Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 48 страниц)

– Ну?

– Вот тебе и ну. Они до сих пор вместе.

– А? – Стас от неожиданности качнулся на парте и чуть не сбросил нас обоих. Я вовремя успел схватить бутылку, а он – меня.

– Простите, Сергей Александрович. В смысле, они это? Но они же воевали вместе! То есть, ладно тот, который Миша, а второй что? Зачем с педиком остался?

– Потому что иногда люди просто не могут бросить друг друга, – я встал с парты и понёс бутылку к своим вещам. – Ты, Стас, молодой ещё совсем и много в жизни не понимаешь.

– Чего тут непонятного. Педики есть педики. А Макс – нормальный, просто хуйнёй страдает, потому что мажор.

– Знаешь, вряд ли у меня получится тебя переубедить. Да и бесполезно. И вообще, я здесь теперь не работаю…

– А кто теперь будет вести труды и ОБЖ?

– Анна Павловна.

– Психичка наша?

– Психолог, Стас. И вообще, теперь будут не труды, а информатика. В следующем полугодии откроют компьютерный класс.

– А станки и всё такое?

Я научил Стаса работать на токарном и фрезеровочном станках. Больше я никого не рискнул к ним подпускать, да большинство и не хотело. А Стасу нравилось. «Хорошо уметь делать вещи», – сказал он мне в девятом классе, выточив дверную ручку. Хорошо помню, как тогда тоскливо стало, – отца, который мог бы чему-то его научить, самым простым вещам, как учил меня мой, – чинить розетки, забивать гвозди, мастерить табуретки, – у парня вообще не было. Наверняка, это был один из тех недоносков, которые не умеют брать ответственность за свои поступки. Что ж тебе с родителями так не повезло, а?

– Их увезут. Всё равно они никому не нужны, – я не смог сдержать злость.

Я потратил здесь пять лет своей жизни и теперь какая-то тварь шантажом заставляет меня уволиться, а другая тварь записывает на свою любовницу мои часы, отлично понимая, что в это время ничего детям даваться не будет. Да какая разница, какая, к чёрту, разница!

Тут был только один парень, который хотел у меня учиться, и его я научил всему, чему смог. Может, я на правах любимого учителя ещё и дам ему поручение?

Мысль была нехорошая, но соблазнительная.

– Скажи, Стас, а как ты к нашему физкультурнику относишься?

– Мразь он, – коротко и убеждённо выплюнул Стас.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что всё про него знаю.

Надо же, он знает. И все знают… Кроме меня, но и я узнал. И теперь ухожу по собственному желанию.

– Ты осторожнее с ним, Стас.

– Да что он мне сделает? – Стас характерным жестом впечатал кулак в ладонь. – Эта тварь до Банни докапывалась, ну, я его поймал, об стенку приложил и предупредил, что, если он в сторону моих друзей дёрнется, то я ему башку проломлю. Он понял.

У меня гора с плеч упала. Я сам не смогу заступиться за Веригина. Это сделает Стас. Павлюк обломается. Может, сказать Стасу, что именно из-за него я увольняюсь? Нет, не стоит провоцировать парнишку. Это может плохо кончиться. В первую очередь – для Стаса. Ему уже почти семнадцать.

Я тут, кстати, не работаю, верно?

– Знаешь, Стас… А у меня тоже есть для тебя подарок…

Я сделал их сам и думал оставить, как сувенир. Универсальные ключи от практически всех помещений.

– О! – Стас с восхищением взял тяжёлую связку.

– Вот этот плоский – от спален. Жёлтый – от учебных кабинетов. Белый – от подсобных помещений. Вот этот опирает столовую, спортзал и медпункт. Этот – подвал и чердак, а вот этот, самый большой, – от гаража, сарая и склада.

– Нифига себе!

– Если что – я их тебе не давал! – он понимающе кивнул и спрятал связку в карман. – И ещё, Стас…

– Ммм?

– Не попадайся, хорошо? И, пожалуйста, не обижай Макса. Ему и так несладко.

Стас кивнул. И улыбнулся. Улыбка, по-прежнему, была кривая, немного неприятная, какая она у него всегда. Но, вроде, всё-таки счастливая. Или мне показалось?

Стас помог мне собрать и унести вещи. Автобус, увозивший большинство преподавателей, увозил и меня – в последний раз. Я, сквозь запотевшее стекло, всё смотрел на Стаса, как он стоял на стоянке в сгущающихся сумерках в странной позе – сцепив кисти на затылке и зажав голову в тисках локтей. Лицо его абсолютно ничего не выражало.

– Ну и мерзкий парень, – бросила учительница русского и литературы Тамара Ильинична. Я промолчал. На душе было паршиво. Я постарался выкинуть из головы высокую фигуру с непроницаемым лицом и стал думать о том, что меня ждёт дома – домашние пельмени с аджикой, вечер в кругу семьи, хороший коньяк.

Вся лестничная площадка была заляпана не пойми чем, и я побрезговал ставить коробку с книгами на пол. Просто постучал носком ботинка по низу двери. Как же здорово, когда тебя ждут дома…

– Заходи, – Миша открыл дверь и взял у меня коробку. – Чёрт, ты что, весь свой кабинет перетащил?

– Так, книжки кое-какие.

– Зачем?

– Не оставлять же там, – я, наконец, разулся и пошёл в ванную. Хотелось смыть с себя весь сегодняшний мерзкий день. Хотелось смыть липкий торжествующий взгляд физкультурника. Полупрезрительный – директора. Но больше всего – странный, тяжелый взгляд Комнина.

– Ты что, потратил весь расчёт на коньяк? – Миша вертел в руках бутылку, удостоверяясь в её подлинности. – Сергей, ты меня, однако, пугаешь.

– Это подарок, – после горячего душа мне действительно стало лучше. Я сел за кухонный стол, где уже стояла большая чашка с исходящими паром, блестящими от масла, посыпанными укропчиком пельменями.

– Неужто у вашего Геннадия Валерьевича совесть проснулась? – Миша открывает бутылку и с наслаждением нюхает.

– Нет, будешь смеяться, ученик.

– Для такой красоты надо взять настоящие бокалы, – он уходит в зал и я слышу, как звякает застеклённый шкаф, где в лучших советских традициях пылятся хрустальные вазочки, бокалы для шампанского и прочая «парадная» посуда. Вернулся он уже с двумя пузатыми, неизвестно откуда взявшимися у нас бокалами, которые мы, по-моему, и не использовали никогда. Что делать, редко кто к нам заходит выпить…

– Так что ты говоришь, ученик, – он ополоснул бокалы и налил в них коньяк, – подожди, не торопись, согрей его рукой, вот так, – он обхватывает бокал снизу, – и понюхай. Это же «Хенесси»! И расскажи, как так вышло, что ученик вашего богонеугодного заведения подарил тебе такой коньяк. Хотя, погоди, дай догадаюсь… Это тот парень, который автомат собирает за сорок секунд?

– Как догадался? – я нюхаю коньяк. Удивительный аромат и не одной сивушной или просто неприятной ноты.

– Просто это единственный ученик, которого ты вообще вспоминал хоть немного в нормальном ключе. Остальные для тебя всегда были стадом кретинов. Ну, давай выпьем! За конец всего плохого и начало всего хорошего!

– И за нас! – это самый главный тост.

– И за нас.

Мы выпили. Я подцепил пельмешку. Заедать не хотелось. Никакого противного привкуса. Никогда такое не пил. Портвейн «Три семёрки» – пил. «Солнцедар» – пил. Спирт медицинский – пил. Одеколон – пил. Дорогой коньяк – не пил.

– Плохой из меня учитель, да? – тихо спросил я.

– Ну, что ты, что ты, – Миша тут же подлил мне ещё, – я уверен, ты отлично справлялся. Я же видел, как ты готовился, читал эти методички. Пытался их заинтересовать своим предметом. Просто… Просто тебе не повезло, понимаешь! И потом… Ну, не всем дано быть великими педагогами.

– Да хоть каким-то! Я к ним вообще пробиться не смог!

Я пошёл в школу не ради денег. Ещё когда я понял, что, вряд ли, у меня будет свой ребёнок, я подумал, что свой мужской долг я должен выполнить. Хоть так. Хотя бы, давая что-то чужим. Миша со мной согласился. Он выбрал другой путь – теперь он врач в наркологическом центре. А у меня… да, была такая вот дурацкая романтическая мечта. Стать любимым педагогом для брошенных своими родителями детей. Глупости, этим детям никто не нужен.

– Только один, – вслух сказал я.

– А? – не понял Миша.

– Для одного я, всё-таки, стал любимым учителем. Причём, для самого трудного подростка. Может, не такая я уж и бездарь, а?

– Ну, что ты, Серёжа, – Миша мягко улыбнулся, – ты самый замечательный. Ты ешь, пока не остыло.

Домашние пельмени не сравнятся с той пресной гадостью, которая продаётся в магазине. Мы лепим их в огромном количестве, забивая ими полморозилки. Мои пельмени легко отличить от Мишиных – они крупнее, туже свёрнуты. Мишины – мельче, и он всегда находит время фигурно их защипать. Лепит он быстрее меня, хотя на левой руке у него всего четыре пальца, да и то, от безымянного – чуть больше половины. Не на войне оставил – в драке. Едим мы вдвоём, всегда из одной миски – а зачем тарелки пачкать, и, во время еды, я всегда ем «его» пельмени, а он – «мои». Так уж повелось.

– Ммм, вкусно… Вот придёт зима, налепим их целую кучу и на балконе будем хранить… Ладно, найду себе нормальную работу в городе, а то два идеалиста в семье в наше время – слишком накладно.

– Ты, главное, не переживай, что так вышло.

За окном раздались звуки сирены и он рефлекторно напрягся, повернулся. Вот ведь чудак, уговаривает меня не переживать, а сам переживает больше всех – за меня, за пациентов, за родителей моих. Особенно за меня. Что я рядом с ним всю жизнь себе ломаю. Чуть что, сразу начинает себя винить. Я ему о шантаже даже и рассказывать не стал.

…

Неделю назад я поймал физкультурника в учительской, когда там никого не было.

– Ты что же творишь, сука! Ты что творишь с детьми, а? – не выдержав, я схватил его за край футболки и придушил, чувствуя, как волной накатывает отвращение. Он сильный мужик, только и я не слабак, да и помоложе буду. В армии служил, грузчиком работал, психов буйных скручивал.

– Эй, да ты остынь, – он говорил испуганно, но водянистые, невыразительные глазки хитро поблёскивали, и я ему не верил.

– Ты должен уволиться! – я его тряс, а он и не сопротивлялся. На полголовы меня ниже, волосы длинные и какие-то редкие, висят вокруг головы, как у старикашки. Совершенно верно сказал Стас – мразь. И как я раньше не замечал! Даже вырваться не пытался, только бормотал: «Пусти, пусти».

И я отпустил. А надо было придушить там же, потому что, когда он отдышался, он выплюнул мне в лицо:

– А сам-то что творишь, а? Педагог от слова «педо», а?

– Ты что несёшь! – по спине скользнул мерзкий, холодный страх. Не может он знать. Не может.

Он знал. Откуда? Я так и не понял. Что-то он, возможно, подслушал, когда я звонил домой пару раз. Может, он следил за мной – от такой твари всего можно ожидать.

– Ты уж мне поверь, Сергей Александрович, ты ничего доказать не сможешь. А за меня есть кому заступиться. Про пацана новенького, голубка сизокрылого, слыхал? Кто, думаешь, напел его папаше про наше чудное место? Толян Веригин – правильный мужик, не забывает старых друзей. И мальчик у него ничего такой…

– Да ты, тварь…

– А ты что за тварь, а? Тоже же вижу, как ты ученичков обхаживаешь. Все эти твои затеи, походы, ориентирования на местности. Разнообразия хочется? Дома-то, наверное, прискучила одна и та же за…

И тут я ему врезал. От всей души. Отлично понимая, что этим всё и закончится.

– Сам уходи с работы. Я-то директору не чужой, знаешь, небось? А ты тут давно всем поперёк горла, гордый такой, уроки свои никогда не пропускаешь, как будто нужны они тут кому…

– Я свой предмет люблю.

– Да кто же тебе поверит, а? Всем понятно станет, что ты в нашем интернате забыл. Такие, как ты, только об одном и думают. А туда же – ветеран войны, защитник Отечества…

Он много чего говорил. И всё, что он говорил, было правдой. Его слово – настоящего педагога с высшим образованием, женатого человека – против моего, странного одинокого мужика с автослесарным техникумом. Из детей никто ничего не скажет. Они тут такие.

Может, я бы и поборолся, но Миша… Его убьет скандал.

И я написал заявление по собственному желанию. Ненавидя сам себя.

…

У Миши лицо молодое, ему больше двадцати пяти никто не даёт, а волосы совсем седые. Его любят на работе, он понимает своих пациентов. Там работает много бывших наркозависимых и они поддерживают друг друга. Но, всё-таки, главная поддержка – это семья. Как хорошо, что у нас она есть. Мы – семья друг для друга. Такая тварь, как Павлюк, этого никогда не поймёт. У него есть женщина, которую он практически не видит, и которая то ли не догадывается, то ли покрывает своего супруга. Для него есть только способы удовлетворения своих извращённых потребностей, пользуясь чужой беззащитностью, страхом, покровительством начальства. И он равняет меня по себе. Он никогда не поймёт и никто, наверное, не поймёт.

С Мишей мы вместе воевали. Он спас мне, совершенно чужому человеку, жизнь. Я хорошо помню тот день, страшную жару, редкую стрельбу в отдалении. У нас было очень мало воды, тратить её на промывку раны не хотелось, и он просто вылизал её языком. Даже не спросил, болен я чем-нибудь или нет. Перебинтовал и завязал коротенькие хвостики испачканного бинта бантиком. И улыбался, говорил, что прорвёмся, что нормально всё будет. Ему было восемнадцать, мне девятнадцать, и в таком возрасте странно думать о смерти. Но я думал. Он – нет. Весь день мы сидели под скальным выступом, прижавшись друг к другу, я впадал в забытье, а он сидел рядом со мной, придерживая, чтобы я не вывалился под палящее солнце, поил из фляжки. К ночи мне полегчало и мы смогли вернуться в часть. Сам бы я не дошёл. Подстрелили бы или свалился в какой-нибудь овраг.

Мы прошли с ним вместе тот страшный момент, когда он падал в темноту, а я держал его за руку. Он вырывался, кричал, что ему ничего не надо от этой жизни, что он конченый человек, урод, не заслуживающий ни жалости, ни уважения. А я держал. И тянул к себе – сам не понимая, почему. Только ли из благодарности?

Мы прошли тот странный, призрачный, дымчатый период, когда мы привыкали – он к новой реальности, я – к нему. Когда мы поняли, что слишком близки, что этого уже не изменишь, не переломишь, что теперь – только так…

Мы прошли период страсти, дикой, всепобеждающей, когда для меня существовал только он, когда я был для него всем. Когда мне было плевать на окружающих, я согласен был признаться всему миру в своих чувствах, когда не мог прожить без него ни дня, ни ночи, когда ревновал его к каждому столбу…

А что сейчас? Со стороны посмотреть – два взрослых мужика, один контуженный, один завязавший наркоман, всё никак не могут начать жить нормальной жизнью, завести семью… Мои родители не знают, да и не поймут они. До сих пор всё пытаются меня с какими-нибудь хорошими девушками знакомить. Особенно мама, всё внуков ей хочется. Ох, мама, хороша Настя и Юля тоже, глаз не отвести, да вот только… Говорят, что есть те, кто любит один раз и навсегда, и, видимо, я один из таких.

Мишины родители с ним общаться не хотят. Вот ведь люди – то всё учили его терпимости, добру и справедливости, всяким таким интеллигентским ценностям, а как от них самих это потребовалось, так и не сдюжили. А Мишу крепко научили, он всегда такой. И я от него нахватался, видимо. Может, годам к сорока вообще интеллигентом заделаюсь.

По телевизору показывают какие-то наши новейшие космические достижения. Ну, кого они хотят обмануть! В стране чёрт знает, что творится, а показывают, что мы ещё крутые, что ещё огого сколько можем.

– Давай не будем сегодня выпивать весь коньяк, – я уношу опустевшую на треть бутылку в холодильник, – а то пожалеем потом.

– Да, – соглашается он со мной, выключая телевизор, где, почему-то, после новостей о космосе стали показывать какого-то позолоченного священника.

Миша в Бога верит, но в церковь никогда не ходит. «Я христианин, а не православный», – обычно говорит он мне. Я же… Не знаю, не верю, наверное. А даже если бы и верил, мне бы пришлось смириться с адом. А какой он будет, ад? Котлы, черти? Нет, я думаю, после смерти я открою глаза и окажусь в узком ущелье под ослепительно голубым небом, под палящим солнцем, нахлынут запахи гари, крови, грязи, я снова окажусь там раненным, без возможности попросить подмоги, окажусь там один. Не хочу в это верить.

Но сейчас, Господи, если ты есть, я к тебе обращаюсь. Не за себя прошу, я знаю, тебе противны такие как я и мой любимый человек. Я за детей прошу, которые там остались. За них некому заступиться, а я сбежал, как трус. Да, испугался. За своё подобие покоя. За Мишину психику. Ведь, скорее всего, эта мразь не врала. Ему, и впрямь, покровительствует директор. И, возможно, он не врал насчёт знакомства с более влиятельными людьми. Сам-то я бы всё пережил, а Миша – нет. Ему и так в жизни досталось. Поэтому, прошу тебя, Господи, если ты и вправду есть – позаботься о детях. Или педофилы тебе нравятся больше, чем гомосексуалисты?!

– Пошли спать, – Миша приобнял меня и положил голову на плечо, – книжки твои утром разберём, я завтра в ночь дежурю. Ты плохо выглядишь, такой нервный в последнее время… Отдохни недельку, а потом можешь на новую работу устраиваться.

– Ты меня разбалуешь, – обнимаю его за талию и он прижимается плотней.

– А кто же тебя ещё побалует…

Никто нас не поймёт. Ни мои родители. Ни коллеги. Ни эта похотливая тварь – Павлюк. Я думаю о том мальчике, Максе Веригине. Пусть у него будет всё в порядке. Пусть он будет счастлив. Одним из условий молчания физкультурника было то, что я не подойду к нему.

«Мне скажут, последят», – и куча склизких намёков, что, мол, не тебе рыбка предназначается. «Уж я его папаше обещал, что у него тут пидорство его как бабка отшепчет, и не подведу», – и улыбается так поганенько. Но, думаю, не на того нарвался. Макс – не мальчик из неблагополучной семьи, вряд ли его так просто запугаешь. И Стас. Вот уж кого не запугаешь совершенно. Может и обойдётся.

Какой же я трус! Но, ради Миши… Пусть он улыбается, я столько времени и сил положил, чтобы увидеть его улыбку. Первый раз, после смерти Васи, он улыбнулся только через полтора года. Был холодный май, шёл дождь, и мы жили в заброшенной деревне в трёхстах километрах от города. Он целый день провёл под дождём, пока я ездил за продуктами, и конечно, простыл. Он тогда вообще мгновенно заболевал, организм не сопротивлялся никаким инфекциям, и я с ужасом думал о СПИДе. Я растёр его, закутал в старое ватное одеяло и орал на него, что он чёртов эгоист и убивает не только себя, но и меня. «Тебе всё равно, что с твоей жизнью будет? А вот мне не всё равно, идиот!» – и я закатил ему пощёчину. А потом сел рядом и чуть не заплакал от бессилия. Он вытащил меня раненого, а я не знал, что с ним делать. Не знал, куда идти. Поднял голову – а он смотрит на меня. И улыбается – слабо, грустно – но улыбается. Именно тогда я понял, что на правильном пути. И что дотащу его, и пусть весь мир треснет и провалится. Я живу ради этой улыбки.

Господи, помоги другим, а нас просто не трогай.

– Пошли спать, – согласился я, – и не волнуйся за меня, всё со мной в порядке.

Засыпая, уткнувшись Мише в теплое плечо, я снова вспомнил Стаса, как он стоял, глядя вслед отъезжающему автобусу. Надеюсь, у него, вопреки всему, сложится жизнь, он найдёт себе любящую девушку и у него будет семья… Мысль о том, что с его характером и наклонностями он, в первые же годы своей самостоятельной жизни, погибнет в какой-нибудь бандитской разборке, я отверг. Пускай у него всё будет хорошо. Как угодно, но хорошо. Кроме как пожелать этого, я для него сделать больше ничего не могу. А ведь я его единственный любимый учитель.

====== 6. Поднять себя за волосы ======

У меня бывает, что я просыпаюсь с какой-нибудь совершенно определённой мыслью. Сегодня я проснулся с прекрасным настроением и с совершенно отчётливой мыслью: «Макс не гей».

С чего я так решил? Не знаю. Ещё вчера я был свято уверен в противоположном. Когда увидел, как он целуется с этим Спиритом, у меня в желудке как будто змея зашевелилась. Я был уверен в этом на протяжении всего того времени, что он здесь живёт. Ни разу не подвергал эту мысль сомнению. А теперь, почему-то, проснулся с твёрдой уверенностью: он притворяется. Это всё выпендрёж и понты тупые. Пидор в жизни не побежал бы со мной по лесу. Пидор обязательно разнылся бы, когда я ему там, на козырьке, заехал в живот. Да настоящий пидор давно бы тут повесился! Что я, пидорасов не видел? Наш Леночка, например. Он, конечно, не вешается, но его ведь и человеком настоящим считать нельзя вообще. Такого отвращения, как к Леночке, я даже к плесени не питаю. Жалкое зрелище. Говорят, он потрясно сосёт, но, чтоб я сдох, если проверю. Вовчик, вон, проверял и получил у меня по роже, хорошо так получил, светил потом фонарём две недели. Леночка настолько мерзкий, что я его даже руками трогать не хочу – если и вижу, то пинаю. Даже деньги у него не забираю, до того противно брать деньги, заработанные отсосами. Макс – не такой. Макс –сильный. Просто выпендривается. Ну, вон Игорь тоже иногда выпендривается, но он не гей, сто процентов. Иначе хрен бы я с ним в одной комнате спал.

– Знаешь, – я посмотрел на Игоря, который в этот момент сидел полуголый на кровати и натягивал носки, – а Макс не п… не гей.

– А? – Игорь поднял взгляд от носков и тут же отвёл его в сторону. Не понимаю, тысячу лет уже в интернате живёт, а всё стесняется раздеваться и одеваться при других. Даже при мне, хотя чего я там такого не видел. Игорь худой, мышцы у него совершенно в зачаточном состоянии, с нами тренироваться он не ходит и на физкультуре ему троек не ставят только потому, что у него по всем остальным предметам пятёрки и четвёрки. А, ну и потому, что наша мразь-физкультурник в жизни не рискнёт кому-то из моих оценки занижать.

– Бэ. Он точно не гей.

– Стас, не ты ли ещё пару дней назад мне жаловался, что он пидор и ведёт себя, как, цитирую: «Самый настоящий самодовольный пидор-мажор»?

– Ну, он меня тогда достал просто.

– Вообще-то, тогда это ты его достал.

Что да, то да. Макс в очередной раз пожаловался, что в столовой дают какой-то яд, на что я ему заметил, что он похудеет, а ведь именно об этом все гомики мечтают. Похудеть и волосы покрасить. Тут я вспомнил, какие волосы были у Макса по приезду, и посоветовал попросить в медпункте зелёнки – и вообще глаз можно будет не отвести. Макс взбеленился, ответил мне, что со своей внешностью он как-нибудь разберётся сам, без советов человека, которого сразу после рождения надо было посадить в тёмный подвал и никому не показывать до самой смерти. И вообще, я ему просто завидую. И ушёл. Я от этого «завидую» впал в состояние ахуя и даже его не стукнул. Завидую! Да я его с одного удара вынесу! Ну, а что у меня рожа кривая немного – так мне в кино не сниматься.

– И всё равно, – я упрямо посмотрел на Игоря, который торопливо застёгивал синюю рубашку, – мне кажется, что нихрена он не гей.

Игорь ответил мне странным взглядом.

– Ну, ты знаешь, мы с ним этот вопрос как-то особо не обсуждали.

– А о чём вы, вообще, говорили?

– О разном. О книгах, о музыке. Он рассказывал о том, что видел за границей… Да и вообще, он интересный парень, чисто по-человечески.

О, книги, музыка… Всякая фигня, в которой я нихрена не шарю.

– А про… мальчиков? Ну, он рассказывал, как он там… – я начал разминаться. За окном медленно светало. Игорь, чтоб не смотреть на меня, подошёл к окну и уставился туда так, словно ожидал инопланетян увидеть над лесом.

– Нет! Я не спрашивал, а он не начинал. В отличие от некоторых, у него есть чувство такта.

О, ещё один загон Игоря. Какой-то там такт, которого у меня, типа, нет. Ну и хорошо. Был бы он у меня, я бы людей так нервировать не мог.

Я потягиваюсь, касаюсь ладонями пола. Блин, самая большая кровать в интернате – и та мне коротка! Тело за ночь затекает. Надо, нахрен, спинку отломать и подставлять тумбочку, будет кровать с продолжением.

– Вот видишь! Был бы он гей, он бы обязательно к тебе начал приставать и говорил бы про это. Пацаны про девок говорят, а геи – про пацанов.

– Ты много про девок говоришь, как будто, – бормочет Игорь, прижимаясь лицом к стеклу. Поглядывю на него – а он даже глаза закрыл.

– А чего про них говорить, – я начал отжиматься, – дуры они. Ну, кроме Банни.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

– Стас, одевайся и пойдём на завтрак, – Игорь всё никак не хочет поворачиваться. Прямо смешно. Тихо встаю и подхожу к нему. У него глаза закрыты, иначе он увидел бы моё отражение в стекле. Резко наваливаюсь и тыкаю ему пальцами под рёбра.

– Ахаха! – зловеще выдыхаю ему в самое ухо и он дёргается, как будто его током стукнуло.

– Стттас, какого хрена! Я заикой стану!

– Да не ной!

– А ты прекрати на меня наваливаться, а то я сейчас стекло выдавлю. И оденься, наконец! И пошли уже завтракать!

Моё хорошее настроение не испортила ни манная каша – к счастью, практически несладкая, ни Таримов, пришедший с Люськой и заявивший на всю столовку, что ему, например, всякие педики не нужны, потому что ему даёт самая классная девочка в интернате.

– Ты это про кого? – я демонстративно не смотрел на Люську. После того, как у меня с ней вообще ничего не получилось и пришлось ей подробно объяснить, что с ней будет, если она начнёт язык распускать, я испытываю к ней такое же отвращение, как и к Леночке. Хорошо хоть, он в столовую не ходит вместе со всеми.

Таримов только хмыкнул и у всех на глазах начал лапать Люську за её кривые сиськи.

– Тфу ты, а я уже думал, что мне Банни изменяет, – я отвернулся от этих двух уродцев, – катитесь отсюда, цирк с мартышками, вы мне аппетит портите.

Когда у меня хорошее настроение, я почти не матерюсь. Вообще когда-нибудь брошу это дело. Как и курение.

Макс, невыспавшийся, рисует в каше какие-то узоры. Внимательно разглядываю его. Ну, какой он педик? Высокий, чуть пониже меня, крепкий, подвижный, никаких там пухлых губ и длинных ресничек, как, например, у Игоря. Точно, я решил – он не педик. Я спокойно могу с ним общаться и разглядывать, сколько влезет. А то педика разглядывать как-то стрёмно. А что уж там другие подумают и он сам – а когда меня это еб… когда меня это касалось?

Впрочем, после завтрака у меня настроение резко испортилось – я вспомнил, что сегодня увольняется Сергей Александрович Лещов, наш преподаватель трудов и ОБЖ. Единственный нормальный мужик в нашем заведении. Бывший военный. Я его очень уважаю. Потому что он реально много знает и умеет, а не то, что другие преподаватели, которые несут на уроках всякую ерунду бесполезную и сами не знают, зачем.

Никогда не думал всякой фигни, типа: «Вот если бы он был моим отцом…» Моим отцом был насильник. И поэтому я такой. Будь моим отцом хороший человек, будь я Стасом Сергеевичем, а не Евгеньевичем, Лещовым, а не Комнином (именно так, а не Комнином через О!), это был бы уже не я. Я бы не был таким высоким (зато помещался бы на кровати), у меня были бы нормальные серые или карие глаза, а не белые, и я не был бы моральным уродом. Я не получал бы удовольствия, избивая людей, прикапываясь к их недостаткам, не получал бы кайфа, глядя на чужую панику и растерянность, и для меня не было бы самой большей радостью смотреть, как люди слушаются меня – кто по глупости, кто из страха, кто, как, например, Банни… да, из восхищения. Я бы радовался чему-нибудь другому. Может быть, я бы сладкое любил. И книжки читать. И животных. И всякую такую фигню. Но я есть, кто есть, мой отец был уродом и насильником, и мне этого вполне хватает для жизни.

Чтобы как-то отвлечься, я решил помириться с Танкистом, парнем на год младше, которому довольно сильно приложил во время последней драки. Блин, не помню, почему он у нас Танкист. Как-то так повелось. Как там вчера этот Спирит назвал Макса? Форслайн? Ну и словечко, ёпт. Вот у нас в интернате нормальные клички – Серый, Кирза, Танкист, Палка, Пыря, Рюмка, Рэй, Сатана, Банни, Леночка… Хотя последнее – не кличка. Это имя. Его даже тетради заставляют так подписывать, сам однажды проверял. Так и написано – Лена Озеров. Я даже рвать её не стал, так забавно показалось.

С Танкистом я помирился довольно быстро. Он и сам уже отошёл, понимал, что я его не со зла стукнул. Стребовал с меня пачку сигарет и триста рублей, ну, а мне что, я не жадный. Я ему ещё пакет «кириешек» со вкусом сыра презентовал, которые вчера у Макса отобрал. Он пообещал в следующий раз на тренировке к нам присоединиться, тем более, такое пропустил! Уже вся школа обсуждала найденные в спортзале тела. Жаль, я сам не сбегал посмотреть, как их вытаскивать будут. Так и не развязались, вот дебилы! Меня так два раза завязывали и оба раза я прекрасно выбирался. Первый раз вертелся почти полночи, а второй раз просто дождался, когда все уйдут, высвободил одну руку, которую специально напрягал, кстати, спасибо Сергею Александровичу, он рассказал, что надо делать, когда связывают, достал из ботинка маленький, не длиннее мизинца, складной ножик-брелок – подарок Банни, и порезал к хуям собачим всю волейбольную сетку. Тогда больше досталось тем, кто меня связывал. Мне тогда тринадцать лет было. После этого случая я не попадался ни разу. А сетку волейбольную купили новую только через полгода.

Сегодня и физ-ра была. К физ-ре я отношусь по-разному. С одной стороны, куча народу, все в физкультурной форме – штаны и майки, все в движении, совершенно легальный шанс запустить в кого-нибудь мячом так, чтоб тот свалился… С другой стороны – наш физкультурник Григорий Николаевич. Вот уж мразь из мразей! Выродок. Все знают, что он любит зажимать учениц помладше, да и мальчиков тоже. Нет, ко мне он не сунулся ни разу. А то живым бы я его не оставил. Но, в самом начале, он домогался до Банни. До неё вначале многие домогались, только я это дело быстро пресёк. Физруку я дал по морде и объяснил, что проломлю гантелей череп. Я не шутил. Я бы, и вправду, с удовольствием это сделал. Он поверил.

Хватит с него Леночки.

На физ-ре я смотрел на Макса. Чёрт, и как я раньше не замечал! Как он легко бежит, как ловко двигается. Он был в чёрных спортивных штанах и простой белой борцовке, без всякого выпендрёжа. Не очень накачанные, но, без сомнения, сильные руки. Отжимается он, во всяком случае, не хуже меня или Вовчика. Подтягивается тоже. Интересно, а «солнышко» он сделать может?

Но по-настоящему я офигел, когда пришла очередь прыгать через козла. После традиционных шуточек о том, через кого мы будем прыгать, причём я громко, не стесняясь заявил: «Вы, Григорий Николаевич, не боитесь? Вон, Пыряев на вас свалится, он же Вас переломит!» – Пыряев или, попросту, Пыря показал мне кулак. Он очень толстый, всё время что-то жрёт, отнимает в столовке хлеб и всякие ватрушки у малолеток и, говорят, бегает на кухню доедать объедки. И при этом всем ещё доказывает, что он, мол, не толстый, и всё рассказывает про своего не то дедушку, не то дядю, который до восемнадцати тоже был «пухленьким», а потом взял и превратился в Шварценеггера. Физрук скривил рожу, пригладил свои сальные волосики и ничего не ответил. Даже отжаться пятьдесят раз не заставил.