Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 48 страниц)

«Беспредел», – сказал я Дёме. Это не я придумал, это ещё до меня тут было. Одно дело – чмырики убогие вроде Леночки или Червяка, которые сами на это идут. Другое дело – те, которые борзеют настолько, что последний страх теряют. Таких мы «опускаем». Потому что есть обычные дела, а есть то, что не прощается. Крысятничество, например. Или стукачество.

Я лично всегда думал, что лучше избить как следует. Почки там отбить, пальцы повыворачивать, да мало ли. Таримов, придурок, прав. На меня бы это не подействовало. Да чего там… Многим бы и того хватило, что со мной случилось тут в самом начале, чтобы полными чмырдяями стать. А мне вот реально было похуй, только зло брало, что эти пидоры меня поймали. Кто после этого что-то вякал – у меня пиздюлей ловил по полной, так что все быстро всё поняли, особенно когда эти четверо исчезли. Принцип есть принцип.

А сейчас… После того, что у нас было с Максом… Мне даже странно, что для других это унизительно. То, что мы с ним делали, – я никогда ничего такого не чувствовал. Я не становился от этого «девкой» и Макс – тоже. Мне нравилось то, что я делал, и то, что чувствовал. Может, дело в том, что у меня это было по любви, может, я сам по себе такой.

– Добрый вечер всем собравшимся, – я открыл дверь в туалет.

– Чё, бля, за нах?! – Азаев развернулся ко мне, потом обратно к Таримову. Кажется, до него начало доходить, что он впух по-чёрному. – С хера ли тебе здесь надо?

– Поговорить. Рэй, дверь запри.

В небольшом пространстве между кабинками и раковинами стало тесно, скоро и дышать будет нечем.

– Слышь, а чё мне с тобой говорить? Ты, Комнин, себя сильно крутым считаешь, – Азаев щурился, глядя мне в лицо, я никак не мог поймать его взгляд. Раньше мы были одного роста, но сейчас я его выше. – Только знаешь, где крутость эта твоя? До дверей этого сортира. А в этой жизни ты никто. У тебя же ничего нет!

Я почувствовал, что злюсь. Прямо сатанею. Потому что думал о себе буквально то же самое. Потому что в каком-то блядском смысле это было правдой.

– Ты нафиг никому не нужен! Тебя, если что, и искать-то никто не будет. Тоже мне, царь и бог школьных коридоров! У тебя мозгов просто нет этого понять. Пока.

– Слушай, а что это ты вдруг охуел? – возмутился за моей спиной Вовчик. – Сам-то, блядь, тут кто? Ты вообще «понаехавший»!

– Только и смотришь, как бы зацепить себе кого-нибудь покруче! Даже с пидором богатым задружился. И не в падлу тебе, – он опять оглянулся на Таримова, – с этим связываться? Давай перетрём между собой, может, договоримся.

– Мы с тобой уже обо всём переговорили раз сто, наверное, – Таримов смотрел на меня через плечо Азаева. – Где, говоришь, моё место? Кто я и кто ты?

Я попытался понять, что он имел в виду, но, похоже, речь шла о каких-то их внутренних разборках.

– Чё ему надо от нас? – поинтересовался Вовчик, стоя рядом. На нём была серая футболка с рисунком – скелет на мотоцикле, и на воротнике я увидел след от перламутрово-коричневой помады.

– А спроси у него, – я с трудом отвёл взгляд от этого пятна. – Может, расскажет.

– А ты, Долгин, шёл бы нахуй, целее бы был! А то ведь в Москве и твоего брата поймать можно…

– Ты щас к чему это, а? – Вовчик протиснулся вперёд. – Ты насчёт моего брата не разевай хлебальник!

Я вспомнил Вовчикова брата, которого видел на каникулах, – тощего, рыжего, очкастого.

– А чё думаешь? Как нехуй делать – поймать!

– Да ты крут, – негромко сказал Таримов, – всем угрожать. А справишься? Со всеми нами? –

он кивнул на своих приятелей.

Что же они не поделили, что такого Азаев о себе возомнил, что он сказал такого, что даже свои озверели?

– Свали, Комнин, – продолжил Азаев, пытаясь одновременно смотреть и на меня, и на Таримова, – в жизни не кулаки, а кое-что другое решает. А ты – никто и ничто. Я захочу – тебя вообще не найдут.

«Нарожают вот таких, а потом они нормальным людям жить мешают!»

«Господи, как же я жалею, что аборт не сделала...»

«Отец, небось, уголовник или алкаш какой был… Я б таких с нормальными детьми не пускала!»

«Какой смысл тебя учить, всё равно закончишь в тюрьме или на помойке!»

– О чём это он? – поинтересовался Рэй, державший дверь.

– Он, видишь ли, решил выместить на мне все свои неудачи в общественной и личной жизни, – привкус металла и чего-то кислого во рту был просто невыносим, и всё становилось бесцветным, дышалось через раз. Я сплюнул на пол. – И позвать своих родственников, чтоб они от меня живого места не оставили. Заступиться-то за меня некому.

– Я его убью, нахер, прямо щас! – голос у Вовчика стал хриплым и он сжал кулаки.

– Да нихуя мне никто не сделает! Вы – малышня тупая ещё, не понимаете, что ли?

– А ты тоже не понимаешь? Ты ведь не один такой – с бабками и роднёй? – вклинился один из приятелей Таримова, Асланбек. – Ты думай, кому и что обещаешь.

– Вот чисто ему, – Азаев махнул на меня рукой, – я обещаю, что жить он будет недолго. Потому как заебал он всех. Мне все спасибо только скажут, включая его мать.

«Да ради бога, шляйся, где хочешь! Прибьёт тебя кто – я и плакать не буду, только спасибо этому человеку скажу!»

– Неет, – теперь от злости у меня аж зубы застучали, а руки сами сжались в кулаки без малейшей возможности разжать пальцы. – Я тебя, суку, пидора гнойного, ещё не ебал… Но это поправимо…

Удара он ждал и попытался блокировать, но не вышло – его смело и он врезался поясницей в подоконник. Следующим ударом я отправил его на пол и двинул несколько раз в солнечное сплетение и по морде, разбивая нос и губы так, чтобы кровь потекла – вперемешку со слюнями и соплями, упал сверху, фиксируя его, – коленями корпус, рукой – глотку.

– Ссууука… Питоргххх… Убьюхх… – он пытался вырваться.

Сильный, зараза! Кровь текла на кафель и, придушив его так, что он вообще говорить не мог, я почему-то смотрел не ему в лицо, а рядом, на пол, на грязные следы от подошв на желтоватом кафеле. Кровь и слюни размывали рельеф подошв. Кровь и грязь.

– Хотел бы убить – убил, – я даже не понял, вслух я это сказал или подумал, придавливая ему руки коленями и зажимая ладонью разбитый нос. Кровь и сопли, скользко и липко. – Давай сюда!

Он увидел эту дрянь и забился сильней, как на последнем издыхании, выворачиваясь из-под меня и завывая, как зверь. Он знал, зачем у нас для такого дела обрезанное горлышко от пластиковой бутылки.

– Бля, Вовчик, ноги, ноги ему держи! Ах ты, козёл безрогий! – он попытался меня укусить, за что получил ещё несколько ударов.

Зубы он разжимать не хотел. Хоть и знал, что выбить могут, и выбивали уже. Нос зажимать бесполезно, только самые тупые рот открывают, дышать и через зубы можно, хуёво, но можно. Я просто двинул ему несколько раз – так, чтобы он поплыл, но не отключился (от тела в отключке какой кайф?), и когда глаза у него разбежались, разжал зубы и впихнул горлышко от бутылки, чтобы рот закрыть не мог.

Он, вроде, очухался. И завыл, пытаясь выплюнуть эту самодельную воронку. Да, он понимал, для чего она, он и сам так делал и знал, что сейчас будет. Лицо у него перекосило, к соплям и слюням слёзы добавились… Я еле удержался, чтобы не сорваться и не начать его тупо бить – ногами, руками, пока он не скорчится, пока вся эта дрянь не перестанет из него течь. Но я здесь не за этим.

Я не смотрел в его лицо – мерзкое, перекошенное, утратившее всю борзоту. Я всё смотрел, как кровь размазывается по кафелю.

– Держите… – мне уже говорить было трудно, в рот словно ржавчина набилась. – Держите его! Кто там с камерой…

А он услышал про камеру и так рванулся, что чуть меня – меня! – не скинул. Я снова перехватил его, надавил коленом между рёбер, ещё чуть-чуть – и в крошку. Какой же я, бля, сильный…

Но даже я не справлюсь с толпой. С несколькими взрослыми. Да если у кого ещё железо будет… Я и с толпой сверстников не справлюсь – с двумя, с тремя, ну, с пятью…

Вот только никто этими двумя-тремя быть не хочет.

– Чтоб моё лицо не попало…

Я смотрел на кровь, расстёгивая ширинку, – как она размазывается по полу. Яркая. Красная. Как всегда, когда по лицу бьёшь. «Люди снаружи такие разные, а кровь у всех одинаковая и пахнет одинаково», – думал я, приспуская трусы. Было неудобно – ноги широко расставлены, одним коленом на полу, другим на груди, я не услышал, но почувствовал, как где-то треснул шов. Похуй.

Теперь его держали за руки и за ноги, Вовчик был справа – я слышал, как он дышит, как после бега, и чувствовал запах – одеколона, жвачки, табака, ещё чего-то. Вовчик будет следующим.

Я надавил на обрезанное горлышко, пропихивая его глубже в рот. Хотелось вбить его в глотку, чтоб навсегда, чтоб так и ходил… но оно слишком мягкое и я видел, как оно плющится, когда Азаев грыз пластик, слышал эти звуки… А потом уже не думал ни о чём, глядя на размазанную кровь, подсыхающую и трескающуюся по краям, чувствовал, как он дёргается подо мной, как подвывает от жалости к себе и необратимости происходящего… И этого мне хватило.

Белёсая муть брызнула на прозрачный пластик и медленно потекла вниз по стенке, о которую расплющились язык и губы, медленно и неотвратимо, и держать надо было сильней и сильней. И вот она уже дошла до края горлышка, на секунду расплылась вширь, набухла и сорвалась.

Вниз.

Я выдохнул.

– Стас, держи-держи, дай я… – зашептал мне Вовчик в самое ухо, – ща он у меня, пидор, получит… Бля…

Он дёргал молнию, пытаясь пристроиться поудобней, одновременно удерживая воронку и стараясь не попасть коленом в высветленной джинсе в кровь, – и всё-таки попал, выматерился, двинув Азаеву в солнечное сплетение. Я стоял и смотрел на него, но больше – на кровь, размазавшуюся ещё сильнее. Дышать становилось всё тяжелее, окна запотели. Я краем глаза видел Дёмина – он стоял какой-то весь серый, но смотрел, не отрываясь, как резко, со свистом, спустил Вовчик, как, передав камеру Асланбеку, его заменил Таримов, – он провозился долго и со злости пнул своего бывшего приятеля в бок. Запах был таким густым, что я чувствовал его на языке, – не слишком чистый, замытый с хлоркой сортир, пот, табак, сперма и кровь… Кровь над всем этим.

– Вставай! Вставай, педрила! – я пнул лежащее тело. Азаев перекатился на бок, выплюнул воронку, попытался опереться на руку, но не смог. Упал рожей в грязь. И его вырвало. Дёма, стоявший у двери рядом с Рэем, как-то странно булькнул.

– Откройте окно, ну и вонь…

Из окна потянуло холодом и гарью – малолетки из шестого сегодня днём подпалили какую-то старую покрышку.

– Вставай, блядь, ну!

С третьего раза ему удалось сначала встать на колени, потом на ноги. Азаев трясся, мерзко всхлипывал, смотрел в пол. Кажется, вот-вот заревёт. И тогда ему пиздец. Изуродую, нахуй! Ненавижу, когда плачут. Особенно пацаны. Он хрипел, шмыгал, трясся – но не ревел.

– Чё застыл? Забыл, что дальше? Снимай давай! Давай-давай или жалко? Так ты её и так всю изговнял.

Продолжая трястись, он начал снимать свою футболку. Пижонскую, с молнией под горлом... Кто-то выпнул из угла металлическое ведро.

– Быстрей, че как неживой?!

Я не смотрел, как он наливает воду в ведро, просто слышал, как грохочет струя о жестяные стенки. Я не смотрел, как расплывается в воде уже загустевшая кровь. Я смотрел в открытую форточку, на кусок тёмного неба, пахнущего холодом и гарью. Таримов вертел камерой, пытаясь заснять во всех подробностях, как его бывший друг отмывает собственной футболкой пол от крови и блевотины. Своей крови и блевотины. Мне хотелось поскорее переодеться, мне не нравилось, что на одежде чужой запах, казалось, кожа чесалась не хуже, чем от той дряни, которой обрабатывают рубашки в прачечной. Я потрогал карман, где лежал кулон Макса. Хорошо, что он такого не видит, – Макс.

Конечно, футболкой из синтетики много не намоешь, Азаев только размазывал да разливал воду, все вжимались в стену, чтобы не замочить ноги в этой гадости.

– Ты понял? Только рыпнись теперь… – Таримов что-то ещё втирал Азаеву, а тот стоял, весь перемазанный в крови и соплях. Опущенный. Чмо. Не человек.

– Ну что, всё? Тогда мы валим, сам с ним тут возись дальше. Я ушёл.

В своей комнате я открыл окно и, высунувшись до пояса, смотрел на небо. Обычно после таких дел я чувствовал себя, наверное, счастливым и прямо-таки умиротворённым. Обычно я потом расслабленно курил, вспоминая произошедшее и так и сяк, закрывая глаза, чтобы, как кино, пересмотреть. А сейчас я, перевалившись через подоконник, держа в руках мерзко тёплую, по сравнению с ледяным февральским воздухом, банку «джин-тоника», имеющего, по авторитетному мнению Макса, с настоящим джин-тоником столько же общего, сколько «ты, Стас, с классическим балетом», сварганенного из чуть ли не технического спирта и химических отходов и, выворачивая голову, смотрел туда, где светлая муть по краю неба обозначала Москву. Москва… Почему-то сейчас мне вообще не думалось о том, что произошло несколько минут назад в туалете. Это было то, что нужно сделать… И давно уже нужно было сделать. Если я чего не люблю сильней наркоты и трусов, так это мудаков выпендрёжных, которые сами нихуя делать не хотят, зато все им должны за так.

А уж начинать: «Да я, да мои предки, да у меня старший брат!» – это вообще самое позорное дело, вот чмошнее некуда. Помню, я, Вадя и ещё парочка наших друганов сцепились с компанией чувака постарше. Мы тогда только-только забили стрелку за трансформаторной будкой, только Вадя вышел вперёд, чтобы предъявить ему за петушка и лоха, как тут из кустов вылетела старшая сестра (сейчас-то я понимаю, что ей лет пятнадцать было, не больше, а тогда она мне показалась взрослой-превзрослой тёткой, да ещё и глаза у неё были так накрашены – аж до самых бровей синим замазаны) этого самого придурка и потащила его с воплями: «Ты что! Ты не вздумай с ним связываться! Да его отец знаешь кто? Уголовник!». Вот честно скажу, хоть и было это лет пять-шесть назад – всем, кто там был, стало хреново – и нам, и им. Ну, в самом деле, ну, что за нахуй? При чём тут Вадин отец? Вадя из-за этого всё время первым в драку лез, чтобы доказать, что он сам по себе – и без всякого отца – всем наваляет. И, действительно, не помню, чтобы Вадин отец за него когда-либо заступался, кроме того раза, когда наш местный псих и алкаш по кличке «Деда баба» (за привычку донашивать шмот покойной жены и тёщи, чтобы не покупать себе новую или стирать) отобрал у него деньги, выданные на продукты. Тогда Вадин батя «Деда бабу» отпинал порядочно, но денег обратно не получил. Но там понятно – здоровый безумный мужик в длинной юбке и старой кофте, воняющий мочой, – тут и кое-кто из взрослых перессыт.

Да, заебал меня Азаев, и давно. А уж тогда, в начале года…

И вдруг исчезло всё: и февраль с запахом горелой резины, и противный, всё-таки сладковатый, запах «джин-тоника», и воспоминания о туалете – ничего не стало. Был октябрь, четвёртое число, солнечные лучи падали слева, слегка пригревая, я сидел на карнизе, держа в руках банку с просыпающимися осами, и слушал в кабинете разговор, ещё не зная, о ком идёт речь, ещё не зная, что… Что ещё спустя неделю в моей жизни появится Макс.

Хотел бы я, чтобы он не появлялся? Нет. Знай я заранее, как потом будет хуёво, что хоть руки грызи, хоть на луну с тоски вой, хоть пей, хоть вешайся, всё равно согласился бы.

Я допил «джин-тоник», смял банку и выкинул её в темноту. Надо было возвращаться в зал, присматривать, чтобы никакой хуеты там не творилось, а это как два пальца, потому что Вовчик с Таримовым уже дошли до кондиции, остальные догонятся – и всё. Кто-нибудь чужую девку полапает – и готова драка, и хорошо, если между двумя, а то пойдут толпой, хуй потом растащишь. Но идти не хотелось. Не хотелось никого видеть. День всех влюблённых, бля. Явно не мой день.

Это же, да… Для нормальных. Для Игоря с этой его белобрысой, для Вовчика с его тёлками, там, для Таримова с Люськой… Для всех, которые под медляк сцепляются и топчутся на одном месте. Но не целуются, это нет.

Я был всю жизнь уверен, что целоваться противно. Особенно «с языком». Это же рот, там и слюни, и язык… И все вокруг тоже так считали. Лет то ли в десять, то ли в одиннадцать пацаны постарше просветили меня, что дети получаются, «если свою письку вставить девочке в живот и при этом поцеловать её с языком». Женскую анатомию я представлял себе плохо и почему-то думал, что разрез в животе нужно сделать самому, непременно при этом вырезать пупок. Всё это приводило меня в какое-то омерзительное настроение и, лёжа перед сном (я спал на раскладном кресле на кухне и ненавидел его чёрной ненавистью – купленное у кого-то за гроши, оно было узким, каким-то кривобоким и пахло застарелым потом), я колупал ногтём обивку кресла или кусал себя за пальцы, чтобы избавиться от мерзкого чувства. Порой, находя дохлую кошку или собаку, я, чтобы напугать других, расковыривал её труп палкой или осколком бутылки, запросто ел дождевых червей (ничего особенного на вкус, но какие у всех вокруг были рожи тупые!), таскался по свалкам и подвалам, но ничего из тех странных, влажных и скользких вещей, что я находил, не внушало мне такого омерзения. Впрочем, правда оказалась не намного приятней, и хотя все вокруг (особенно пацаны постарше, с которыми я тёрся) и говорили, что ебаться надо для кайфа и здоровья, меня это нервировало. Прямо чесаться начинало всё под кожей. Здесь, в интернате, когда старшие пацаны тащили в душ девок, я отворачивался к стене или вообще сваливал, а когда старшим стал я – вообще запретил всю эту хуйню. Без объяснения причин. Никаких девок в нашей компании (Банни не в счёт), никаких разговоров при мне, никакой дрочки. В последний год только вот отпустило, хотя летом нихуя хорошего у меня не вышло. Что-то не так было. Я думал – девки стрёмные. А вот нет – дело во мне.

Обернулся, взял ещё банку, перегнулся через подоконник. Да пусть хоть поубивают там друг друга… Пена вырвалась, тонкой струйкой потекла по банке, по руке.

А как я поцеловал Макса! Иногда представлял себе, как это может быть (в кино, если есть какая-нибудь баба, а она всегда есть, постоянно лижутся – хоть конец света, хоть восстание роботов, хоть что), и никогда не мог представить. А потом взял и поцеловал. Потому что хотел. И он хотел… И боялся. Ничего странного, меня многие боятся. Я сам так хотел. Чтобы меня боялись и уважали. Но Макс, Макс… Он не боялся меня, как другие, я же чувствовал это, не знаю, как это назвать, но я чувствовал… Просто чувствовал.

Мне часто говорят, что я урод, бесчувственный и бездушный, что я полный выродок в моральном плане (я слышал, как это говорил отчим моей матери за два дня до того, как я оказался здесь), опасный психопат и аморальный садист (это уже здесь про меня кто-то из учителей говорил). Это, наверное, правда, но не совсем. Я же чувствовал… Чувствую сейчас. Помню, как Макс обозлился, когда Тамара Ильинична сказала, что у него нет души. Мне как-то всегда похуй было, есть она или нет. А теперь чувствую, что есть. Болевой порог у меня высоченный, а когда психую – так вообще ничего не чувствую, но на душу это, видать, не распространяется.

Зачерпнув с карниза снега, я стёр с руки липкий «джин-тоник» и машинально приложил снежок к запястью.

Интересно, а Макс что-нибудь чувствовал? Ну, то есть, было для него важно, что это именно я, а не Игорь (прибить иногда хочется Игоря, вот честное слово!)? Он мне тоже ничего не говорил. А что тут скажешь? Он там, я – тут. Кто я и кто он. Нет у меня ничего, совсем ничего, кроме меня самого, а меня, если верить окружающим, надо от нормальных людей отдельно держать. Только вот хуй вам, хуй вам всем. Всё у меня ещё будет, всё, и так, как я хочу.

====== 42. День Святого Валентина. Финал ======

Огромная просьба всем собравшимся – обязательно прочитайте авторское предисловие. Это важно, что бы не допустить дальнейших разочарований. Так же я бы попросила всех, кто имеет ко мни претензии, выражать их корректно, не затрагивая личностей остальных читателей. Это очень некрасиво. Опять же, напоминаю, здесь не лес, а вы не дятлы, не надо блюсти чужую нравственность. Этим занимаются неприятные, некрасивые люди из самых одиозных политиков, вам хочется, что бы вас ассоциировали с такими личностями? Опять же, стукачество – минус в карму, стукачей никто не любит. ЛБП – это одна вещь, она не полностью характеризует меня, как писателя. Я надеюсь, что отсутствие бурной реакции на прямые оскорбления никого не задело, но я в интернет выхожу раз в неделю, да и погода не располагает. Спасибо за внимание, приходите ещё, мусор съедайте или забирайте с собой.

Так же огромная просьба взглянуть сюда: https://vk.com/club85298491?w=wall-85298491_223%2Fall

«Джин-тоник» – дрянь поганая, но я слегка опьянел. Мысли как-то вышли из-под контроля, казалось, они там, в голове, сорвались с тормозов и понеслись куда-то. Я думал, думал, думал о Максе, смотрел туда, где небо слегка светилось. Почему так – это мне уже здесь Сергей Александрович рассказал, хороший он был мужик. Уехал. Эх, жаль, я его тогда не расспросил о тех двух, про которых он рассказывал. Что с ними стало потом? Что мне теперь делать?

Сергей Александрович говорил, что свет большого города всегда отражается от облаков и пара, и поэтому в городе никогда не бывает темно. Интересно… Сергей Александрович уехал, что он сейчас делает? Одни уезжают, от других я уезжаю сам – как из дома в тринадцать лет.

Я зажмурился, пытаясь вспомнить дом, нашу крохотную квартирку – вроде две комнаты, а размерами, как одна. У Вовчика только в зале она вся, вместе с кухней, ванной и балконом, могла бы поместиться. Вспоминалось всё какими-то кусками – вот наша кухня, где я спал; тюль с «махрушками» (как говорила мать), оторванными через одну; шкафчики – серые, с полустёртыми цветами, не нарисованными, а какими-то липкими, как «переводка», внутри они тоже липкие и, когда открываешь, какой-нибудь таракан (ненавижу тварей!) шустро уползал; вечная жестяная банка из-под детского питания с содой и бутылка уксуса; батарея с дурацкими планками внутри, которую меня лет до двенадцати заставляли мыть старой зубной щёткой (как же я это ненавидел, но зато там можно было быстро беспалевно спрятать свиснутый из шкафлика погрызенный кубик «Магги»)… Большая комната – «зала» (у Вовчика ванная больше) с диваном, который не раскладывался, застеклённым шкафом, где стояла «праздничная» посуда – рюмки, вазочки, ещё какая-то хренотень, которую доставали три раза в год – два на праздники, один раз – вымыть, и среди всего этого стекла я всегда выделял одну вещь – небольшой хрустальный рог, типа для вина. Сколько помню, им никто и никогда не пользовался. Ещё – стол, вроде тех, за которыми сидят учителя, за ним я делал уроки, здоровая такая лампа в железном плафоне – снаружи красная, внутри белая, она так раскалялась, что, если отковырять кусок свечки и положить наверх, он тут же таял и стекал капелькой вниз. За это я регулярно получал пиздюлей, но ничего поделать с собой не мог, просто обожал эти моменты, так же, как выдрать из щётки – была у нас такая, на китайском рынке купленная – длинную оранжевую щетинку, положить на лампочку и смотреть, как она корчится, превращается в шарик – почти как свинец плавить, но свинец хуй найдёшь, а этим можно было заниматься всю зиму. Над столом были наклеены какие-то древние открытки и всегда висел календарь. Помню, мне очень хотелось наклеить на стол вкладыши от жвачек – с машинами, с динозаврами, а главное – с голыми бабами. Вот вообще похуй было на голых баб, но это было весьма круто, прямо круче некуда. Эти наклейки никому из нашей компании клеить не разрешалось, их таскали с собой, обычно в пачках от сигарет. Ещё помню, как ходили в гости к одному парню из нашей компашки. У него была трёхкомнатная хата, он и старший брат жили в разных комнатах. И мы, как на экскурсию, ходили в комнату его брата, потому что там этими самыми наклейками с голыми бабами был оклеен почти целый шкаф. Ещё там была боксёрская груша, дартс, коллекция банок из-под газировки (я такой ни до, ни после не видел) и бутылок из-под всякого заграничного спиртного (тогда я узнал, что «джин» – это не только голубой хер из мультика про Алладина, но и напиток такой)… Короче, очень крутая была комната. Всем хотелось такую же. Да… Всё же, что ни говори, жить дома было лучше. Даже когда эта дура, моя сводная сестра, появилась и орала по ночам, даже когда отчим доёбывался. Блин, уже и забыл, как здорово, когда можно запереться в ванной и спокойно мыться или выйти из дома и пойти в любую сторону… Ничего, недолго осталось.

Я никогда не сбегал – а куда бежать? Даже в самом начале сразу понял – я здесь надолго. Тогда показалось – навсегда.

Сейчас я те дни уже плохо помню. Даже странным сейчас кажется, что когда-то меня били и за «шестёрку» старшие пацаны держали. Ну, ничего, я быстро, как этот пушкинский Онегин, уважать себя заставил.*

Помню вот хорошо, как первый раз зашёл в общую спальню. Мне ткнули на кровать рядом с дверью (самое чмошное место), сказали – твоя. И тумбочка со сломанным ящиком. Я посмотрел на кровать – она была такая же, как у всех, заправленная каким-то серо-зелёным покрывалом, только в углу пятно. И я как-то сразу понял, что нихуя это не моя кровать. И поменяю я её в ближайшее время. Но потом, после отбоя, я был такой заезженный, что упал и отрубился. А проснулся от того, что меня скинули с кровати.

Драка была жестокой и досталось в ней всем. Я уже тогда был сильным и из драк не вылезал, но в темноте, да толком не проснувшись, да ещё кровати всё время мешались… В какой-то момент я нащупал рукой какую-то острую щепку, вдруг понял, что это – обломок моей зубной щётки и так озверел, что опрокинул первого попавшегося и ухитрился этим обломком ему кожу раскроить около уха. Так все более-менее молчали, а тут он заорал страшно. Все шарахнулись, те, которые у двери стояли – тоже, кто-то зашёл из дежурных, а там такая картина – бардак, разгром, все мечутся и я душу какого-то мудака окровавленного. Ясен хер, меня тут же отправили в карцер. Но лучше всего я запомнил не карцер – чего там запоминать, и не того мудака, которого я так отрихтовал ловко. Там все бегали, вопили кто про что, и только один человек не встал с кровати. Сидел и смотрел. Когда меня уводили, последнее, что я заметил, – он просто лёг обратно и отвернулся. Это был Рэй.

Ему никогда это не было интересно, ни тогда, ни потом. Вот и сегодня он пошёл, потому что я сказал. Рэй сильный – почти как Вовчик и, если надо, отметелит без пощады. Но я знаю, что он не чувствует всего этого. Как это круто, какое это охуенное чувство – взять и продавить кого-то до конца и смотреть, пока человек потеряет всю свою борзоту, когда вообще перестанет быть человеком. Когда он смотрит на тебя и готов делать всё, что хочешь, только бы ты перестал. Вот такой у меня разговор с теми, кто не согласен, что я прав.

Кроме Макса. Ему… Он…

Я вышел из комнаты, закрыл дверь. Как бы там оно не это, а за дискотекой присмотреть надо. Я ж, бля, старший, я же, блядь, ответственный.

Пришёл я удачно – Рэй в очередной раз вышел на сцену с гитарой, видимо, опять кто-то медляк попросил.

Слепая ночь легла у ног

И не пускает за порог.

Брожу по дому, как во сне,

Но мне покоя нет нигде…

– Ну, чё тут как? – спросил я Дёму.

– Да ничего. Там из моего класса Лёха с Димкой выходили поговорить, Лёха по морде получил и съебался. Ещё девки какие-то посрались, я не понял из-за чего, но сильно, Рэй даже музыку выключал.

– Ну, это фигня, – я протянул ему третью банку с «джин-тоником», он отхлебнул.

Возьми моё сердце,

Возьми мою душу,

Я так одинок в этот час,

Что хочу умереть…

– Он ёбнулся, такое на дискотеке играть?

– В смысле? – я сообразил, что никто не танцует, даже те, кто вначале пытался. Все стояли и смотрели на сцену.

– Ну, это же ваще, ну, не знаю, это не медляк, это…

Ты умерла в дождливый день

И тени плыли по воде,

Я смерть увидел в первый раз,

Её величие и грязь…

– Да? – ну, вот, честно говоря, не знаю. Вообще-то, вроде как, песней про смерть быть не должно, это же дискотека. Но какая разница? Смерть или «джага-джага»? – Ну, там, вроде как, про любовь. Романтика, – вот тут я сомневался, и вообще, в песнях я не разбираюсь нисколько, ещё в первом классе выяснилось, что ни голоса, ни слуха у меня нет (на уроках музыки мне было велено сидеть с закрытым ртом), но не Дёме же это рассказывать. – Смерть там, кровь-любовь, розы-слёзы. Ромео и Джульетта, все дела. День святого Валентина.

Возьми моё сердце,

Возьми мою душу…

Насчёт музыки Рэю что-то говорить бесполезно, тут он сам всё решает. Попросишь его что-то сыграть – он сыграет, а что у него в голове творится – хрен знает.

Мне некуда деться,

Весь мир я разрушил,

По мне плачет только свеча

На холодной заре…

Я вспомнил день рождения Рэя, как Макс играл на гитаре. Интересно, Рэй эту песню помнит? Как же там, про что же там… Про город голубой… или золотой? Лев, орёл, ещё что-то…

Как же это странно, что вот он был тут, такой весь необыкновенный, а теперь его нет. Исчез, и следов не осталось. Нет, почему же, остались. Вон, гитара у Рэя – помню, как мы за ней с ним бегали, как тогда держались за руки и обнимали друг друга на снегу. Тогда я ещё стремался его поцеловать, долбоёб. Одеколон, который он мне подарил – Игорь иногда им пользуется, и, если утром я чувствую этот запах, смешанный с кофе, мне кажется, что Макс вот-вот появится, как всегда, с недовольным видом сядет рядом, подопрёт лоб ладонью и пожалуется на холод и недосып. Но вещи, запахи, слова – это всё фигня. То, что осталось внутри, в той самой душе – это самое сильное.

Макс остался внутри меня, и всё, что касалось его, было важнее, чем всё, что касалось меня.

Весь остаток дискотеки я сидел в тёмном углу, держал в руке максов кулончик и думал, думал, думал. В один момент со стены свалилось особо большое, аж из четырёх ватманов сделанное сердце, и я вспомнил, как тогда, когда мы бегали за этой самой гитарой для Рэя, Макс нарисовал на своём окне сердечко – только почему-то с обоюдоострой стрелкой. Никогда не видел, чтобы так рисовали.

Градус романтики достиг своего предела и те, кто разбивался на пары, как-то потихоньку сваливали, понятно, зачем. В прошлом году у нас тут, кстати, после этого Валентина аж целых две дуры залетело – из одиннадцатого и из девятого. Ну, у Вовчика-то мозгов презиками пользоваться хватит. А Игорь? Он же, блин… Ещё жениться потом заставят. О, ну надо же, ни его, ни этой его Ани нет! И Люськи с её кавалером нет, и Вовчик смылся. Вообще какая-то малышня осталась, которая и не танцует толком. Их что, я должен спать загонять?