Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 48 страниц)

Собственно, я зачем к Максу попёрся. Мне там помощь нужна была, как я прикинул. Макс как раз по росту подходил. А он, пидор такой, с Леночкой! Как я могу ему доверять?

Игорь, почему-то, от моего плана в восторге не был.

– Стас, а как эта херня сработает?

– Да просто. Я возьму фанерку, напишу: «Ты, ебучий пидорас, съебись обратно маме в пизду», – и к нему прикреплю конец лески. Те, кто придёт за станками, наверняка захотят убрать плакат… Нет, стоп, идея! Он там, явно, будет не один! Мы дублируем систему, располагаем плакаты на обоих станках… Может, они разойдутся каждый к одному станку и дёрнут одновременно!

– Стас, а не слишком ли? Всё-таки, невинные люди могут пострадать!

– Какие-какие люди?

– Я имею в виду – ну, ладно, Таракан. Ну, ладно, там ещё кто. Но это же просто какие-то люди!

– Слушай, про комиссию ты то же самое говорил! Помнишь? «Ой, Стас, да они же просто посторонние, а если кому-то совсем плохо станет, ля-ля и тэдэ?» А с осиным гнездом? «Ой, а если его до смерти покусают, ой, а если...» И ничего же?

– Повезло просто.

– Ну, и в этот раз повезёт! – я поджал под себя ноги и сетка продавилась ещё сильней. Игорь, сидевший с краю, просто съехал на меня.

– А если нет?

– Ну, не нам же не повезёт! Да что ты такой кислый, эй! Ну, смотри сам – эти люди, которые придут за станками, они кто? Они покупают эти станки незаконно. Значит, скорее всего, Таракан продаёт их кому-то из своих – друзьям или родственникам. Тебе что, жалко его родственников?

– Да причём здесь это! – Игорь попытался отсесть подальше. – Просто…

– Просто не еби мне мозги, а лучше посмотри на схему. Ну, разве не круто?

Самим механизмом я гордился. Идея пришла ко мне, когда я рассматривал схему установки растяжек противопехотных мин. Основная проблема, конечно, в том, что у меня нет взрывчатки и, поэтому, заставить свою «шрапнель» разлететься я не могу. Поэтому вариант с тем, чтобы она падала сверху – идеален. Что приводит нас к кабинету технологии и тем штукам, которые поддерживают потолок.

Что тут Игорю не нравится? Если бы мне кто показал такое, но нет! Приходится самому выдумывать.

– А как ты попадёшь в кабинет? Через окно? – Игорь всё возится рядом со мной, пытаясь сесть подальше.

– А вот это – секрет фирмы! – я довольно гляжу на него, надеясь, что он начнёт расспрашивать. Но он только молчит, сидит, сутулясь, в позе ущербного лотоса, упираясь локтём в коленку и подперев ладонь щекой.

– Мне твои секреты… А устанавливать эту хрень ты сам пойдёшь?

– Ну, да, конечно, это без вариантов. Мне только на парту встать – и до потолка я дотянусь. В крайнем случае, какой-нибудь ящик подставлю. Я, вот, Макса хотел попросить мне помочь, а он, – я снова вспомнил, из-за чего злился, – он, оказывается, всё-таки пидор! С Ленкой!

– Слушай, ну чего тебя заклинило – с Ленкой, с Ленкой! Ты же сам говорил, он тогда со своим другом в машине взасос целовался и ничего, ты же общался с ним потом?

– Ну, а… Э… – я задумался. Действительно, почему? Тогда меня это не зацепило – ну, кроме, может быть, нормального возмущения, которое возникает у любого нормального парня при виде поцелуев. А сегодня… Ух, не знаю! Но знаю, что, увидь я, как Макс с эти выродком ЦЕЛУЕТСЯ, я бы не сдержался совсем. Убил. И Макса, и Леночку.

Руки сами сжались в кулаки. Там, на дороге, там, за стенами интерната, со своими странными друзьями, пускай делает, что хочет. А тут… Тут – нет!

– Потому, что это интернат! Потому, что это Леночка! Потому, что я так сказал!

– А, ну раз ты сказал… Стас, а ты никогда не думал о том, что мир вокруг тебя не вертится и все не обязаны тебе подчиняться?

– Сто раз думал. И пускай! Пускай не подчиняются! Вот, давай, спихни меня с кровати прямо сейчас, – я, улыбнувшись, легонько толкнул Игоря в грудь ладонью и поймал его взгляд, – давай-давай! Тебе же не нравится, что я здесь сижу!

– Да не то, чтоб не нравится… – Игорь опустил глаза. «А Макс не опускал», – мелькнуло в голове.

– А что ты тогда от меня отползаешь? Сядь рядом!

– Иди нахрен!

– Не пойду. Давай, спихни меня с кровати!

– Ага, тебя спихнёшь, – пробурчал Игорь, забираясь чуть ли не на спинку кровати, – ты ж сам меня потом спихнёшь так, что я не встану.

– Вот, – я передразнил нашу преподавательницу по алгебре, Инессу Владимировну, – вы сами себе и доказали данную теорему. Никто не обязан, но все делают. И поэтому что?

– Ну, что?

– Ты должен помочь мне придумать отвлекающий манёвр для вечера, когда я пойду ставить эту свою замечательную конструкцию.

– А ты помиришься с Максом?

– Да что тебя заело – Макс-Макс! Он, может, сам не хочет, – с досадой выпалил я.

Сказал, всё-таки. Вот хрень!

Вот что меня ещё зацепило. Ну, кроме Леночки-падлы. Когда Макс стоял там, смотрел на меня так… Не знаю, как это назвать… Нагло не нагло, с презрением, может быть… И его слова о том, что он дал мне денег и хватит с меня. И тут меня окончательно унесло. Я б ему, так, конечно, в жизни бы такого не сказал. Про «Машку». Я же вижу, что он не такой. Но, всё равно, сказал, и видно, зацепил его. Видимо, его это тоже нервирует.

Этого все пацаны боятся, все-все. Перестать быть парнем, стать чмом среднего рода, вот такой вот Леночкой. Хуже этого ничего не может быть. Побои – хуле с ними, с побоями. Всегда можно потерпеть. Можно научиться отбиваться. Хитрить. Но вот так вот сдаться… Вот за это я Леночку и ненавижу. И уверен, что такой парень, как Макс, который смотрел мне в глаза и ничего не просил, который побежал со мной в лес, который так красиво сделал сальто, который не побоялся мне врезать – он тоже должен презирать и ненавидеть таких, как Леночка. Должен же?

– Ага, а тебе, выходит, есть дело до того, что он хочет? Все медведи в лесу издохли! – Игорь съехал со спинки кровати и вжался мне в бок.

– Фу, а ты чего такой холодный?

– Это не я холодный, это у тебя температура опять тридцать семь, небось. Опять же, в комнате и так не жарко, а кое-кто ещё и ходит туда-сюда через окно.

– Ну, посиди рядом, погрейся.

Игорь скорчил рожу, но не отсел.

– Мне, может, и нет дела до того, что он там себе думает, но, если он думает, что я к нему подлизываюсь из-за его денег, и думаю ещё, что он мне, прям, такую милость оказывает, то пускай, если умный такой, валит на все четыре стороны!

– Вот ты, сейчас, вообще понял, что сказал?

– Я по делу всё сказал! Не беси меня и закрыли эту тему!

– А мне кажется, ты сам нагнетаешь. Просто подойди к нему завтра и поговори с ним.

– Заткнись, – я легонечко ткнул Игоря между рёбер – так, чтоб было не больно, а, скорее, щекотно, но, всё равно, кажется, перестарался – Игорь согнулся и жалобно выдохнул. Вообще человек удар не держит! – Может и подойду… Но не завтра. А пока пускай он посмотрит, какой он без меня крутой!

Точно! Эта мысль, наконец, привела и тело и душу в равновесие. Ещё немного потыкав пальцами Игорю в предполагаемые болевые точки, пообсуждав с ним разные отвлекающие маневры, списав математику и забив на русский с историей, я, наконец, лёг спать. Игорь всё ворочался, поскрипывая своей дряхлой сеткой и посматривал на меня. Я лежал ровно, стараясь не улыбаться, уже зная, что сейчас будет.

Одно время я запрещал ему таким рядом со мной в комнате заниматься, но с этого года как-то подзабил. И сейчас я лежал в темноте, закрыв глаза, и только прислушивался к с трудом сдерживаемому, участившемуся дыханию и лёгким жестяным поскрипываниям сетки, отзывающимся на даже самое слабое движение тела. Наконец, не выдержав, слегка повернул голову и приоткрыл глаза.

Света в комнате хватало – от луны, от фонарей на территории и видно было хорошо. Игорь лежал, натянув одеяло до самого подбородка, зажмурившись и облизывая губы. Как всегда, он чуть приподнял одеяло коленкой, но, всё равно, можно было разглядеть ритмичные движения рукой. Вверх-вниз, вверх-вниз… Быстрее, быстрее! Чёрт, как мало видно, но всё равно – вот Игорь прикусывает нижнюю губу, движения становятся более резкими, глубокий вздох, всхлип панцирной сетки под напрягшимся и расслабившимся телом – Игорь кончил. Перевернулся на живот и тихо-тихо, на грани слышимости, рвано вздохнул. Всегда так делает. Сейчас, минуты через две, он уснёт.

У спермы запах очень сильный, он чувствуется даже через одежду и одеяло. Я стискиваю зубы, прислушиваюсь и жду. Игорь расслабляется (сетка шелестит), дыхание выравнивается – он заснул. Теперь могу расслабиться и я.

У меня кровать деревянная. Сломать железную панцирную кровать не так-то просто, но я с этим справился. Не перенесу, если такое «скрип-скрип» будет меня выдавать. Я не стесняюсь, просто всё, что касается этих дел – это моя личная территория. Зря я летом позволил нескольким нашим шалавам на неё зайти, одни от этого неприятности. Да зачем о них сейчас думать? Я оттягиваю резинку трусов и глажу себя, другой рукой нашаривая нужную каждому парню вещь – кусок полотенца, который я, заблаговременно, спрятал между матрасом и деревянной планкой. Игорь точно спит? Точно, и отвернулся к стене – в темноте я вижу его силуэт под одеялом и тёмные волосы. Не отрывая взгляда, я продолжаю, чувствуя, как тело нагревается, как я весь сосредотачиваюсь в одной точке – между ног. Ещё чуть-чуть, и вот тут, а теперь вот так, с оттяжкой, и… Я вовремя прижал к члену полотенце и поморщился, чувствуя, как оно становится тёплым и влажным. Странное чувство. Но приятное. Кончить – это всегда круто. Но, бля, если бы это хоть раз во время секса случилось, было бы, наверное, ещё круче.

Полотенце я скомкал как можно туже и засунул обратно. Завтра выкину и спизжу у кого-нибудь новое.

А теперь – спать.

На следующий день я проснулся вполне бодряком. В умывалке, с затаённым злорадством, я наблюдал за Максом, который только что остался без зубной пасты. Макс в мою сторону даже и не посмотрел, хотя я отлично видел, кто это сделал. Если бы этот кто-то позволил себе что-то подобное ещё вчера утром – он бы уже торчал вниз башкой в унитазе. Но сегодня Макс у нас крутой, он справляется сам. Ах так!

В столовой он со мной не сел. Ага, я король умственно отсталых, так он сказал? А он самый умный. Ну, и остался без омлета, умник. А второй просить не стал. Я вспомнил, как Азаев сбросил его еду на пол в самом начале, как он сидел с невозмутимым видом, а потом швырнул в него сухофруктом. Ну, посмотрим, как надолго его с такими фокусами хватит. Теперь не только Азаев – теперь каждый будет считать своим долгом до него доебаться. А я посмотрю.

Он сам придёт. Сейчас у него в голове прояснится и никуда он не денется. Он один не сможет – тут одиночки не живут. А куда ему, кроме как ко мне?

Я даже специально сел один за парту. Ну, и куда ты теперь денешься? Не…

Ха, да вы гляньте! Он сел прямо посреди класса! Самые поганые места – а он сел! Так это ему на меня, типа, настолько похуй? А сейчас начнётся…

Бросаться бумажками – не мой уровень. Особенно после того, как я смастерил отличный мини-арбалет, стреляющий гвоздиками. Я, правда, его забросил, но, всё равно, с тех пор жёваная бумага потеряла для меня всякий интерес. Но то я, а то – дебилы вокруг. Макс сидел и только вздрагивал, смахивая липкие комочки с одежды. Я смотрел на его затылок, на светлую, по сравнению с остальным телом, кожу головы, видную через короткую стрижку. Банни говорит, что мой взгляд можно почувствовать. Интересно, он чувствует?

Ну, бля, учительница начала про ЕГЭ затирать. Ага, помню-помню, как его в прошлом году сдавали, кто сдавал, кому и какую сумму. И потом, сейчас же ещё идёт эксперимент, и на проходной балл всё равно наберётся. Так что не надо мне тут умную из себя корчить. А ты, Макс, сейчас на меня, всё-таки, посмотришь!

– Да нет, Тамара Ильинична, у меня вопрос к Вам, как к учителю русского языка и литературы…

Посмотрел. И он, и все остальные двадцать пять идиотов (ладно, вычеркнем Банни, Игоря и, так уж и быть, Вовчика).

– Комнин, ты что себе позволяешь?

Что хочу, то и позволяю. Смотри на меня, Макс. Смотри, видишь, вот он я. Я говорю и все смеются, как дебилы, хотя смеяться особо не над чем. И училка ртом хлопает, как лягушка, не знает, что ответить. Ты богатый, ты не слабак, может, ты, по-своему, и крутой там у себя, но тут я главный! Смотри! Чему ты, сука подлая, улыбаешься?

– Как же он её напишет, если мы так и не выяснили, как это слово пишется – через А или через О? – ты смотри, а он ещё шутит! Ну, погоди, Макс, сегодня ты ещё шутишь, а завтра… А послезавтра… А потом ты вообще отсюда сбежишь!

Нет. А вот этого я не хочу.

– Через Е это слово пишется, Макс, через Е, – учительским тоном заявляю я. Не зря я на днях залез в Большую Советскую! – Уж ты-то должен знать, ты же у нас…– я вложил в паузу все не сказанные оскорбления, думая о том, что, всё-таки, буду держать слово, – в гимназии учился!

Помнишь, Макс, я сказал тогда? Я держу слово, я мужчина, а вот кто ты, мы посмотрим.

Бля, но я не хочу, чтобы он просто взял и уехал. Я хочу, что бы он помучился у меня на глазах. Чтобы подошёл и сказал, что он ебанавт и был неправ. Я хочу, чтобы он помог мне установить мои замечательные сюрпризы в кабинете труда и восхитился моим планом. Я хочу, чтобы мы вместе с ним пили принесенную выпивку, чтобы мы играли в карты и я бы выиграл у него желание. Я хочу ещё раз с ним подраться, пробежаться по ночному лесу, посмотреть, как он делает сальто или просто прыгает… Я хочу с ним дружить не ради денег.

Да что же это за херня в моей башке творится? Макс – да он же просто блядский пидор, вот он кто! Он Леночку к себе в комнату привёл и хуй его знает, чем они там занимались! Ой, бля, прямо блевать тянет, как подумаю!

Краем уха слышу, что Макса заставляют подмести класс. Рву бумажный лист на мелкие кусочки и на каждом рисую по букве Е. За каждый раз, когда я держал слово.

Чего же мне так херово-то? Я со своими регулярно собачусь и прилетает им от меня. Ну, кроме Банни, конечно. Игорю больше так, слабее, а вот Вовчик, Рэй и Танкист получают неслабо, и даже девятиклассники иногда ловят от меня пиздюлей. За разное или просто так. Это в порядке вещей. И Вовчику я тогда вломил за Леночку и злой ходил, но быстро отошёл. И не было этой злости и такой мерзкой тоски, как сейчас.

Это потому, что с Максом всё не как с людьми. Е!

Ух, видеть его не могу. То есть, наоборот. То есть, блядь, у меня крыша едет, мне нужно покурить. И пройтись. И подумать. Ну, ёб твою мать, звонок, где ты!

Звонок прозвенел и я рванул к двери. Если я задержусь, я останусь с Максом. И снова полезу к нему с кулаками. Но хуже всего, я ему ещё наговорю чего-нибудь не того.

– Комнин, – о, Татьяна, мать её за ногу, Павловна, наш завуч по воспитанию-мозгоебанию. Ну, чего ещё?

– Пиздят, это не я, честно, у меня свидетели есть.

– Избавь меня от своего незатейливого юмора. Ты наказан за драку, ты в курсе?

О, ну я, примерно, догадался. А нахуй вам дорогу не показать?

– Хорошо, я раскаялся и осознал, а теперь я пойду по своим делам?

– Стоять, – женщина схватила меня за рукав, – ты, дружок, выпендривайся, но меру знай! Я…

– Руку!

– А?

– Руку от меня убрали!

Женщина опустила руку. Она была ниже меня на полторы головы и мне хорошо было видно, какие у неё редкие волосы и седые корни. Наш бухгалтер – её племянница. Именно Татьяна Павловна замяла дело об издевательствах над Марией Леськовой, когда я учился в девятом классе. Я о этих бабских делах мало знал, только по рассказам Банни, но, как я понял, она просто запугала девочку, у которой не было никого, кроме бабушки. Маше, вроде, волосы подожгли тогда ещё, а Татьяна Павловна, вроде, сказала, что сделает так, что та сама себе их подожгла, напишет, что та истеричка и наркоманка. Понятное дело, та, дура, ей поверила. А потом был побег и прочая фигня… Тупая история, я в ней не участвовал. Никогда не лезу в бабские разборки.

– Комнин, не хами мне, пожалуйста. Я от тебя за всё то время, пока ты тут есть, так устала! Ты мне пять лет жизни отнял, не меньше!

– Только пять? Плохо старался.

– Знаешь, ты можешь сейчас развернуться и пойти, но предупреждаю сразу: следующий выезд в город ты проведёшь здесь.

Не, ну это, бля, совсем подло! Мне надо съездить в город, меня люто заебал интернат, мне нужны новые впечатления и кое-чего купить.

– Ладно, чё у вас там…

– Тебя бы, лба здорового, заставить какие-нибудь брёвна таскать, но… Картошку пойдёшь чистить!

А вот это заебись! А вот картошку чистить я люблю! Мыть что-нибудь – идите нахуй! Книжки чинить – вообще погано, ненавижу прикасаться к старому картону. А вот картошка… Картошка – это, во-первых, кухня, а, во-вторых, отличное занятие, дающее время поразмыслить. А мне сейчас подумать очень надо, а то в голове не мозги, а клубок колючей проволоки.

– Ну, ладно, – пожимаю плечами я, – хрен с вами, почищу, так и быть.

Татьяна Павловна кивнула, радуясь, что отделалась. Однажды меня наказали, заставив мыть медпункт, а потом там таинственным образом таблетки, которые хранились в баночках, поменялись местами, и жидкости в запечатанных пузырьках – тоже (та ещё морока, набираешь в шприц одну жидкость, потом, в другой шприц, другую, перевпрыскиваешь…но оно того стоило, конечно). А однажды меня заставили мыть наш интернатовский автобус и после этого он отказался заводиться. Ну, в общем, ничего хорошего в такие моменты не происходит. Единственное, на что я согласен, – картошка.

– Вы, главное, с Веригиным там не порежьте друг друга! Что так смотришь? Он тоже будет картошку чистить... Наверное, в первый раз в жизни – маленький избалованный придурок!

Во новость!

Всю оставшуюся часть дня я, почему-то, ждал вечера. Я, почему-то, ждал того момента, когда Макс придёт. Если честно, ни до чего я умного так и не додумался. Все мысли были как какое-то кольцо: Макс – сволочь и педик, я прав, вломив ему за Леночку – он должен подойти и извиниться – потому что я хочу, чтоб мы продолжали общаться – хотя он сволочь и педик. А почему он сволочь и педик? Потому, что позвал к себе Леночку, а не прогнал на пинках! Логично? Нихрена не логично, но жизнь, вообще, штука нелогичная.

Окончательно запутавшись в колючей проволоке внутри своей башки, я отправился на кухню.

«Ничего ему не скажу. Нет, скажу. Нет, не скажу. А что я ему скажу?» – думал я, высыпая картошку в поддон и врубая воду.

Макс появился в этот момент. Краем глаза я заметил, что у него страшные синяки под глазами и лицо, как будто, опухло. И запах – я уловил тонкий запах одеколона и…алкоголя. Пил он одеколон, что ли? Или пил, а потом одеколоном сбрызгивался? Хрень какая-то в голову лезет.

Я поднял взгляд. Вид у Макса был совсем потерянный, совсем не похожий на его обычное выражение – где упрямство, где задор, где «плевать-на-вас-простые-смертные» взгляд? Что случилось? Не мог же он сломаться так быстро? Вдруг захотелось всё бросить, подойти, развернуть его лицо к свету и спросить: «Что случилось? Кто что сделал?» А потом найти этого кого-то и…

Да что это я – совсем мозгами поехал!

– Вон – ножик, вон – табуретка. Бери ведро, ну и … – я отвернулся, пытаясь собраться с мыслями.

Что игнорировать его и сегодня, и завтра, и послезавтра у меня не получится – это я уже понял.

====== 12. Мирись-мирись-мирись... ======

Мне припомнилась наша первая встреча – дуэль взглядов. А сейчас это, почему-то, напомнило пинг-понг или бадминтон. Смотрим друг на друга по очереди. Макс молчит, вертит в руках картофелину, как будто первый раз вообще такую штуку в руках держит. Я почистил уже пять.

Я поверил в существование чертей. Они тянут меня за язык. Я не могу молчать. Я не могу не смотреть на Макса. И он тоже посматривает на меня как-то странно. Кайфанулся, что ли?

Кто-то должен начать этот разговор.

– Ну, и чё ты, долго собираешься так сидеть? Нам эти пять вёдер на двоих дали, я за тебя чистить не буду!

– Ну, и не надо, – равнодушно отвечает Макс, вновь поднимая на меня взгляд. Я принюхиваюсь – ну, точно, какой-то спиртягой шибает.

– Эй, Макс, ты пьяный, что ли?

– Ничего я не пьяный, отвали!

Ага, а я, блин, не вижу! У него движения стали неуверенными и язык словно заплетается. И где это он успел?

– Ты что, нашу заначку трогал?

– Ничего я не трогал! Отвали, Стас, ты ведь со мной не общаешься, и вообще…

Вот то-то и оно, что вообще. Я тоже решил, что не общаюсь. А сейчас – не могу. Хочу говорить с ним и чтоб он отвечал. И чтоб смотрел на меня, в глаза смотрел, как раньше.

– Это ты со мной не общаешься! – я отрезал кусок от картофелины и пожевал. Невкусно. Макса, вроде, проняло – он поднял глаза.

– Стас, ты когда головой ударился?

– Давно, а что?

– Стас, слушай меня, я говорю раздельно. Ты вчера устроил мне скандал. Избил меня до синяков. Дал команду «фас» всем своим интернатовским подпёздышам, чтоб меня начали третировать. И теперь ты говоришь, что я с тобой не общаюсь?! Ты идиот?

– Нет, это ты вчера мне сказал! Что ты мне деньги даёшь и хватит с меня! – я, от внезапно нахлынувшей злости, швырнул картошку в бак так, что вода выплеснулась. – Да ещё этого пидора к себе приволок и сидел с ним там!

– А тебя-то это как ебёт? – Макс ковыряет картофелину, вместе с кожурой срезая с неё половину. – Что тебе, вообще, от меня надо?

Бля, какой хороший вопрос. Вот я и сам себя спрашиваю, а ответить нечего. Денег? Деньги – это, конечно, хорошо. Это очень хорошо. За деньги можно достать выпивку и сигареты, порнуху можно. Если ты можешь такое покупать, то ты крут. Очень крут. Любая мразь будет к тебе подлизываться. Любая девка даст (кроме Банни), как бы ты ни выглядел и что бы ты из себя в этом смысле не представлял. Уборщицы и прочая обслуга скажут, что не видели тебя там, где тебя быть не должно. Деньги могут очень многое, я рано это понял. Лет в девять-десять и тогда же решил – как, неважно, но они у меня будут. Ну, а как может достать их такой, как я? Правильно, проще всего отобрать у других. Сначала было сложно. Люди держатся за свои бабки, знаете ли. Но люди – боятся. Боли, к примеру. Или того, что про них что-нибудь узнают и расскажут всем. Или просто боятся не пойми чего. В последние два года появился ещё и покер. В карты я всегда хорошо играл. В дурака, в доллар – в такую фигню. Но покер у нас тут прижился. Он заставляет чувствовать себя нереально крутым. А ещё, в покере можно дурить противника по-всякому. Большинство не понимает, что, когда я сажусь играть вместе со своими – с Вовчиком и Банни, например, то они всегда играют за меня. Наша задача втроём – чтоб выиграл я. Однажды мы физрука на ползарплаты разули. Да, деньги – это очень круто. Но деньги – это ещё не всё.

А Макс… Макс – это не только деньги. Не знаю, что ещё.

– Извинись! – что я несу? Макс прихуел и некоторое время рассматривал то меня, то картошку, то ножик у себя в руках. Я, почему-то, с ужасом подумал, что он сейчас начнёт резать себе руки – видел такое однажды. Странное у него было лицо, а я смотрел и пытался понять, что с ним творится. Люблю знать, что у людей на уме.

– А больше ничего не хочешь? Может, тебе ещё и носки постирать?

– Мне, и так, есть кому носки стирать.

– Вот с фига я должен перед тобой извиняться? Ты на меня наехал, а я ещё и виноват. Пиздец, Стас, – он вдруг выпрямился и посмотрел мне в глаза. Его взгляд блестел – неожиданно задорно и слегка нетрезво. – Слыхал выражение: «Если женщина не права, то извинись перед ней»? Ты что, женщина?

– А похож? – я вытащил из ведра откровенно гнилой клубень, ковырнул его пару раз и отправил к очисткам.

– Только на очень уродливую! – Я понимаю, что Макс не совсем трезв и его несёт. Заметил я за ним такое – он и по трезвянке может наговорить или сделать что-нибудь эдакое. Вроде и боится, а всё равно говорит и делает. Характер, значит. – Хотя нет… Даже бучи такими не бывают.

– Кто?

– Ну, ты дикий, как снежный человек. Бучи, лесбиянки мужиковатые. Тебе нравится порнуха с лесбиянками, а? – вдруг спрашивает он и я теряюсь.

– Ну, да, – как можно небрежней отвечаю. Вообще-то, мне глубоко пофигу на порнуху с лесбиянками. Да и вообще, на порнуху, которую я когда-либо видел. У меня встаёт, когда я вижу, как кому-то из-за меня херово. Или когда делаешь что-нибудь, вкладывая все силы, а потом с восторгом смотришь, как оно получается. Или от тренировок. От драки. От массажа. Или просто так. Но вот от порно – как-то не очень.

– А мне нет… – грустно отзывается Макс, вертя в руках очередную картофелину. – Не буду я перед тобой извинятся, не за что. Это, вообще, ты должен извиниться.

– Я, что ли, с Леночкой зажигал? И давно ты с ним? – выпалил я ещё со вчера мучающий меня вопрос.

– А тебе-то что? Стас, ты попробуй осознать, это всё, – Макс неопределённо махнул рукой с искромсанной картофелиной, – не твоё. Мир не обязан тебе подчиняться. Если кто-то хочет – пожалуйста. А я – нет. Я тут вообще проездом, в середине декабря меня не будет.

– А дотянешь? До середины декабря? Макс, я если захочу, могу устроить тебе ад. Тебя тут не трогал ведь никто пока. Я имею в виду, по-настоящему. Ты даже не знаешь, – меня самого увлекла эта мысль, – как весело можно проводить время. Твои вещи превратились бы в мусор. Ты ходил бы весь избитый. Если бы что-то происходило, виноват был бы ты. И никто бы тебя не пожалел. Ты не мог бы нормально есть. Спать. Учиться. Ты бы сбежал отсюда через неделю, если бы хватило сил. Или полез бы в петлю. У нас тут был такой один, офигенно борзый, всё ходил и рассказывал, какой у него папа дохуя крутой авторитет… Знаешь, что такое «туалетный утёнок»? Это когда человека связывают и просто ссут на него. Он потом повеситься пытался, – Макс смотрел с ужасом и отвращением, плечо задёргалось, он явно пытался представить себе эту ситуацию, – я не дал. Неинтересно же…

– Ты урод. Ты моральный урод. Ты и все вы тут!

– Ну, так вали отсюда!

– У меня есть причины оставаться здесь, знаешь ли. И можешь меня запугивать сколько угодно – мне пофигу. Я не буду перед тобой унижаться!

– А картошку чистить?

– Ооо, – Макс уронил нож и спрятал лицо в ладонях. Заплачет? Я смотрел на сгорбленные плечи, на длинные узкие ладони, но особенно, почему-то, цепляла взгляд выступающая косточка за ухом. Несколько секунд – и он вновь поднял взгляд. Не плачет. Только взгляд усталый и тени под глазами. – Да не умею я чистить эту блядскую картошку! И вообще! Ты можешь просто заткнуться?

– Не могу. Не будешь извиняться? – последний шанс для него. Мало кто отказывается.

– Не буду! – Макс мрачно отрезает от картофелины почти половину.

– Ну, и правильно, – я даже обрадовался. Нет, ну вы только посмотрите, а! А ведь остальные извинялись. Прав я, не прав – неважно.

Я, кстати, давно понял, что это неважно – кто прав, кто виноват, что справедливо, что правильно, а что – нет. Важен только результат. Итог.

А сейчас мне безумно важно, чтобы Макс продолжил со мной общаться. Да, я мог бы устроить ему все эти радости, о которых говорил. Тут есть такие, кто бы делал это из любви к искусству, а уж если я попрошу… намекну… посоветую… Не сам, конечно, не сам. Я не дурак так подставляться, Макс – из богатой семьи, и, если что, расследовать будут. Но всякие там Евсеевы – да у них и мозгов-то нет! Они бы сделали всё, что угодно, а потом бы, пожалуй, и в колонию загремели. Но я не хочу. В самую первую минуту, когда увидел его там, в туалете – не захотел. И только это имеет значение. Всегда – только я.

– Правильно? – как-то растерянно переспрашивает он.

– Конечно. Я вот никогда ни перед кем не извиняюсь. Если кому-то надо со мной помириться – он мирится. А если нет – то мне он, тем более, нафиг не сдался, – это правда. Не полная, но, всё-таки, правда.

– Да… Ты определись, чего тебе уже надо, а?

Чего мне надо? Это я давно уже знаю. Чтоб всё шло, как я хочу. Чтоб все слушались только меня. Чтоб всё шло, как я запланировал, и чтоб мне было весело.

– Я хочу, чтоб ты с Ленкой не ебался.

– Да не ебался я с ним! – Макс бросил наполовину почищенную картошку обратно – вместе с ножом. – Ты меня за кого держишь, вообще? За Толика Евсеева? Вы тут все, – он встал и заметался по маленькому помещению, – вообще ничего не понимаете! Если я – гомосексуалист, это не значит… В смысле, сами, что ли, лучше? Конечно, большинству из вас реально похрен, лишь бы дырка была! А мне, – он развернулся и уставился в упор, глаза у него стали яркие-яркие – словно до отказа налились цветом – серо-зелёные, – мне не похрен! Мне нравятся парни и всегда нравились, я это признал для себя, и у меня с сексом с четырнадцати лет проблем не было! Вы мне все в этом плане только завидовать можете! Но нет, я же, блядь, пидор! Я же хуже всех! Только мне похрен, чего вы там все скопом думаете, и знаешь, почему? Потому что вы все – стадо баранов, и по жизни будете баранами. А я – нет! У меня интересная жизнь, у меня куча увлечений, друзей, у меня всё в порядке с сексом, у меня денег полно, я красив, и, если дотерплю здесь до середины декабря, уеду учиться в Англию! Вот!!!

Я даже картошку чистить перестал. Интересные разговоры.

– Стадо баранов, говоришь?

– Да, – Макс остановился и смотрел с вызовом, – я от своих слов не отказываюсь.

– И не надо, ты ведь прав. Макс, не мельтеши, сядь спокойно. Люди – бараны, это ты верно сказал. Только им не говори, обидятся.

– А ты что, типа, на правду не обижаешься?

– А ты не понял? Я – не все. Видишь ли, Макс, я не думаю, я знаю: люди – бараны. Они боятся и слушаются. Но не все. И тот, кто не все – того они и слушаются. И ты – не все. Гей ты там или кто ещё – это уже не важно. Я не знаю только, зачем другим об этом знать. Я вообще об этом нихрена не знаю, как там у вас, настоящих геев, всё это, и знать не хочу. Да и, может, ты вообще ничего не это – просто хуйнёй страдаешь и выпендриваешься. Просто есть кое-что, что мне не нравится. Леночка – не нравится. Я тебя с ним поймал – я тебе въебал. Если тебя это не устраивает – можешь валить от меня. Как это будет – ты сегодня немного посмотрел. Как будет дальше – ты, примерно, себе представляешь. За тебя тут с радостью возьмутся, именно потому, что ты – не они, не такой.

– Ты, как будто, не возьмёшься…

– Нет, – я продолжал развивать мысль, подводя Макса к правильному решению, – мог бы, но нет. И не в деньгах дело, зря ты про меня так. Мне нравятся не такие как все, понимаешь?

Макс смотрит, и я вижу, что он доволен. Прячет это, но ему нравится, что я подтвердил его мнение, что он особенный. Я не только бить, я ещё и уговаривать умею. Я всегда знаю, что человеку сказать, чтоб он мне поверил. Так же, как знаю, куда ударить.

– И что? – осторожно спрашивает Макс, присаживаясь обратно на стул и беря в руки ножик.

– Давай общаться, Макс, – я смотрю на него, не отрываясь, ловлю его взгляд, – сам суди, ну с кем тебе тут ещё? Ты прав, тут большинство – мусор, падаль. Если и есть приличные люди, то только рядом со мной. Знаешь, я сначала думал, ты – обычный тупой мажор, я таких тут навидался. Тем более, ты всем ходишь и говоришь: «Я гей». А потом понял – нет, ты не такой, – Макс вглядывается в меня внимательно, настороженно, он ждёт от меня именно этих слов, – хотя, наверное, с самого начала понял. Я, с кем попало, близко не общаюсь, заметил? Так что решай.