочу этой ухоженной, гламурной красоты, этого красивого, эпилированного, аккуратно подкачанного тела, лишенного рефлексов драки, защиты и нападения. Я уже не смогу почувствовать в Алексе не то, что партнёра, – вообще мужчину. И его рассуждения о собственной избранности, о том, какой он прекрасный и удивительный, и что уж он-то рождён с серебряной ложкой во рту и ничего такого с ним не случится, потому что такое случается только с «тупым быдлом»…

Мне вспомнился Игорь, красивый, умный, одухотворенный, пишущий тайком в школьной тетрадке рассказы про самоуйбийц, восхищающийся Маркесом и Фаулзом, Игорь, тушащий сигарету об стену, заставляющий своих должников стирать и чинить свои вещи, улыбающийся кривой улыбкой и говорящий, что ни за что не даст себя посадить в тюрьму; Вовчик, продолжающий тренироваться, чтобы вернуться в спорт, не подвергающий сомнению слова того, кого считал авторитетом, не задумываясь о том, что он творит; Банни, ненавидящая всех мужчин, презираемая другими девушками, ставшая по какой-то причине единственной для самого страшного парня в интернате; Рэй с далёким, остановившимся взглядом, забывающий собственное имя и выпадающий из реальности, подбирающий на слух самые сложные мелодии, лишившийся гитары и продолжавший перебирать невидимые струны, чтобы пальцы не отвыкли… А ты, Алекс, действительно ли так далёк от того, чтобы однажды отправиться в такой интернат? И во что бы ты там превратился?

Я не хотел Алекса, как не хотел тогда этого мальчика Леночку. Я смотрел и понимал, что он слабое, глупое существо, которое идёт на поводу у своих родственниц, которое не в состоянии держать свою ширинку застёгнутой, что ему всё равно кто, где, с кем и как, что он, воображая себя какой-то элитой, ведёт себя, как торговка с Черкизона, которая бранится с соседкой из-за уведённых покупателей. Я понимал, что слово «пидор» вертится у меня на языке, – мерзкое и живое, как огромная многоножка, – и не проглотишь, и выплюнуть при всех невозможно.

– Ясна Пани, – он сидел на моей парте, я привстал и резко наклонил её одним рывком, вкладывая в него невесть откуда взявшееся раздражение, – съебись-ка с глаз моих долой!

– Фу, Макс, ты чего это материшься… Ты чего такой злой, недотрах, что ли, ах-ха-ха… У Веригина недотрах… – и, виляя задницей, наш суперстар потащился к своей парте около окна. Я сидел на месте, злясь непонятно, на что: вроде и на себя, и на Алекса, и просто так…

– Тебе не нужно было идти в школу, – тихо сказал Спирит, внимательно глядя на меня. – Я уверен, тебе бы разрешили не посещать занятия, а сдать всё заочно… Макс, ты на себя не похож!

Я знал, конечно знал, что нервы у меня ни к чертям, но лучше было что-то делать, как-то двигаться, чем запираться дома и методично опустошать холодильник, бесконечно пересматривать на компьютере отснятые фотографии и втихаря напиваться, ведя долгие философские разговоры с чёрной порванной рубашкой от «Дольче и Габбана». Поэтому я почти сразу отправился в школу – исправлять оценки, как я всем объяснил.

Отец меня похвалил. Он, оказывается, не ожидал, что я продержусь в таком месте и неделю. «Ведь можешь же быть нормальным человеком, когда хочешь! Можешь! А почему дома себя так не ведёшь? Меня в могилу загнать стараешься, да?» Я ненавидел, когда он поднимал эту тему, и приготовился к очередному скандалу, но Светлана – его новая женщина – вовремя встряла, заявив, что у меня больной вид и, судя по цвету кожи, начинается авитаминоз. После этого спор перешёл в другое русло – отец требовал, чтобы я на зимние каникулы летел с ними на какое-то очередное море для поправки пошатнувшегося здоровья, я настаивал, что еду со Спиритом в Германию.

Короче, я не собирался сидеть и страдать над своей несчастной любовью. «Всё это пройдёт», – думал я. Воспоминания сгладятся, вытеснятся более яркими впечатлениями, новые секс-знакомства сотрут с тела и души Стаса… Отпечатки его рук, губ, его странного взгляда… Я просто переболею.

Пока переболеть не удавалось. Я продолжал возвращаться в интернат по ночам и просыпаться в ужасе от этой перспективы, я вспоминал Стаса, его взгляд, голос, губы и надрачивал на эти воспоминания, я поставил его фотографию на рабочий стол и перед сном обнимался с его рубашкой, которую подобрал тогда, гладил жесткие кровавые следы, иногда касаясь их языком.

Спирит всё спрашивал меня, что со мной не так, но я решил, что смерть лучше позора. Ну, то есть, это я думал, что ничем себя не выдаю и молчу, как партизан.

Wham! – Last Christmas, оригинальная версия

Люди, если вы не знаете, кто такой Энди Дюфрейн, то вам не сюда, а в библиотеку

====== 32. Старый новый Год. макс – 2 ======

Мы пошли куда-то за какими-то покупками – Спирит потащил меня в торговый центр, где в единственном месте во всём городе продавалась какая-то особая косметика не то с грязью Мёртвого моря, не то с толчёными скарабеями – короче, какие-то очередные шарлатанские снадобья, за которыми Спирита послала его вечно молодая мать. Почему-то Спирит решил, что я тоже должен в этом поучаствовать да ещё и купить эти зелья в подарок Светлане. Я вяло отмахивался.

– На эту косметику нужно записываться заранее, хорошо, что мать записалась сразу на два набора. Твой отец в жизни не догадается, потому что он у тебя неотёсанный чурбан, а ты… Куда ты смотришь?

Я смотрел в витрину одного из бутиков. Там висела байкерская куртка – роскошная косуха, мощная, словно средневековый кожаный доспех.

– Да, – Спирит проследил за моим взглядом, – вешь, конечно, знаковая. Зайдём спросим?

Как оказалось, такая куртка была всего одна. Только одного размера, вот такого. Были полегче и погламурней (и две штуки из этого ассортимента у Спирита уже имелись), но вот такая…

– Ты же, вроде, не любишь косухи?

Да, настоящие косухи я любил не очень. Что-нибудь облегчённое, в стиле глэм-металла – это другое дело. Но вот эта… Да, она весила чуть ли не десять килограмм – толстенная кожа, ремни, заклёпки, а между мной и ней поместилось бы несколько свитеров или ещё одна куртка попроще.

– Можно было бы купить в подарок Алю, но он же со своей «американкой» в жизни не расстанется, пока она не развалится на нём… что вряд ли… Макс, что творишь?!! Положи немедленно на место, она тебе на два размера больше!

– А Стасу будет как раз, – рассеянно ответил я.

– Стасу. Так. Интересно. Отлично. Значит, слушай меня внимательно. Сейчас мы идём за косметикой, быстро. Потом едем ко мне. И там ты мне всё обьяснишь, а это давно надо было сделать, потому что в последнее время ты не только на себя – ты вообще ни на что не похож!

Всем, кто не верит, что человек в восемнадцать лет может быть Мастером, следует посмотреть на Спирита, когда он начинает вот так разговаривать.

Мы молча дошли до киоска, окружённого пищащими от счастья дамочками всех возрастов, где продавалась эта самая косметика и где Спирит получил два (уговорил всё-таки меня, гад!) таких стильных чемоданчика, в которых очень красиво были закреплены флаконы, тубы и стеклянные баночки. Судя по цене, эта дрянь сделана из расплавленных алмазов. Неужели, и вправду, помогает? Я вдруг с отвращением подумал, что лет через пятнадцать-двадцать буду, как эти дамочки, верить в любую глупость, которая пообещает вернуть молодость. Старый педик – отвратительное зрелище, тут уж воистину захочешь жить быстро, а умереть молодым.

Спирит живёт один. Его мать считает, что для изящной дамы чуть-чуть за тридцать (совсем чуть-чуть!) наличие совершеннолетнего сына рядом – как-то не комильфо. Брат Спирита давным-давно уехал в Штаты и вроде там уже женился (он, в отличие от Спирита, «нормальный»), и теперь его готическое высочество комфортно и привольно обитает в современной двухкомнатной квартире, где занимается живописью, музыкой, всякими непотребствами, и где – периодически, во время скандалов с отцом – ночую я и разные наши знакомые – те, кто нервами покрепче. Сейчас, правда, я ночую в основном на диване – ночник из банки с младенцем-мутантом меня, почему-то, нервирует, хотя я не отрицаю – вещь стильная, к тому же Спирит сделал её сам, а это не каждый сможет.

Вот на диван я и сел. И стал рассматривать картину, ту, что Спирит закончил, когда меня не было, – вариацию на тему Самсона и Далилы. Очень странная картина – особенно волосы Самсона. На них можно бесконечно смотреть. А у Далилы было лицо Спирита и роскошное женское тело. Мда, мой друг – не тот, кто рисует котят и цветочки (если это не мёртвые котята и не хищные цветочки).

– Ну, родной, – Спирит вернулся уже в домашнем, с двумя бокалами гранатового сока в руках, – рассказывай.

– Что рассказывать?

– Всё, мой хороший, рассказывай. Как ты умом тронулся и на почве «стокгольмского синдрома» влюбился в этого урода. Как далеко зашёл. Каких глупостей успел ему наобещать и какие глупости собираешься сделать. И пей сок, ты какой-то в последнее время бледный.

– Да что ты прицепился… – я вяло пытался отмахнуться, – с чего ты взял вообще…

– В тот раз... – Спирит присел рядом со мной и достал откуда-то яркие лакированные красные туфли на высоченном каблуке и пару носков. Обул и начал ходить туда-сюда. Я такое наблюдал не впервые, поэтому только вздохнул. – …Когда ты позвонил мне и потребовал, чтобы я бросал всё и ехал спасать этого Стаса, я насторожился. Когда я тебя увидел, я понял, что тебя надо брать за шиворот и просто увозить. Когда я увидел тебя в третий раз, я понял, что уже поздно.

– В смысле – поздно? – я следил за алыми туфлями, в которых Спирит вышагивал туда-сюда по чёрному ковролину. Чёрный, без зазоров, пол. Чёрный потолок. Белые стены. Широкое окно. Красные шторы. Красный диван. Спирит – весь в чёрном, в алых туфлях. Алый сок в стеклянном бокале. Чёрно-белые фотографии на стенах, автопортрет Спирита – сидит в белой рубашке и в чёрных брюках на круглом чёрном пуфе, на коленях – стек. Иссиня-чёрные волосы Самсона извиваются, как змеи, и падают под золотым кривым ножом Далилы. Она обнажена, губы красные и распухшие, на теле засосы и отпечатки рук, но на лице торжество, она повергла Самсона, повергла женской хитростью, он лежит ничком на алых, с золотом, простынях… Мой друг – странный человек и его мир не похож на мир остальных людей, но, по-моему, нет ни одной причины упрекать его в этом.

– Ты смотрел на него влюблённым взглядом. Не таким, – Спирит изобразил идиотски-восторженный вид, которым меня порой радует Ясна Пани, когда я обещаю его взять в клуб, – а совершенно больным и пропавшим.

– Что? Ничего такого не было! – я чуть соком не поперхнулся от возмущения.

– Да ладно! Я тебя слишком хорошо знаю. Вот так ты на него смотрел, ты, Макс! На моей памяти, а это почти вся моя жизнь, – Спирит по-прежнему ходил туда-сюда, как будто сам был маятником, который гипнотизировал меня, чтобы я рассказал ему всё, – ты ни на кого так не смотрел. Не надо было мне тебя туда отпускать.

– Я вообще-то сам решил! Ты, пожалуйста, запиши себе где-нибудь, что я не один из тех психов, которые, чуть что, тебе звонят – даже когда в магазин заходят!

– Ну, Макс, родной, я не про то, – Спирит, наконец, перестал маячить и сел рядом, – просто ты вернулся оттуда сам не свой. Поэтому я ещё раз спрашиваю – что было?

– Тебе что, во всех анатомических подробностях?

– Конечно! – Спирит отсел и приглашающе похлопал по коленям. Я с удовольствием положил ему голову на колени и закрыл глаза. Сейчас будет массаж!

– Тебе надо снова отрастить волосы, а то прямо как-то… – Спирит водил длинными пальцами по моей голове, отыскивая одни только ему известные точки и линии. Он и меня пытался этой премудрости научить, но, видимо, руки у меня всё-таки растут не из нужного места – просто массаж я делать умею (и массаж простаты, конечно, тоже), но вот массаж головы мне не даётся никак. А массаж ступней в моем исполнении вообще довольно уныл.

Волосы – фетиш Спирита. Один их главных. Он свои упорно отращивает уже не помню сколько лет и меня подбил на это. Всякими манипуляциями с волосами он может заниматься часами. Нет, серьёзно! У него есть целый парикмахерский набор, он умеет по всем правилам мыть голову, разбирается во всяких обёртываниях, масках и прочих странных вещах. Есть у него приятель-парикмахер, на мой взгляд, личность совершенно унылая, сплошная поза и выпендрёж, а похож на огородное пугало, если тому вдруг приспичит пойти на дискотеку (он из тех парней, что носят боа и лосины), но в этом плане они со Спиритом одного поля ягоды и устраивают тут на пару парикмахерские оргии. Вы меня хоть убейте – не пойму, какой кайф можно ловить, сначала связав человека, а потом два часа его причёсывая? И, в итоге, так и не трахнуть?

– И всё же, как так вышло? Давай, Макс, покайся и добрый доктор Фрисман тебе поможет.

Как так вышло? Как вообще объяснить здесь и сейчас, в этой изысканной обстановке, в этом уюте и тепле, как там у нас всё вышло? Как оно там всё было, в этом холоде и тумане дней, похожих один на другой?

– Знаешь, не в «стокгольмском синдроме» дело… – я подбирал слова, оживляя в голове картины одну за другой.

Стас, мой Стас. Каким я его увидел в первый раз? Высоченный и злой, даже просто на вид опасный. Непонятный взгляд странных глаз – такие глаза могли быть у слепого, но у Стаса отличное зрение. Как он на меня наехал – без всякого сомнения, без раскачки, без этих дешёвых понтов, на которые я иногда натыкаюсь. Честно, я думал, он намного старше меня. И конечно, мне тогда и в голову бы не пришло увидеть в нём что-то привлекательное. Совсем не так, как в клубе или ещё где-нибудь в этом роде, – ты видишь красивого парня, подкатываешь к нему и, если между вами случается химия, тащишь его в ближайший туалет (а если не повезёт, то и в кусты), а потом, глядишь, и в койку. Или появляется кто-то типа Мигеля, с кем приятно находиться рядом. Или, хотя бы, Ясна Пани, которому, вообще-то, рот стоит открывать только для одного.

Со Стасом всё было не так. Мы словно шли один навстречу другому, преодолевая сопротивление внешних сил, не понимая друг друга. Он считал меня мажором и педиком, я его – ограниченным садистом. Мы были совершенно разными, из разных миров, мы бы вряд ли когда-нибудь встретились, но мы встретились. Я встретил его.

Вот об этом я и пытался рассказать Спириту. Было очень сложно, мне не хватало слов, я то сбивался на чуть ли не шекспировский стиль, то начинал глупо шутить. Объяснить суть того, что со мной произошло, никак не получалось.

Внешне всё выглядело просто. Я встретил парня, я на него запал, я понравился ему. У нас был секс, много секса. Хорошего, если честно, секса. Я у него был первым, показал ему, что и как. Мы много времени проводили вместе в закрытом помещении и сблизились. А потом я уехал в закат, потому что он – обычный парень из неблагополучной семьи, живёт в интернате. Ну, а я… Я из другого социального слоя. Вот и весь сказ.

Но всё было не так. Было больше, гораздо больше, невыносимо больше. Мне было не наплевать на Стаса, вот в чём беда. Когда у меня не срасталось, я просто отмахивался. Мол, не ты последний на земле, это ТЕБЕ не повезло. А Стас для меня был важен, мне было важно, что он делает, что он говорит, чего он хочет. Никогда раньше я не делал первый шаг с такой неуверенностью. Никогда не переживал, что он меня не хочет целовать. Всегда – нет и нет, ну и оставь свои микробы при себе, не больно-то и хотелось. Но не со Стасом. Со Стасом всё было откровенно. Как будто это был и мой первый раз.

– Понимаешь… Он не такой, как другие люди. Он… Он чем-то похож на тебя.

– Я вообще-то и обидеться могу, – руки Спирита замерли у меня на висках, – он – двухметровое страшилище, разговаривающее матом и вытирающее об себя руки после еды, а я…

– Да-да, интеллигент в десятом поколении, готический принц, глава клуба «Эдгар По», победитель самых разных конкурсов, художник, трейсер, музыкант, доминант...

– О да…

– А ещё – дьявольский извращенец, сатанист, трансвестит и валютная проститутка!

– Но-но! – Спирит дёрнул меня за уши. Способом зарабатывания денег на свои извращенские прихоти он, подозреваю, втайне гордился, хотя и скрывал это, полагая, что «люди не поймут». Люди, действительно, не поняли бы. Если честно, я и сам с трудом понял.

В отличие от меня, человека абсолютно нормального (быть гомосексуалистом – нормально, что бы там ни думал мой отец), Спирит – извращенец. Нет, конечно, когда мы с ним трахаемся, у нас всё, как он говорит, «ванильно». Но есть те, кому нужны… Ну, странные вещи. Ладно, я признаю, в связывании и, может, небольшой порке и вправду есть что-то привлекательное. Так же, как в укусах и засосах, – на самом деле классно оставить на партнёре след, пометить его. В этом есть что-то глубинное, дикое, идущее откуда-то из самых глубин мозга. Стас искусал меня будь здоров, да и ему самому в душе пришлось пару паз весьма пикантно обернуться полотенцем. Но некоторые вещи… Я просто не понимаю. И, тем не менее, есть люди, для которых высший кайф – чтобы их связывали, пеленали, как мумию, держали сутками в темноте, заставляли убираться дома и прислуживать, наказывая за каждое неверное движение, и при этом позволяя есть только из собачьей миски и спать на коврике. И ещё множество всяких ужасов. Конечно, с такими вкусами найти партнёра по интересам довольно сложно. А при определённых моментах – и вовсе почти невозможно. Я имею в виду тех несчастных, кому общественное и семейное положение не дают возможности ходить и знакомится с кем-то, и кто при этом отлично понимает, что в физическом плане едва ли привлечёт кого-нибудь. Остаются деньги. Большие деньги.