Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 48 страниц)

Эта ночь вошла в Топ-10 моих самых дурных воспоминаний. Крик, мат, я, в срочном порядке, пытаюсь найти хоть что-то из своей одежды, Мигель, уверенный, что это ограбление, на смеси английского и испанского умоляет меня им всё отдать, Витя пытается удержать моего отца от рукоприкладства, охранник и водитель поражённо пялятся на мою голую задницу, из коридора заглядывает обслуга… Ужас. Впрочем, ещё больший ужас испытал Мигель, когда отец, выпустив пар, перешел на английский и стал угрожать ему тюрьмой. Да, за совращение малолетнего. Господи, я думал, Мигель заплачет. Ему, видите ли, и в голову не могло прийти, что парень, который так уверенно держался, так свободно распоряжался своим временем, который мог выпить больше него, который защитил его от хулиганов и который, наконец, так жёстко трахал его на протяжении целой недели, мог оказаться моложе на четыре года. Отец грозился вызвать милицию или прибить «этого крашеного педофила» самостоятельно. Я грозился уйти из дома окончательно, если он хоть пальцем Мигеля тронет. Витя, который ко мне относился гораздо терпимее, чем мой родной отец, хмуро молчал или просил не пороть горячку. Уж он-то понимал, что ни о каком совращении речи не шло.

Когда начало светать, мы, всё-таки, договорились. Отец оставляет Мигеля в покое и он свободно улетает к себе. Я возвращаюсь домой и сижу до конца лета под домашним арестом, а первого сентября, как приличный мальчик, иду в школу. Я выторговал себе право увидеть Мигеля в аэропорту и посещать тренировки трейсеров. На этом и порешили. Перед уходом я поцеловал Мигеля (отец и Витя синхронно передёрнулись) и попросил у него прощения. Он грустно сказал, что ни о чём не жалеет, и подарил мне один из своих браслетов – такой простой, сплетенный из какой-то травы и нескольких глиняных бусин. Помню, как уходил по коридору гостиницы, к которой привык за эту неделю. Тётка-администратор, всегда провожавшая нас с Мигелем недобрым взглядом, топталась в холле. Меня она знала как переводчика. За небольшую доплату она спокойно закрывала глаза на то, что я несовершеннолетний, а теперь стояла с торжествующим видом. Я обозвал её старой жирной шлюхой. В тот момент я ничего не чувствовал, кроме злости, раздражения и усталости. Мой медовый месяц кончился. Что поделаешь – только так оно и бывает. Понятное дело, будь Мигель знойной блондинкой с огромными сиськами, никто и слова не сказал бы, но он был парнем, настоящим парнем с плоскими коричневыми сосками, упругим прессом, тонкой дорожкой жестких чёрных волос, сбегающих от пупка к паху, недлинным, но толстым обрезанным членом, узкой горячей задницей… шикарным парнем. Страстным любовником и интересным собеседником. Чёрт, у меня не было ни одной причины не хотеть его. Да и у него тоже, я был для него интересным секс-знакомством в русской командировке, приятным и необременительным. Если бы не тупое упорство моего отца, мы бы счастливо разбежались, и он увёз бы в Испанию исключительно приятные воспоминания. Ничего особенного в этом нет, житейская ситуация, но истеричная гомофобия моего отца сделала из этого целую трагедию. По приезду в квартиру он попытался влепить мне пощёчину, от которой я благополучно увернулся, и обозвал меня блядью. И это человек, чьих любовниц я перестал считать лет с десяти. Я ему даже отвечать не стал, просто заперся в комнате и швырял что-нибудь в стену, едва слышал его голос за дверью. В итоге мы не разговаривали три дня.

Лучше бы мы не разговаривали никогда. О себе и о своей никчёмности я узнал много нового. О том, какое меня ждёт печальное будущее, когда я сведу отца в могилу своими выходками и, разумеется, тут же скачусь на самое дно жизни, потому что сам обеспечивать себя не смогу, и вообще, кому я буду нужен, больной педик. А то, что я заболею, это несомненно, потому что надо было додуматься – лечь под первого попавшегося крашеного извращенца! Объяснить ему, что Мигель не извращенец, что в крашеных волосах у парня нет ничего плохого, и что это я его соблазнил, я просто не смог. Обычное дело. Я давно привык к тому, что у отца в голове стоит какой-то фильтр, который отсеивает понимание некоторых совершенно очевидных вещей. А ведь он не глупый человек, закончил политехнический университет.

Да, я встретился с Мигелем в аэропорту. Он смотрел на меня со страхом и боялся лишний раз дотронуться. В отдалении стоял отцовский водитель и внимательно глядел, очевидно полагая, что Мигель засунет меня в карман и увезёт с собой. Я ещё раз попросил его не держать зла. Дома я долго рассматривал его браслет и думал, что бы подарить взамен. Дешёвый такой браслет, наверняка Мигель купил его за пару баксов в какой-нибудь открытой туземной лавочке во время своих разъездов по миру. Такое носят не для того, чтобы выпендриться и показать, сколько у тебя денег, такое носят просто потому, что это симпатичная вещь. Такое вполне можно подарить случайному любовнику…

Я тоже подарил ему браслет – золотой, в виде толстой плоской цепи с массивной полированной застёжкой, на которой красовалась гравировка – моё имя и день моего рождения. Подарок кого-то из отцовских друзей. Я его всё равно почти не носил. Надо было видеть его глаза, когда он понял, что это золото. Попытался отказаться. «Это слишком дорогой подарок, Макс, мы слишком мало друг друга знали и я не могу…» Я убедил его, что для России это нормально. Кажется, скажи я ему, что тут принято периодически спать на потолке, он бы мне поверил, «загадочная Россия», как же. Мне же просто было стыдно за ту ночь.

Мы стояли в здании аэропорта, разговаривали по-английски и я периодически ловил любопытные и недобрые взгляды. Наверное, мы, всё-таки, выглядели очень эксцентрично – два парня с крашеными волосами, довольно вызывающе одетые, стоят слишком близко друг к другу, да ещё, похоже, за руки держатся. Какой кошмар!

Потом объявили его рейс, он, решившись в последнюю минуту, неловко обнял меня, сунув мне в руку дискету, пробормотал что-то, типа: «Ты был потрясающий, Макс… Я буду помнить тебя», – и навсегда ушёл из моей жизни. На дискете были наши с ним совместные фотографии – вот сколько у меня от него осталось. Фотографии, браслет, сладкие, жгучие воспоминания да ещё его фиолетовые боксёры, которые я, впопыхах, напялил в ту безумную ночь.

Именно тогда я точно решил, чего конкретно и больше всего хочу для себя в ближайшее время. Я хочу учиться за границей. Лучше всего – в Англии. В конце концов, однажды я прожил там почти целый год и прекрасно вписался в тамошний быт. Я не говорю, что это должен быть непременно Оксфорд или Кембридж. Дело не в престижности зарубежного образования. Я просто хочу уехать отсюда, вырваться из-под опеки отца, прекратить эту войну и попытаться как-то пожить по-настоящему. У меня в голове рисовались упоительные картины – я и Спирит, сидим в каком-нибудь пабе в кислотных футболках, пьём пиво, по телевизору крутят футбол и никто на нас не бросается. Спирит обещал, что выбьет из своих на это деньги.

Ну да, как же. Отец уверен, что стоит меня одного отпустить за границу, так я в первые же полгода загнусь от наркотиков и СПИДа. А уж если мы уедем со Спиритом, то первое, что мы сделаем, отъехав от Святой Руси на полкилометра, – это сбежим в Голландию и поженимся. Да, а потом уже загнёмся от наркотиков.

Отец желает, чтоб я учился здесь, под его присмотром. Я должен закончить экономическое или юридическое отделение и попутно врастать в отцовский бизнес, как ракушка в коралловый риф. Я не желаю врастать. Он не желает слушать. Я никчёмный слабак, который только и может, что потакать своим желаниям. Я совершенно не знаю жизни и, вообще, живу в выдуманном мире. Я, вообще, понимаю, какие чувства испытал он, мой родной отец, застукав своего единственного сына в постели с каким-то манерным педрилой? Я ему отвечал, что жизнь я знаю прекрасно, с реальностью контактирую лучше, чем он – давно отставший от жизни закостенелый консерватор, и не ему, человеку, перетаскавшему в дом столько блядей, что хватило бы на целый бордель, говорить о каких-то чувствах. Весь август и большую часть сентября я боролся с желанием убить себя об стену. Даже парни на тренировках это заметили и Алькатрас, старший в группе, только и делал, что уговаривал меня не рисковать. Очевидно, мозги я себе, всё-таки, растряс, потому что чем иначе объяснить моё согласие на эту авантюру с интернатом, я не знаю. Отец сказал: «Продержишься среди обычных людей хотя бы два с половиной месяца – будет по-твоему», – и я повёлся.

– Ты идиот! Ты полный и абсолютный идиот! – орал на меня Спирит, колотя подушкой. Мы только вернулись из гимназии и я рассказал ему о нашем с отцом споре. – Ты, вообще, понимаешь, куда ты отправляешься? Это не тот интернат в Англии, где ты жил! Поверь, это будет настоящая обитель зла, заполненная маргиналами и дегенератами!

– Англия, – напоминал я ему, – наша совместная учёба в Англии. Лондонская школа экономики и политических наук, к примеру. Как думаешь, твои предки потянут?

– Да потянут, куда денутся… Форслайн, если тебя там убьют…

– Ну, что ты сразу – убьют-убьют, – я снял пиджак и запустил в него, – это, всё-таки, школа, а не зона.

– Ну или не убьют, а… покалечат? – Спирит явно хотел сказать другое слово.

– Слушай, я всю жизнь мог за себя постоять, справлюсь и там. А то, получается, я, и вправду, тряпка.

– Макс, – Спирит тоже снял пиджак и приобнял меня, – ты не тряпка и не слабак. Просто, извини, но есть вещи, с которыми нормальный человек связываться не должен. Как собаки, например.

Собаки были нашей вечной проблемой. Они кидались на нас на заброшенных стройках стаями – дикие, озлобленные, трусливые. Шокер и даже пневматика помогали плохо. Однажды стая загнала нас на двухметровую стену, где мы просидели часа три, пока я вызванивал своего водителя и требовал подмоги.

– Слушай, я решил. Я с этим справлюсь и потом, это ведь не на год.

– А… А когда?

– В октябре и до Нового года.

– Ты свихнешься, – покачал головой Спирит и ещё крепче меня обнял, – и я свихнусь, буду волноваться.

– Чтоб свихнуться, надо нормальным быть хоть немножко, а это явно не про тебя.

– Да ты! – он заулыбался, снова схватил подушку и принялся меня ею душить – в шутку, конечно. Я выкинул из головы мрачные мысли, которые меня и без Спирита одолевали по самое не могу. Побарахтавшись и отсмеявшись, мы сели играть во второй Сайлент-Хилл.

– Вот, примерно, это, – кивая головой на весьма впечатляющих монстров и общую картину запустения на экране, заявил Спирит, – тебя и ждёт.

Спирит, друг, ты был прав.

Страх. Страх и дискомфорт – вот, что я испытываю последние дни. Весь мир превратился для меня в эти чувства. Господи Боже, с чего я взял, что вытерплю такое?

Начать с того, что по приезду меня постригли. На голове остались несколько миллиметров волос. Не знаю, почему меня так это потрясло, наверное, до этого всё казалось игрой, которую в любой момент можно прекратить. Нет. Всё серьёзно. Насколько всё серьёзно, я понял в первые же минуты, когда вышел в коридор. Волна любопытных и злобных взглядов, шёпот и оскорбления. Сначала мне показалось, что я чувствую их физически, потом до меня дошло, что жжение исходит от верхней одежды, отвратительных грубых брюк и тёмно-синей рубашки. Это форма. Форма! О, сколько я от отца слушал лекций на тему: «Вот в наше время у нас была форма и мы нормальные все в школу ходили, а как вас пускают, я бы вообще на улице в таком виде запрещал появляться.» В гимназии, где учились мы со Спиритом, требовали носить костюм только на серьёзные мероприятия, типа контрольных и олимпиад, когда приезжала пресса. Форма! Форма!

А потом был разговор с этим жутким типом Комнином. И я благодарил всех богов, каких только вспомнил, что догадался надеть туфли с тайником в каблуках. И взять с собой денег как можно больше. Я откупился от этого чокнутого психа, а то, что он страшный психопат, я понял сразу. Помню, однажды к отцу пришёл человек с таким же взглядом. Мой отец любит поорать, но тогда он был тих, любезен и я по голосу понял – он боится. Дело было поздним вечером, я стоял и подглядывал. Мужчина с седыми волосами и глубокими залысинами, внешне ничем не примечательный, сидел в кабинете за столом, а мой отец бегал вокруг него, как официантка. Налил ему водки. Подал пепельницу, хотя не выносит, когда дома курят. Открыл сейф и достал несколько пачек денег – много, очень много и папку. Мужчина на ощупь пересчитал купюры, заглянул в папку, кивнул и убрал всё в свой чемоданчик. И ушёл. Я слышал, как отец желал ему удачи и никогда, ни до, ни после, не слышал у него в голосе такого страха. Перед тем, как дверь закрылась, я поймал его взгляд – и примёрз к месту. Странный, неописуемый взгляд тускло-голубых глаз и гримаса, словно и мой отец, и я для него так, раздражающая обстановка. Мне было всего двенадцать тогда, но я запомнил его на всю жизнь, достаточно, чтобы потом, через несколько лет, узнать на экране телевизора в передаче о «Белом Лебеде». Он мелькнул на несколько секунд, идущий по коридору, невысокий, тощий, уже совсем без волос, с двумя охранниками по бокам, с заведёнными за спину руками, и камере удалось выхватить его лицо. Тот же взгляд. Я тогда подумал, что хорошо, что этот человек больше никогда не выйдет на волю. И знать не хочу, какие там у моего отца были дела с профессиональным киллером, за что он ему заплатил. Да, наверное, я иногда трус, но человека с таким взглядом глупо не бояться. Но чёрта с два, чтоб мне никогда больше в интернет не выйти, если я покажу, что боюсь. Собакам тоже нельзя показывать свой страх.

А они здесь гораздо хуже собак. Злобное, ограниченное, завистливое стадо. У них нет никаких интересов, они ничего не читают, ничего в жизни не видели и ни к чему не стремятся. Их кругозор ограничен тем, что они видят перед собой. У всех мозги повёрнуты на почве подавляемых сексуальных желаний и за это они ненавидят меня тоже. У большинства лица, как у питекантропов. Дегенераты.

Только один не такой как все, только один здесь заслуживает того, чтоб считаться нормальным человеком. Он умён, приятен в общении и, чего молчать, хорош собой. Тонкие черты лица, большие карие глаза, изящная фигура и блестящие каштановые волосы, которые, даже коротко подстриженные, кажутся пышными. Зовут его Игорь и он сосед этого придурка Комнина.

С Игорем мы сдружились на второй же день, когда я немного пришёл в себя и смог начать воспринимать реальность. Я разглядел его в столовой на завтраке. Столовая – ещё одно доказательство того, что я где-то в преддверии ада. Шум, кошмарный запах, липкие столы, которые протирают полусгнившими тряпками и, главное, еда. Не знаю, из чего её тут готовят, но я заработаю себе рак, если буду так питаться дольше трёх месяцев. На завтрак дали молочную лапшу с пенкой и кусок хлеба с чем-то, что изображало масло. И стакан с так называемым «кофе». Эта жижа в стакане – оскорбление благородного напитка.

Однако еда – это полдела. Нужно было с ней ещё куда-то сесть. Я вспомнил вчерашнее предупреждение о том, что уже налитое брать не стоит. На мой взгляд, эту лапшу вообще брать не стоит, но я вчера практически ничего не ел целый день. Так что вспоминаем блокадный Ленинград, отключаем вкусовые рецепторы и вперёд. Но куда мне приткнуться тут?

– Садись с нами, – бросает мне мимоходом Стас, – вон туда.

Вон туда – это небольшой стол, за которым я замечаю того самого парня, который вчера стоял на стрёме, пока мы с Комнином обговаривали мою неприкосновенность. Наконец, сажусь и пытаюсь найти в себе силы съесть хоть ложку. Есть надо. В то же время разглядываю компанию, к которой я вчера, в некотором роде, ухитрился присоединиться. То, что за столом сидит одна компания, понятно сразу. Как я пригляделся потом, рядами тут рассаживаются только дети помладше. Несколько столов занято под то, что, если бы речь не шла о моих ровесниках, можно было бы назвать группировками. Так, один стол, побольше нашего, занят исключительно парнями с кавказской внешностью. Кажется, насчёт них меня предупреждали. Ещё один – в основном, парни помельче, очень шумные, среди которых выделялись близнецы с удивительно невыразительными лицами. Один столик был оккупирован девушками. Вообще, присмотревшись, я заметил, что девушек гораздо меньше – как минимум, раза в три. Занятно.

Компания как компания. Сам Стас, высоченный парень со странным взглядом и резковатыми, тяжелыми чертами лица. Сложно сказать, что именно делает его таким неприятным – наверное, какая-то совершенно особая мимика. Что-то есть немного неправильное в том, как он улыбается, что ли. Криво, зло. Нос сломан, левая бровь рассечена. Кожа, вроде, светлая, но, при этом, какая-то сероватая, что ли. Так же и волосы – то, что называется пепельный блондин, причём, тут главное слово – пепельный, такого тусклого цвета, как будто, и впрямь, по ним пепел растёрли. Глаза… я вчера прямо в ступор впал, когда увидел. Я видел несколько готов, которые надевали себе линзы с подобной расцветкой, но у него это природное. Интересно, а со зрением у него всё в порядке? Может, он дальтоник или что-то в этом роде?

Рядом с ним примостилась маленькая, худенькая девушка. Единственное, что в ней есть выдающегося – это длинные, вьющиеся мелкими колечками золотистые волосы, на половине длины собранные в небрежный хвост. Спирит так делает. У неё очень маленькие ладони, и когда она кладёт свою руку на стол рядом с рукой Стаса, она кажется совсем детской. Это его девушка, что ли? Ой-ой…

Парень, которого Стас при мне назвал Вовчиком. Качок, сразу видно. Волосы бледно-рыжие, веснушки начинаются где-то на лбу и спускаются по шее вниз. Наверняка, у него в веснушках вся спина до поясницы. Лицо спокойное, видно, что ему всё параллельно. Рядом с ним – темноволосый парень с квадратным лицом, огромным количеством прыщей и сонным взглядом, тоже изрядно накачанный. Пара школьников помладше, которые сели за стол с таким видом, словно их, как минимум, к королевской трапезе допустили. И он.

Его я рассматривал дольше всех. Ну, чувствителен я к мужской красоте, а он красив, как-то утончённо красив. Но дело даже не в красоте, а в одухотворённости лица. То, что меня безумно привлекает в Спирите, то, чего не хватает всем, сидящим за этим столом. Я должен как-то наладить с ним общение и узнать, не ошибся ли я.

Позавтракать я так и не смог. Эта проклятая лапша похожа на червяков. Чай с хлебом и всё. Присмотревшись, я заметил, что поевшие старшеклассники бросают свои тарелки на столах и уходят – видимо, показывая, что никто им тут не указ. Что ж, я постараюсь не отстать от коллектива. Понять, какие правила действуют за столом, оказалось несложно – все, кроме девушки, должны поесть до того, как поест Стас. Это стало понятно, когда младшеклассники, бросив в его сторону панический взгляд, принялись давиться чаем. Потом все ждали, когда поест девушка, и только потом встали. Что ж, завтрак состоялся. Есть хотелось просто безумно. Дома осталась коробка с французскими мюсли, творог, зерновой кофе, который я варил себе сам в керамической турке. Бекон, тунец, хлеб с травами – всё это осталось там. Ничего, день простоять и ночь продержаться, и Англия ждёт меня.

Шуточки о том, что с утра мне заменило завтрак, я постарался проигнорировать. Как бы я сейчас хотел, как и Мигель, не знать русского языка! Как бы я хотел вообще сейчас быть не здесь!

Краем глаза я отметил летящую в мою сторону ложку. Кидал кто-то явно криворукий, в меня бы она точно не попала. Поймал я её чисто машинально. Раздался крик «Апорт!», но я про это тут же забыл.

– Спасибо, – голос был негромкий, приятный, – по-моему, это летело, скорее, в меня.

Да, это был тот парень, что привлёк моё внимание за столом.

– Да ничего… – я рассеянно покрутил ложку в руках, глядя на него.

– Брось тут и пошли, пока кому-нибудь не пришла в голову светлая мысль кидаться ещё чем-нибудь. Стас уже свалил.

– Ага… – я никак не мог придумать, что бы ему сказать. Кидать ложку на пол было не очень приятно, поэтому я подошёл к ближайшему столу (сидящие там шарахнулись от меня, как от прокажённого) и быстро положил. Парень печально посмотрел из-под длинных ресниц.

– Надо было кинуть. Игорь. Меня зовут Игорь.

– Ну, а я…

– Макс, знаю. Пошли скорей отсюда.

Жаль, что я не приучен вести дневник. Странные были бы это записки.

Ешё один день. Тоска. Страх. Дискомфорт. На уроках сижу, гляжу в потолок. К доске меня не вызывают – едва я начинаю что-нибудь говорить, какой-нибудь долбоёб начинает кукарекать. Уроды. Завистливые уроды. Да какая разница, я, всё равно, знаю больше их всех вместе взятых. После уроков делать нечего. Библиотека тут отстойная. К телевизору не пробиться. К приставке тоже, да и смешно смотреть на это убожество после моих драгоценных Иксбокс и Плейстейшен. Да и вообще, из комнаты выходить не хочется. Комната… Эта конура, выкрашенная тускло-зелёной краской – моя комната! Этот узкий, короткий, скрипучий катафалк – моя кровать! Здесь даже окна стеклянные, а рамы деревянные, покрытые растрескавшейся грязно-белой краской. И провода от выключателя выпирают из стены, как вены у покойника. Господи, дай мне сил всё это перетерпеть.

Перетерплю. Обязательно перетерплю. Я что, хуже этих дебилов, которые здесь годами живут? Хотя им, конечно, пофигу. Эти не отличаются ни чувствами, ни воображением. Им всё прекрасно. Но я сильный. Отец не прав, я не тряпка. Я умею давать сдачи.

И я её даю. Какой-то урод толкает меня в коридоре. Чёрта с два, не с моей координацией! Хватаю его за плечо, бью локтем под дых и убегаю, съезжаю по перилам. Нас не догонят!

Мою руки после туалета. Стараюсь не заходить туда один, но природе не прикажешь. Хлопает дверь, оглядываюсь. Один из близнецов Евсеевых, который из них – Толя или Вася – не могу различить. Игнорирую его, ожидая очередных малограмотных синонимов моей ориентации. Но он ничего не говорит, вместо этого вдруг хватает меня за воротник и пытается затащить в туалетную кабинку. Выражение лица у него какое-то совершенно бессмысленное. Отдираю его липкие руки от себя и понимаю, что он возбуждён. Грёбаный извращенец!

– А ну, не рыпайся, – хрипит он мне в ухо. От него пахнет дешёвым табаком, нечищенными зубами и немытым телом, – ты же сучка, тебе понравится…

– Сам сучка! – выворачиваю ему запястье, меня трясёт от отвращения. Чувствую, как липкая ладонь скользит по моей шее, пытается зажать рот. Пинаю его в пах и с ужасом вылетаю из туалета.

Блядь. Блядь. Блядь. Не люблю материться, но сейчас хочется облегчить душу.

– Это, наверное, Толик был, – говорит мне Игорь, когда мы стоим перед обедом за школой. Тут курят, вся земля толстым слоем усыпана бычками. Вот почему бы не поставить сюда урну? Я особо не курю, берегу дыхалку, но сейчас мне надо как-то отойти от стресса. Сигареты я с собой взял больше из подсознательного отождествления интерната с зоной, взял целый блок (полночи распечатывал пачки и укладывал сигареты в потайной отдел чемодана) и не ошибся. Стас у меня постоянно их стрелял с таким видом, как будто я – табачный автомат.

– Толик, говоришь? – я достаю из кармана изрядно засаленную пачку, которая выполняет роль портсигара.

– Ага… Он это дело любит, урод, – Игоря передёргивает, – к тому же, он совершенно безмозглый. Только и может, что перед девятиклассниками выпендриваться. Вообще не понимаю, зачем этих двух перевели в десятый класс. Предки, небось, постарались…

– И кто ещё так может полезть? – я затягиваюсь. Хааа, давно не курил и сейчас организм медленно вспоминает, как это – терпеть горький дым в лёгких. Кха-кха…

– Да больше никто, наверное, – Игорь ковыряет стену и смотрит куда-то вдаль, – то есть, так, в принципе, много кто, но… Дай затянутся? – вдруг просит он меня. – Я так особо не курю, чтоб не привыкать…

– Не брезгуешь? – ловлю его взгляд. – А как же «опущенный» и вся фигня?

– Плевал я на понятия, это всё для идиотов, которые спят и видят себя в тюрьме.

– Да ладно? – я протягиваю ему сигарету. Он затягивается, выдыхает, а у меня слегка колет в сердце – я вспоминаю себя и Спирита, как мы тоже вот так курили одну сигарету на двоих. Беру обратно, слегка касаясь его пальцев, но он не дёргается и вообще, похоже, думает о чём-то своём.

– А вот Стас узнает? Ты же с ним в одной комнате живёшь, да?

– В смысле?

– Ну, как же, куришь одну сигарету, – я подбираю слово пообидней, – с «петухом», а он же тут авторитет…

– А, ты в этом смысле… Стас по понятиям не живёт. Он их презирает.

– Да? – я удивляюсь. Надо же, никогда бы не подумал.

– Да… Он, щас, погоди, как же он говорил… А, типа, понятия – это для тех, кто сидел и гордится этим. А таким гордиться могут только неудачники. Потому что, раз тебя посадили, значит ты попался. А нормальный человек прежде всего должен думать о том, чтобы не попасться.

– Ничего себе рассуждение! Нормальный человек вообще не должен совершать преступлений, – я докурил и посмотрел, куда можно деть окурок. Получается, никуда. Это что, принцип данного заведения – «бросай на пол»? Тушу его об стену и кидаю к остальным.

– Знаешь, нормальный человек – это одно, а Комнин – это совсем другое. И он, обычно, не попадается. Пошли на обед, я тебе расскажу, как мы…

И он рассказывает. Про ос в кабинете директора. Про разгром в медпункте. Про отравление комиссии (вот тут я посмеялся, все эти пафосные взяточники бесят меня неимоверно). Про мальчика в вентиляционной шахте в женском туалете. Много про что. Вещи, которые человек будет делать, когда у него много времени и злости. Действительно, где Стас и где нормальный человек!

– Зачем? – спросил я его потом. – Зачем такое вытворять?

– Ну, – Игорь отводит глаза, – понимаешь… Тут все такое творят. Ну, может, не совсем такое, у кого на что воображения хватает. К этому привыкаешь. Я тут уже второй год, всё-таки. Вот, курить начал, материться… И потом, знаешь, иногда это просто забавно.

Да уж, забавно.

Дни теряются у меня в голове. Я постоянно смотрю на календарь, но уже, кажется, не верю в него. Я деградирую на глазах. Я приспосабливаюсь к обстановке, улавливаю ритм здешней жизни. Он подчинён какой-то безысходной злости, выражаемой через агрессию и неестественную озабоченность. Людям не о чем говорить между собой, они только попеременно оскорбляют друг друга и шутят на пошлые темы. Как хорошо, что есть Игорь, с которым можно пообщаться. И да, приходится это признавать: хорошо, что есть Стас. Хотя он, конечно, полный шизик.

Утро, умывальня. Вода течёт холодная. Кто-то чистит зубы, кто-то пытается засунуть голову под кран. Брызги, мат, лужи на полу. Смотрю на себя в узкое, мутное зеркало – у меня круги под глазами. Стас бреется, корча себе страшные рожи. Рядом с ним тот самый прыщавый парень, которого, как я узнал, все зовут Рэем, тихо ругается – порезался. Спасибо моей азиатской части крови, мне бриться почти не надо.

– Зацените, чо у меня, – толстый, рыхлый парень демонстрирует всем тюбик с зубной пастой – «Аквафреш», по-моему. – Мне из дома мамка передала!

– Да ладно, – Стас смывает с себя остатки пены и поворачивается, – ну-ка, покажь?

– Ага, щас, это мне привезли.

– Ты что, Пыря, – Стас медленно подходит к нему, – жалко тебе для меня пасты?

– Да, жалко. Нахуй отвали, Комнин! – в голосе толстого прорезаются плаксивые нотки. Я озираюсь – все оторвались от своих дел и с любопытством смотрят.

– Так, значит, мамочка приезжала, да? – продолжает Стас. – И небось, и жратвы привезла сыночку? А ты и не поделился ни с кем, конечно, опять закрылся в туалете, около параши всё сожрал!

Все вокруг смеются. По затравленному взгляду толстяка, которого Стас назвал Пырей, мне стало понятно, что всё, действительно, так и было, более того – это была одна из его самых постыдных тайн.

– А ты из помойки ешь, а, Пыря? – продолжает Стас. – Или что ты там вчера делал? Что, прикиньте, пацаны, сижу я вчера, курю, смотрю – Пыря наш тихонечко так к мусорным бачкам крадётся… Что, объедков в столовой не дают?

И снова смех. Парень краснеет и, набычась, смотрит на Стаса.

– Сам ты, – визгливо начинает он, – из помойки ешь! Потому что тебе, вообще, ничего никто не привозит, мудак! Завидно, да?

– Знаешь, а мне всегда хотелось посмотреть, как устроена такая зубная паста, – Стас неожиданным быстрым движением выхватил у толстяка злополучный «Аквафреш». Тот кинулся на него, но одним ударом был отправлен на пол, в лужу. Смех. В руке у Стаса появился крохотный ножик с лезвием не длиннее спички. С лицом доктора-вивисектора Стас начал полосовать несчастный тюбик. Толстяк взвыл. Трёхцветная паста выскользнула на мокрый кафель и легла там, как абстракция на тему триколора. Все смотрели с жадным интересом и я, признаюсь, тоже. Никогда не приходило в голову просто взять и посмотреть, как устроен такой тюбик, и теперь я с любопытством разглядывал короткую трубочку, которую Стас демонстрировал всем желающим. Пыря шмыгал носом.

– Пыря, ты что, плачешь? – Стас улыбнулся. Криво так, правый угол рта не двинулся, зато слева обнажился клык, криво наползающий на другие зубы. – Пасту жалко, что ли? А ты с пола собери, ты же не брезгливый. Или может, с тобой поделится кто, сплюнет тебе на щётку. Или может, мамочка, – это слово Стас выговорил с отчётливым отвращением, – ещё привезёт.

Смех не стихал. Толстяк поднялся, всхлипывая и злобно глядя на моющего руки Стаса. Кто-то размазал по полу триколор, кто-то окунул в него палец и принялся писать на зеркале «Пыря лох». Я, на всякий случай, прикрыл рукой свою японскую зубную пасту, пока Стасу ещё чего-нибудь не захотелось выяснить. Стас с Рэем уходят и я вижу, как многие пялятся на него с откровенным восхищением. Уроды. Быстро сбегаю, пока никто не решил побыть героем за мой счёт.

Может кто-то спросит, почему я не заступился за толстяка? Конечно, это было отвратительно. Бедный мальчик явно страдает булимией или чем-то в этом роде, а здешняя кормёжка доведёт до депрессии кого угодно. И, вряд ли, он действительно намеревался оскорбить других, хвастаясь своей зубной пастой. Но… Но, во-первых, кто он мне? Никто. Может, я бы заступился за Игоря, хотя бы ради того, чтобы подружиться с ним поближе, но за какого-то неизвестного мне Пырю? Во-вторых, мне совершенно не хотелось оказаться на его месте, я не для этого отдал Стасу почти пять тысяч и целую кучу сигарет. В-третьих… Что-то подсказывает мне, что, окажись я на месте Пыри, он бы смотрел на это с жадностью и восхищением и провожал бы Стаса до двери почтительным взглядом.

А Стас – псих. Да ещё и с ножиком. Я так и не понял, где он его прячет, – похоже, что в ботинок засовывает. Это подсказывает мне интересную мысль и я креплю чехол для смартфона на лодыжку. Удобно и не видно, и всегда с собой.