Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 48 страниц)

– Да причём здесь бить! Стас, я иногда тебя боюсь. Вдруг понимаю, что ты тот ещё псих, и вообще человек опасный. Знаешь, многие люди говорят «Если ты что то сделаешь, я тебя убью» но только ты говоришь это серьёзно. Зря я, наверное, с тобой связался…

– Макс – я осторожно дотронулся до него, он не дёрнулся, продолжал смотреть мне в глаза, облизывая губы. Надо было что-то сказать ему. – Нормально всё будет. Ты не парься главное, не бери в голову. Ну? Всё хорошо.

– Да нифига не хорошо – Макс обнял меня и уткнулся мне в рубашку. Я испугался, что он заплачет, но он только вздохнул глубоко, а у меня мурашки побежали – одно радует. Что всё это ненадолго.

Я ушел с этой мыслью, а табло в голове и не думало гаснуть. «Ненадолго.»

Танкиста я послал. Далеко так послал. Нехуй, блядь, про меня такое говорить. И даже думать. И Вовчику потом тоже внушение сделал, чтоб лишнего не думал. А на замену Танкисту многие хотели, больно круто со мной тусить. А у меня идея была прикольная – на его место Дёмина взять. Почему? А хуй знает. Захотелось. Я начал с того, что пришел в спальню для девятиклассников, когда он там один и велел никого не пускать. Он меня увидел, задёргался. Я ему – так мол и так, отдавай зарядку от своего шокера. Назад ты его всё равно не получишь, потому что в драке проебал. А будешь упрямиться – придётся в твоих вещах рыться. А не найдётся – ну так посмотрим, чем можно заменить. Тот, конечно, меня послал. Не очень так уверенно, морда у него до сих пор была разбитая. Думал, я его опять бить буду. Но я не стал. Сказал – ты типа, в десятый класс идёшь, значит умный. Вот и прими правильное решение. И ушел. Пусть посидит, подумает.

Танкист вообще повёл себя, как девка. Начал про Макса всякую хуйню писать в сортире и на партах. Ага, блядь. Очень смешно. Приходишь с утра в умывалку, а там надпись на стене «Виригин – гомодрил!». Макс не поленился, сбегал за красным карандашом и подписал внизу «Фамилию мою выучи, тупица». «Да у меня как всегда, полно фанатов» – вот что он говорит. Не могу, охуеваю от него.

Если хочешь, что бы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Ситуация с душем меня заебала, и я понял, что пора что-то менять. Сначала решил отодрать шпингалет от окна. Потом пришла в голову мысль получше. Сходил в наши мастерские, порылся там в остатках всяких деталей и прочего. Нашел две скобки, длинный, толстенный болт. И соорудил задвижку. Без болта она не работает, ну, конечно, народ начал с собой всякое таскать, закрываться. Завхозихе нашей я сказал, что мол, дверь покривилась и открывается, а в коридоре холодно. Та побухтела и ушла. Мы запирались с Максом в душе, врубали горячую воду и…

И блядь, такое творили, что я сам не верил.

Один раз он сказал, что надо, мол, мои эрогенные зоны поискать. Я ему говорил, что нихуя на мне нет, а он говорит – да вот хуй, у всех они есть, даже у баб фригидных. И он стоял рядом со мной и медленно-медленно водил руками по всему телу. Мне казалось, что с меня кожу снимают, а под кожей сплошные нервы. Это как когда Вовчик мне массаж делает, только ещё круче, в сто раз круче.

«– Не молчи, говори, как хорошо – шептал Макс, разминая мне плечи, а я балдел от того, что не надо сдерживаться, не надо напрягаться.

– Вот так, только сильнее… Ещё сильнее…

– А тебе не больно?

– Нет, мне нравится…»

«– Не прижимай меня так, я теперь весь в этой плесени! – Макс намыливался, поглядывая на меня. Душ у нас выложен коричневым кафелем, просто кабинки без занавесок и везде, где вода течёт, какой-то налёт – слизь, ржавчина, хрен пойми что, к стенам никто старается не прислоняться. Но об этом как то не думаешь, когда так хочется, что аж яйца ломит.

– А давай я тебя помою!

Гель для душа у Макса с едким запахом и я не выпускаю его из-под воды, пока запах не сойдёт совсем. Макс ноет, что вода уже холодная пошла, и вообще, приятный запах, а чего я хочу за сто рублей? Его, оказывается, отец заставил перед отъездом купить всё обычное и шампунь и мыло, сказал – не облезет. Только пасту разрешил взять японскую, но теперь он даже без неё остался. А от такой воды он точно облезет.

– Хорошо бы твоя татуха облезла – вот это мне единственное в нём раздражало.

– Далась она тебе…»

В душ мы ходили самым глухим вечером и мне ещё приходилось нашему истопнику давать сотню, чтоб он воду грел. У него было распоряжение от директора уголь экономить, но директор где, а сотня вот. А сотня – это бутылка, а бутылка сейчас лучше, чем когда-нибудь потом. А на экономию мне похуй. Даже если потом совсем без угля останемся. Макс не может под холодной. А потом он уедет.

« – Наверняка многие думают, что ты меня трахаешь – Макс после душа в своей комнате заворачивался в одеяло так, что даже лица не было видно. И носки натягивал. Типа холодно. А мне было в кайф их стягивать и разворачивать его, просто, чтобы полежать рядом. Я-то тёплый, а рядом с Максом вообще горячий. Одно плохо – кровать короткая, ну и узкая, конечно. Я бы вторую подтаскивал, но Макс там вечно какой-то срач разводит. Я ему – какого хуя такой бардак? А он мне – да пошел ты, ещё будешь тут командовать. Я ему – а жил бы со мной в одной комнате, я бы тебе за такое пиздюлей навставлял. А он мне – это ты и Игоря так воспитывал? То-то он зашуганный такой. Я ему – а нехуй, что, так сложно всё в порядке держать? А он мне – да ты тиран и сатрап. Из тебя не оборотень в погонах, из тебя начальник тюрьмы хороший выйдет. Вот и весь разговор»

Я его не трахал. Ну так, по серьёзному. Потому что Макс – не Леночка, не какая-нибудь такая мразь. Это я просто знал. Эти долбоёбы не понимали просто, потому что долбоёбы, потому что всю жизнь проведут на помойке, где родились, потому что сдохнут на помойке. Таких и хоронить надо там же, на помойке. Такие, типа Танкиста. Вот уж кто в тюрьму с удовольствием сядет и там шестерить будет. А вот Игорь понимает. И Банни тоже. Ну и Вовчик, хотя ему иногда и надо, чтоб мыслительный процесс пошел, пиздюлей прописывать. Потому что наших тут в основном можно на вес продавать, почти всех отдать за такого, как Макс.

Он скоро уедет.

Я думал, мне хватит времени с ним пообщаться как следует. Нихрена не хватит.

Однажды я захожу к нему – а у него Рэй сидит. Вот уж нихрена себе новости культуры и физкультуры.

Рэй сидел с наушниками, с закрытыми глазами, и как на гитаре играл. Он так вообще часами сидеть может. Раньше с гитарой сидел, тренькал себе потихоньку. А как Ефремов её сломал, стал сидеть без неё. Рэй и на пианино играть умеет, только оно у нас вроде поломано и всегда закрыто, на уроке музыки пластинки ставят и магнитофон включают.

Макс на Рэя косился с интересом.

– Подошел ко мне, попросил музыку послушать, – пояснил он тихо. – Слушай, а он вообще нормальный?

– Да нормальный – пожал плечами я. – Только тормознутый, а так нормальный.

– Ну не знаю, – Макс всё смотрел на Рэя, – как то уж очень…

– Да не, он всегда так. Не боись, не кинется.

– Да я и не боюсь. А он часом не аут? Ауты…

– Знаю я, кто такие ауты.

Аутов я видел. И в детдоме и потом, когда в том интернате для умственно отсталых жил. Был там такой один. Смотрел куда-то вбок всё время. Ничего ему не надо было. Только если находил бумажку какую-нибудь – рвал на её на мелкие кусочки и какие-то узоры выкладывал. Причём ему похуй, что кусок обоев, что деньги. Я ему как-то несколько паспортов подсунул – порвал! Даже обложки. О себе говорил, как о ком-то другом «Ваня пойдёт. Ваня сделает». Не, Рэй не такой.

У него днюха скоро, кстати.

– Да? А у меня как раз идея есть. Я где-то года полтора назад решил на гитаре научиться играть. Что-то вдруг решил, что я офигеть каким крутым гитаристом стану и соберу себе группу пиздатей Блэк Саббат. Ну, то, что у меня руки не оттуда растут, я понял примерно тогда же, когда мне надоело. Но две гитары я себе купил – акустику и электро. Электро у меня Джексон и я её Спириту отдал, он, в отличии от меня, играет хорошо. А акустика так и лежит, а она у меня тоже ничего такая, со звукоснимателем, семиструнка, фирму не помню. Она со всем приданным тоже у Спирита валяется, потому что отец её раздолбать грозился нахрен. Короче, я думаю – а пускай её Спирит нам подгонит, ну, мы её Рэю и подарим.

– Вау! – мысль мне охрененно понравилась. Я знаю, что Рэй свои бабки, то что нам перепадает, почти не тратит, ни на девок, ни на что. Хочет себе гитару купить. Бабка то его на свою пенсию не потянет. – Ну так ты пиши, пускай подгонит. И жратвы всякой праздничной, выпивки хорошей побольше. И бабок штуки три, а лучше четыре.

– Стас, да ты охренел?

– Это ты охренел. Я из-за тебя своего бойца послал куда подальше, мне теперь новый нужен.

– Слушай, я не хотел чтоб так получилось, но…

Если бы не Рэй, я бы обнял его. Пусть он с закрытыми глазами сидит и похуй ему и всё равно. Никто не должен знать.

– И кофе это…т пусть притащит. А то я по утрам твоё нытьё уже слушать не могу.

– А варить я его буду где, на батарее?

– А это уже моя печаль. Пиши давай.

За всем этим добром мы решили идти вдвоём, потому как Вовчик разнылся, что он на стрёме себе хуй отморозит. Я ему дал пинка и велел нас ждать в моей комнате – из неё видать ту часть забора, где мы перелезаем. Макс посветит своим хренофоном и если всё тихо, то Вовчик вылезает и тащит свою жопу к нам помогать. Если какой-то бардак, то он светит в ответ. Кипеш в здании – два раза. Суета во дворе – три раза. Если он заснёт, получает пиздюлей. Если он заснёт и нас палят – он получает хороших пиздюлей и может мне на глаза неделю не показываться.

Через забор мы перелезли моментом. Как всегда, когда я оказывался там, с другой стороны бетонных плит, мне словно дышать легче становилось. Словно за забором весь воздух уже издышали, затёрли, замацали. А тут он новый, свежий, не тронутый. Бред, хуита, конечно… Макс спрыгнул второй и я его поймал и уронил в снег тут же, просто сдержать себя не мог, обхватил и прижался. Мы в одежде, куртки и всё такое, и всё равно… Макс схватился за меня, глаза у него бешенные стали, попытался перевернуть. Так мы и катались там в снегу, Макс смеялся, как ненормальный и я тоже. Потому что тут нет никого, не видит никто, потому что здесь только я и он…

– Стас, мне снег за шиворот попал, Стас, ну хватит, всё, перестань!

– Не, нихрена!

– Стас… – я не увидел, почувствовал, что его лицо рядом, и он вдруг перекатился, так что сверху лежал. А потом, потом его губы были холодные и он промахнулся немного, по щеке и подбородку прошлись. Я дёрнулся и застыл.

На небе звёзд действительно дохера. Я их вдруг все увидел и красные и желтые и белые, и зелёных человечков в серебряных корабликах и чёрные дыры… На секунду, потому что спихнул его с себя и встал. И его поднял тут же.

– Побежали давай!

Я мог держать его за руку тут, в лесу и стащил с него перчатку. Ничего ему не холодно, потерпит. Мы бежали и смеялись, Макс орал «Стас, осторожней, обходи эти ветки, мне же весь снег в лицо летит, а же не вижу нихрена, да куда ты так спешишь!» Пару раз он запинался, и я ловил его, стряхивал снег и он снова пытался меня целовать, но я не разрешал. К дороге мы вышли, когда тачка уже стояла.

В ней сидел тот же самый тип, но Макс к нему целоваться в этот раз не полез и молодец, потому что по ебальнику мне ему дать хотелось очень. Впрочем я сразу понял почему, они в этот раз целоваться не стали.

– Спирит, родной! Как там твой триппер, заживает?

– Очень смешно! – этому уроду явно не понравилось, что Макс сказал об этом вслух. Мы вдвоём сели на заднее сиденье, Макс принялся тереть руки. Пахло в машине по-прежнему какой-то мерзкой отдушкой и как он с этим ездит? – Вот еда… Кстати, а почему ты отказался от суши? Ты же их любишь?

– Ты ебанулся, какие суши? Я есть, понимаешь, есть хочу – ответил Макс, когда мы разворачивали в четыре руки здоровенные ломти какого-то особо вкусного мяса с чесноком. А ещё там была печёная картошечка с сыром – тоже много. Какие-то салаты, рыба, колбаса…

– Мне противно на вас смотреть – заявил этот тип.

– Спирит, отъебись, дай пожрать – отмахнулся от него Макс.

– Макс, в кого ты превращаешься?

– Тебе же сказано, отъебись, дай человеку пожрать! Он тут и так вечно голодный ходит, не жрёт нихрена столовское, я заебался на кухне ругаться, чтоб хоть чего-то достать!

– О, молчу-молчу… – и чего-то, падла кучерявая, по-английски добавил. Макс ответил, продолжая облизывать пальцы. Вот сволочи… Я читать то ещё читаю, а вот когда вслух говорят, да ещё так быстро, только отдельные слова понимаю.

– А по-русски не судьба?

– Это интимное.

– Какое, блядь? Нехуй тут при мне интим разводить!

– Спирит, не выёбывайся! – Макс грушу жрал, вытираясь рукавом – Стас, он имел в виду личное… Ну, наши с ним личные дела.

Кучерявый (ну тупо как-то называть человека – Спирит) опять что-то сказал – про монстров, это слово я разобрал.

– Ох, да замолчи, хватит! Ты всё привёз?

– Всё… Ты что, ларёк открыть собираешься? А он твоя крыша?

– Бля, да я задолбался голодать. А деньги по сути нужны, потому что тут доёбываются жутко.

– Ты себя со стороны не слышишь, кошмар какой-то, зэ-ка на выгуле. Ладно, давайте достанем всё из багажника.

– Ох, как на мороз вылезать то не хочется – Макс развалился на сидении и прикрыл глаза, улыбаясь как всегда, когда ему хорошо. Он редко так улыбается.

– Да ты посиди пока, я сам всё достану…

Гитару в чехле, какие-то бутылки, жрачку мы доставали с этим Спиритом вместе. Я смотрел на него и вспоминал, что Макс про него рассказывал. На нём была куртка – кожаная, вся такая заебатая, с цепочками и ремешками. И ботинки такие же заебатые, на подошве, как шины у «Белаза». В одном ухе серёжек дохерища – по всей длине, никогда такого не видел, если выдирать, от уха махры останутся, в другом только одна. А Макс с ним. Он его друг, они с детства друг друга знают. Для них это нормально всё.

Хотелось его спросить… И уебать ему тоже со всей дури хотелось, что бы кровь брызнула, что бы он в кювет улетел и там остался. Я ничего не стал делать.

Макс вылез. Я дал ему пакет поменьше и гитару. Спирит чего-то пробурчал, я расслышал слово «идиот». Макс его пообещал убить – ну это я понял, по боевикам фразу знал. Они попрощались, мне он рукой махнул с такой рожей, как будто будь его воля, он бы меня тачкой переехал.

– Кого он идиотом там назвал?

– Скорее меня.

– А монстром? – ну тут я как бы догадался, так он на меня смотрел.

– Скорее тебя – Макс чего-то загрустил, наверное, сообразил, что со всем этим добром не побегаешь, не поваляешься в снегу, придётся идти медленно. Мы и шли по своим следам, я смотрел на него, и было отчего-то хреново.

– Он предлагал тебе свалить?

– Да. Он постоянно пишет мне об этом. Особенно первого числа… У него днюха была. Ну и конечно, шабаш по этому поводу… Праздник со всякими готическими штучками-дрючками, переходящий в оргию. Как он злится, что родился не тридцать первого на Хелоуин!

– А что в этом такого?

– Для него это важно очень…

– А почему ты не поехал? Отпросился бы на один день.

– Вообще-то отец мне сказал, чтоб я отсюда никуда не девался даже на день. Такое условие. Это даже хорошо, если бы я хоть раз отсюда уехал, я бы не заставил себя вернуться.

Интернат был тих и спокоен, Вовчик бодрствовал. Выпивку отнесли к Николычу, жратву и гитару пока определили к Максу. Вовчик за то, что ухитрился не задрыхнуть, получил гамбургер и банку пива.

– Завтра все, что нужно для кофе приготовь и проснись пораньше, а то я тебя вечно жду чуть ли не до завтрака, пока ты выползешь.

– Ждёшь?

– А ты думал, хуле я там торчу? Я рано встаю, у меня ещё разминка, а ты дрыхнешь до последнего. Короче, понял?

– Да понял… Блин, опять в комнате холод арктический просто!

Я постоял перед его окном с задёрнутой занавеской. Стоял и стоял, не мог уйти. Уже Макс свет погасил, а я стоял. И вдруг свет загорелся, занавеска отдёрнулась. Он стоял в одних трусах, я чуть не наебнулся вниз. Мы тупо смотрели друг на друга, а потом он совсем отдёрнул занавеску и начал одеваться. А я смотрел, фонарь светил желтым, Макс улыбался. Наконец он оделся совсем, подошел к стеклу и подышал на него. И сердечко нарисовал. Я чуть не ёбнулся снова. И стрелку. Только почему то не нормальную, а с двух сторон остриём.

А потом задёрнул занавеску. И я расслышал, как у него кровать заскрипела, как будто он на кровать с размаху прыгнул.

Ну и я пошел к себе, конечно.

Хорошо, что Вовчик этого не видел, я его сразу спать отправил.

Игорь уже дрых.

– А я думал, ты с Максом остался – сказал он, впуская меня.

– С чего бы вдруг? Ещё не хватало! Тебе тоже по башке настучать? По моему, кое-кто забыл, что это он с Максом лизался! Что за такое бывает, помнишь?

– Ага – Игорь поёжился. Мыла надо съесть кусок. И если обычного, то ещё ладно, а иногда и хозяйственное жрать заставляют, да непременно новое. Ну, конечно, после такого, блюёшь и дрищешь дальше, чем видишь. Игорь мне спасибо должен сказать, но и мы же не малолетки какие. Да и Макс…

Макс. Опять он за своё.

Когда моя мать пришла забирать из детдома, я очень удивился. Как-то я и забыл, что у меня мать есть. Другие, у кого родаки были известны, очень по этому поводу выёбывались, даже если там предки – алкашня, нарики, бомжи. Всё попиздеть любили, что их домой заберут. Некоторые сбегали. Ага, прикольно. Возвращались – вместо одежды – тряпки обоссаные. Спрашивали, куда одежда делась, отвечали «Мама взяла, продала, чтоб праздник устроить», пропить то есть. Вшей на себе приносили, блох. Мне нравилось, что одежда чистая, я бы в жизни такое не напялил. Ну, я и жил, не думал о матери. Свои у меня были дела, пацанские, лет на пять. А тут нате, распишитесь «Стас, это твоя мама». «Ну нихуя ж себе!» вот что я тогда сказал . Как-то странно было – пришла какая-то тётка, забирает меня. Какая мама? Что это значит? Как это дома жить? Я смотрел на эту тётку и не понимал.

«Ну, вы хоть поцелуйте его, что ли» – сказал кто-то. «Да мне на него смотреть противно, не то, что целовать. Пусть рад будет, урод, что дома жить будет».

Я обожал боевики и триллеры и ужасы и когда людей убивали, жрали, когда кровь лилась во все стороны, я смотрел с удовольствием. Но всегда старался закрыть глаза, когда герои целуются. Мне было противно. А уж фильмы, где всякие там отношения выясняют – тут я вообще старался из комнаты выйти. Неприятно. Как будто чешется внутри. Не порнуха. А когда они сидят друг напротив друга и бла-бла-бла «Я чувствую, а ты не чувствуешь». Лучше порнуха. Там просто трахаются.

Мой отец просто трахнул мою мать. Не целовал её, точно.

Блядь, я язык себе сжую, чем скажу это Максу. Он не поймёт. Он и с Игорем, и со своим Спиритом, ещё, наверное, с тысячью и одним гомиком (бошки пооткручивать!!!).

Хорошо, что я наелся как следует и набегался. Хотя бы усну, и следующее утро поскорее.

– Ну, так и чего там с моим кофе? – поинтересовался Макс. Про вчерашнее он ничего не говорил, вот чем он заебатее всех остальных – знает, когда лучше молчать. Ну, это если его не переклинивает, тут он наоборот, такое несёт, что хоть стой, хоть падай, хоть убивай его на месте.

– Всё взял? На кухню пошли.

На кухне нам были не рады. Максу в основном не рады. Я сказал, что первую, кто что-то вякнет, я башкой засуну в кипяток. Макс выбрал что-то типа ковшика, повертел, ополоснул. Я включил маленькую плитку.

– А ты, Стас, наверняка настоящий кофе и не пробовал?

– Да уж наверняка – я с интересом смотрел, запоминая. Ага, вот столько порошка (Или как правильно – крупа? Кофе это крупа или нет? Нет). И вот ещё вот этого из пакетика – это кардамон. А вот это – корица. А теперь ждать, пока пузырьки не пойдут. Воду не кипятить.

Пахнет это отпадно. Просто охуенно пахнет свежий кофе, горько и сильно. Теперь понимаю, почему кофе – он. Мужской запах. Поварихи пялятся на нас, слышу, кто-то бормочет «С жиру бесятся». Тупые твари.

– Не хочу здесь пить, пахнет, так противно – жалуется Макс и мы идём в столовую. Макс принёс ещё и печенье какое-то особо вкусное, печенье для всех.

– Вы чё, без сахара его пьёте? – смотрит Вовчик. – Гадость же жуткая!

– Сам ты гадость, нихрена не понимаешь. Кофе, мой любимый, как же я по тебе соскучился!

Действительно, он потрясающий. Какой, нахуй, сахар, разве можно такое портить сахаром! Это самый клёвый напиток, который я пробовал, это то, что я буду пить теперь всю жизнь! Макс улыбается, дышит паром над чашкой. Кто-то показыват на нас пальцами. Дебилы. Лакайте свою жижу.

Я хочу обнять Макса, но не могу это сделать тут, когда они смотрят. Он уедет, а мне оставаться до конца года, оставаться и быть самым главным.

Он скоро уедет. Табло в голове не гаснет, цифры уменьшаются.

“зека” – не ошибка, а один из вариантов слова “зек”

Макс рисует не “сердечко с обоюдоострой стрелкой”, а символ однополой мужской любви – Двойной знак Марса

====== 26. А потом он уехал – 1ч. ======

Это были дни, каких у меня в жизни никогда не бывало. Вообще ни на что не похожи.

Я был с Максом всё свободное время, которое удавалось выкроить. Все часы и минуты, каждую, какую мог, заполнял им. Так, раздобыв огромную канистру со спиртом, заполняешь все ёмкости дома, потому что канистру надо вернуть.

Я старался не думать, что там будет – после пятнадцатого декабря. Вместо этого я думал о многом. Вот просто так – думал. И понимал, я не дебил, кто б там чего ни считал. Другие… А что мне другие, мне всегда было похуй на других, с самого детства я знал, что я – не такой. Урод, выблядок, тварь – чего я только о себе не слышал, но в этом есть свой смысл. Потому что, когда ты не можешь быть хорошим, ты можешь позволить себе всё. Главное что? Чтоб никто не знал, не их собачье дело.

Отбой, дверь закрывается. Игорь ложится в постель. Знаю, он не очень-то рад, потому что ему потом подскакивать и открывать окно, но мне похуй. Я быстро иду по карнизу, я не чувствую холода, только знакомое чувство радости, предвкушения, возбуждения, которое делает всё таким чётким, а меня – таким ловким и быстрым.

Ещё никто не спит, мне бы подождать, наверняка кто-нибудь меня срисует однажды, но ждать я не могу.

Вот оно – окно, квадратик бумаги с каким-то уродом, занавеска.

– Стас, ты холодный… И горячий тоже. Иди сюда!

Мы сдвинули кровати. Это тоже не супер-класс – кровати узкие, короткие, железные рамы выпирают из-под тонких матрацев, сетка продавлена. Как ни вертись, а всё равно – хуёво. Но всё-таки рядом, вместе и не падаешь на пол, чуть повернёшься.

Я раздеваюсь, кое-как вешаю одежду на спинку кровати и ныряю туда – под два тонких одеяла. К Максу.

Макс тёплый и гладкий, это так потрясающе, так непередаваемо охуенно, что я просто лежу, ни о чём не думая, несколько минут. Я не «человек разумный», я становлюсь телом, телом, которому хорошо. Макс молчит, только сопит мне в шею. Ему тоже хорошо, я чувствую это. Я просто чувствую, я знаю, как всегда знаю. И от этого мне ещё лучше, потому что кайф – когда тебя боятся, кайф – когда ты делаешь больно, кайф – когда тебя ненавидят остальные, но самый чистый, самый потрясный кайф от того, что вот ему со мной хорошо. Не с кем-то другим. Со мной.

В комнате темно, только, сквозь занавеску, проходит световая муть от фонаря. Я вижу, как блестят его глаза. И зубы, когда он улыбается.

– Ты чего такой небритый?

– Утром побреюсь. А что, тебе не нравится?

– Да нет, почему… – Макс, в темноте, трогает моё лицо. Руки сползают вниз – на шею, на грудь. Оказывается, у меня есть эти блядские эрогенные зоны и на груди тоже. Оказывается, если прихватить волосы, которые там растут, и подёргать – это круто. Не сильно, а так… Как Макс это делает. – Ну вот, опять ты трусы оставил, ну какой смысл? Всё равно же снимешь! Нет, дай я…

Хуй его знает, почему я их оставляю. Всегда спокойно раздевался догола, а сейчас всегда, когда ложусь, оставляю их. А Макс свои снимает, потом – с меня. Одеяло соскальзывает и я вижу несколько секунд его фигуру – тёмную в темноте. А потом он вновь прячется под одеяло, ему холодно.

Иногда мне хочется включить свет, чтобы смотреть на него, смотреть, не отрываясь – на лицо, на его руки – тонкие, но сильные, на гибкое безволосое тело, на длинные ноги, даже на его идиотскую татуху. Но я не хочу, чтобы он видел меня. Вот так, в постели… Тупость, он сто раз видел меня голым, и, всё равно, я каждый раз думаю о том, какой я урод, и не хочу, чтобы здесь, сейчас он меня видел.

Лежать неудобно. Кровать коротковата и для него, и для меня, и железная рама впивается в бок. Макс на спине, я – на боку и глажу его. Ничего не могу с собой поделать, руки сами тянутся туда – вниз, к его члену. И не только руки, я чувствую это. Но пока – никак. Пока – это стена, через которую не перелезть, гиря, которую не поднять. Я не могу отсосать Максу, хотя и хочу. Я не могу его трахнуть по-настоящему, хотя очень, очень хочу. И он хочет.

– Стас, я не стану девочкой и не рассыплюсь, я был снизу и ничего… Ну, что ты в самом деле, давай уже! – Макс ругается, пытаясь выбраться из-под меня. А нет, нихуя, я могу его держать так вечно. – Бля, или, может, мне тебя самому трахнуть? Ты – ёбаный Тристан, вот ты кто!

– Заткнись, – я обнимаю его крепче.

– Бля, рёбра… Больно! Ты силу-то рассчитывай, я с утра на себе два новых синяка нашёл! Интересно, а если я перестану тебя пускать?

– Я выбью окно!

От его дыхания ползут мурашки, волосы встают дыбом по всему телу, там, где язык касается кожи – от шеи, через грудь, по животу вниз. Она горит, он слизывает её, оставляя ничем не защищённые нервы. Я не чувствую спиной прутьев кровати, хотя знаю, что остаются следы, сижу неподвижно, а Макс наклоняется надо мной – медленно-медленно… И берёт мой член в рот. И он главный, а я сижу без мыслей, без движения, вдавливаясь в спинку кровати, и в голове только одно – молчать, не кричать, не шевелиться. Держаться, сжимая кулаки, и ждать. Ждать, пока всё совсем не исчезнет. Мне кажется, я выплёскиваюсь весь. Всем телом. Клетками, межклеточной жидкостью, каждым чёртовым нейроном.

А Макс облизывает меня и хрипло спрашивает: «Ну что, нравится? Тебе кто-нибудь ещё так делал?» – и я молчу, потому что знаю, что наговорю всякой хуйни, от которой потом не отмажешься.

Я не считаю время, пока мы так лежим, никогда. Как будто его нет, как будто ничего нет – ни завтра, ни вчера, ни коридора, где шляются любители подслушивать под дверьми, ни двора, где сторожа следят, чтоб не горел свет в жилом крыле. Как будто Макс есть только на ощупь, на вкус, на запах, на звук. И ещё – на это. На это чувство, что ему хорошо.

И, как будто, с ним не я, а кто-то другой. Кто-то, кому всё это можно, так же, как и Максу. Я, он, в темноте. Никто не знает.

Ну, почти. Игорь знает, конечно. Но это – не в счёт. Я сам знаю. И мне с этим жить дальше.

– Ах-ха-ха, Стас у нас против секса до свадьбы, да, – Макс трётся губами об моё лицо, кусает меня за ухо. Я перетягиваю матрац так, чтобы он ложился на стык двух рам – таких железных и холодных – и лежу рядом. Тоже неудобно. Ничего, потерплю. Главное – рядом, прижимая его к себе. Я бы пролежал так всю ночь.

Ебучие старые кровати скрипят, как проклятые, мне приходится вытаскивать Макса из-под одеяла и прижимать к стене.

– Холодно…

– Сейчас согрею, потерпи…

Пол холодный и всегда грязный, поэтому носки мы не снимаем. Макс смеётся и ругается, но ночью я запрещаю ему их снимать. Заболеет потом.

– Да где эта хуйня…

Это какой-то крем или мазь, я не знаю, для чего это, знаю только запах. Откручиваю тюбик, на ощупь выдавливаю, не закручивая, бросаю на пол. Растираю эту дрянь по своему члену, потом ладонь проникает Максу между ног. Он вздрагивает, я чувствую в темноте его позу – рукой упирается в стену, лбом – в руку.

– Плотнее ноги сдвинь… Вот так. Да…

Я прижимаю его к себе, чтобы он не касался холодной стены, надрачиваю ему и двигаюсь сам. Макс вздыхает, тихо стонет – тихо, чтоб не услышали в коридоре, чтоб ничего не подумали, чтоб не трепались. Я двигаюсь, кусая губы, и кусаю Макса, мне слишком хорошо, чтобы думать о чём-то.

– Подожди, вот так… – прохладная рука ложится на мой кулак, поправляет, задаёт темп. Это скользко и грязно, и охуенно приятно, и в конце я только выдыхаю, вжимаясь в Макса и сжимая зубы, чтобы молчать, чтобы не стонать, не кричать, не говорить ему всё то, что чувствую.

– Стас, Стас, ну же, ну быстрее, вот, ааа… – Макс дёргается, вцепляясь мне в руку, и почти падает, и я придерживаю его, прижимаю к себе. Мы стоим, измазанные кремом и друг другом. И холодный пол, и холодная стена – всё это появляется потом, а сначала есть только я и он.

– Где, блядь, то полотенце?

Мы пытались делать это на кровати, но это очень неудобно и скрипят они на весь интернат. В кровать мы возвращаемся потом, я грею Макса об себя.

– Стас, я по-нормальному хочу!

– Дебил! Тебе больно будет.

– Ну и что? Я всё равно хочу, ты же тоже хочешь!

– Зачем? Так тоже хорошо.

– Я тебя не понимаю…

Да, хорошо, это всё – хорошо: и сидеть, и лежать рядом, и шептаться, и заниматься этим, блядь, петтингом.

А потом я встаю и ухожу. Я не могу остаться с Максом. Кто-нибудь точно заметит. И где шанс, что заметивший не будет полностью безмозглым мудаком, чтоб не пойти и не распиздеть об этом всем окружающим? У нас тут сложно что-то сохранить в тайне. Даже про мою, типа, импотенцию и то слухи ходят, хоть я и работал над этим.

Я ухожу по карнизу. К этому времени уже все спят, только фонари на территории интерната горят желтым. Я иду и курю, стараясь не докуривать до конца – решил бросить. Тушу сигарету о чью-нибудь раму – слои краски и инея не дают ей загореться. Весь мир тих, морозен, на вкус – как холодная монета под языком. Над головой – звёзды. Как будто шторку кто-то сигаретой потыкал, а за ней – светло. Я чувствую запах – свой и Макса – в холодном воздухе. Я перестал протираться этими уродскими салфетками. От них толку нихуя.

Игорь открывает мне окно, молчит. Правильно молчит. Я раздеваюсь и забираюсь под одеяло с головой и запах накрывает меня, как то одеяло. И я тут один, на своей кровати, которая так не скрипит и немножко длиннее, и всё-таки – не совсем.

Я ебучий извращенец, я лежу под одеялом, вдыхаю запах его спермы, пота, крема, перемешанного с моими запахами, и представляю, что Макс лежит рядом со мной. И с этой мыслью засыпаю.

И так – каждую ночь.

А днём время было не удержать. Я видел его каждую минуту.

456 часов… 455 часов… Быстро меняющиеся цифры.

Один раз мы заперли все кабинки в туалете изнутри. Просто так, ради прикола. Я держал окно, чтоб, если что, свинтить, Вовчик стоял на стрёме, а Макс перелезал из щели в щель между потолком и гипсокартонными перегородками. Ловко он, подо мной бы они точно рухнули.