Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц)

А Макс отвлекает.

– Кто куда, а я спать, – я сгрёб тетрадки в одну кучу. – Игорь, проверишь, занесёшь их мне в комнату.

Ну, нормально всё, вроде. И чего я так стремался? Всё, вроде, как обычно, как надо. Всё правильно. Только вот какое-то странное чувство… Как будто ты что-то забыл. Или что-то должен сделать и не знаешь, что, а все от тебя этого ждут. Дебилом себя чувствуешь. Но я ничего не забыл. Бред какой-то.

На потолке – жёлтый квадрат света от фонаря. Я смотрел на него и думал, как моя жизнь пойдёт после интерната. Сложно, наверное, будет. Тут всё знакомое, одни и те же люди, расписание, режим. А там… Ничего, привыкну. Я такая сволочь, что ко всему привыкаю. Вот и к Максу привык. А он уедет скоро… Ну, не он первый. Андрей уехал. Лёха Звягинцев и Вася Фомин после девятого. Вот, Сергей Александрович уехал. Обычное дело.

Я уже спал, когда услышал, как открылась дверь. «Да тихо ты!» – «Да ладно!» – «Не думай даже, он проснётся и пиздюлей обоим даст!»

– Дам, – я приподнялся, прищуриваясь. Макс и Игорь стояли в дверном проёме и о чём-то спорили. – Вы чего затеяли, полудурки?

– А, ты не спишь? Нет, ничего, – Макс пожал плечами. – Ладно, спокойной ночи тогда!

– Чего ему? – я смотрел, как Игорь сгружает мои тетрадки на тумбочку.

– Сфоткать тебя во сне хотел. У тебя, кстати, в сочинении куча ошибок. И почему вдруг Куприн стал Максимом? Он всегда Александром был.

– А разве Александром был не Пушкин? – ну вот, опять, блин. Зачем в одно сочинение двух одноимённых писателей вставлять?

– И не только Пушкин… Ты ещё половину запятых пропустил и несколько предложений написал в одно слово. Я замаялся поправлять, хорошо, с твоим почерком и так нихрена не понятно.

– Да пофигу, – я снова лёг, – тройку влепят и ладно. Это же не алгебра. А нафига меня во сне фоткать?

– Я даже и думать не хочу, зачем ему это.

– А… – странная мысль мелькнула в голове и я уставился на Игоря в упор. Тот натягивал на себя старые треники – ночи нынче холодные, а окно мы так и не заклеили – и замер под моим взглядом, – а тебя он фоткал?

– Ну, да.

– Голым?

– Охуел?! – Игорь аж отмер. – Нет, конечно, только лицо.

– А вообще, о чём-нибудь таком просил?

– Что? Неет, – Игорь торопливо натянул штаны и футболку и резво забрался под одеяло. Так. Понятно.

– Игорь, пиздишь ведь. Рассказывай давай, что у вас? – я вылез из-под одеяла и сел к нему. Кровать сухо забренчала.

– Блин, Стас, да ничего, – он уже под одеяло залез с головой. А я начал злится.

– Ну-ка, блядь, рассказывай! – я сдёрнул одеяло.

– Стас, отвали, ты спать хотел… Да ничего такого, честно… Так просто… Ай! – я надавил ему на кадык.

– Я ведь всё равно узнаю, так что колись сейчас!

– Ну, расколюсь, и что ты со мной сделаешь? – Игорь затрепыхался, завертелся, попытался вырваться. А вот хер тебе. Я сверху сел и придавил за плечи, вывернул так, чтоб глаза его видеть.

– Ну?

– Да чего тебе надо, а? Отстань, слезь с меня!

– Неа, – я устроился поудобнее и слегка его тряхнул, чтоб он глаза открыл, – давай, расскажи, чего вы там. Кто у вас за бабу, а? Ты? – эта мысль не давала мне покоя. Неужели Макс с Игорем? Макс – Игоря? И когда это они успели?

– Да никто! Слезь с меня! – Игорь задёргался ещё сильнее и вдруг замер. – Стас, пожалуйста, не надо… Стас, я с ним ничего, – голос у него задрожал, – ничего у нас с ним не было, Стас, я не гей!

Бля, вот что за нафиг? Я пригляделся – Игорь, кажется, плакать собирался. Ёбнулся, что ли, совсем?

– Не трогай меня, пожалуйста…

Ёбтвоюмать!!!

Я метнулся, как ошпаренный. Вот, блядь, я ж в одних трусах, он засёк… Ой, палево…

– Ебанулся совсем, да? – злобно прошипел я, распахивая окно. Поток ледяного воздуха со снежинками хлынул в комнату. Ну же! Картонка. Иголка. Бормашина. Вроде полегчало.

– Стас…

– Шестнадцать лет как Стас! С Максом переобщался? Он тебя трахнул? – от этой мысли мне стало совсем хреново. Неужели и правда? Снежинки влетали в комнату и таяли на коже. Курить захотелось.

– Нет, – Игорь снова закопался в одеяло, – мы просто… Ну, сидели, разговаривали, а потом… Я не знаю, как так получилось, просто…

– Ну?! – я пошарил в тумбочке. Я что, всё скурил? Вот попадалово.

– И так, – голос стал тише, – знаешь, как-то так случилось…

– Я тебя на карниз вытолкаю и окно запру. Рожай уже!

– Ты только меня не бей… И его тоже… Он мне минет сделал.

Блядь. Я так и сел на кровать. Даже про курево забыл. Охрененные новости!

– А я… А я ему подрочил. Он сказал, что это не значит ничего.

Да заебись! Не значит!

– Мало я его за Леночку тогда отпиздил, – пробормотал я, всё-таки закуривая. Внутри было мерзко. Чёрт, лучше бы я и не выяснял. А то теперь, мало мне собственной хуиты в голове, я всегда и об этом думать буду. Макс и Игорь. – А ты-то чего вдруг? Любви и ласки захотелось? Так пошёл бы к девкам. Они тебе и минет забабахают и чё хочешь!

Ну, вот и как теперь с ними быть? По-хорошему, Игорю за такое блядство надо бы в глаз дать… Но черт, у меня на Игоря просто тупо рука не поднимается по-настоящему, это не Вовчик. А Макс… А как я могу бить Макса? После того, что он сделал?

Да что он за человек такой, всё-то с ним не так! С одной стороны – он весь такой крутой. И сильный. И смелый. И вообще. А с другой – он делал Игорю минет. У меня сейчас мозги разойдутся в разные стороны. Ну, вот как так?

Надо это дело прояснить и как можно скорее.

– Короче, слушай меня, ты, – я вышвырнул окурок в окно. Растёр по себе растаявший снег, чтоб совсем остыть. – Чтоб такого больше не было. Вообще. Ясно?

– Ладно… Макс сказал, что больше не полезет.

– В смысле, он к тебе полез? Минет делать, что ли? – всё, я окончательно в ахуе и ауте.

– Как-то да, – Игорь вертелся под одеялом, скрип меня раздражал, да ещё каждое слово из него клещами тянешь. – Ну, а потом попросил, как бы в ответ… Он сказал, я нравлюсь ему.

– Нда, – я треснул рамой изо всех сил, так, что стекло зазвенело, – ты ему? С чего бы это?

– Стас, я, конечно, знаю, что ты ни с чьим мнением не считаешься, но ты просто пойми, Веригин – гей. Он умный, весёлый, сильный – но он гей. У него парни были, я спрашивал.

– Парни, ага, – я забрался в постель, – и чего теперь?

– Ничего, Стас, пожалуйста… Просто не надо!

– Так, заткнись и слушай, – я прикрыл глаза. В голове всё горело, как будто я смотрел в упор на костер или закат. Хотелось закрыться руками, только без толку. Такое бывает… Сейчас пройдёт, пройдёт. – Чтоб больше такого не было. Понял? Ты понял? Хочешь секса – иди, вон, к Люське или Вальке, или ещё к кому, только не к Машке Дровянко из десятого, у неё какая-то хуйня венерическая. Но не к Максу, понял?!

– Стас…

– Заткнись!

– Стас, я…

– Заткнись, я сказал! И вообще. И чтоб не упоминал это при мне! Никогда, понял! И про меня всякой хуйни не думай, окей?

– В смысле?

– Да в прямом, – я поморщился. Ненавижу такие моменты. – У меня всегда так…

Игорь дерётся редко и не тренируется с нами почти. Конечно, он не знает. Такое со многими парнями случается, это просто тело. Ну, как по утрам. У Вовчика – то же самое.

– А у меня…

– Всё, закрыли эту тему! Отбой! Завтра учёба начинается, так что лёг и уснул!

Игорь отвернулся к стене, но, судя по дыханию, ему не спалось. Как и мне. Тело… Тело – это тело. Я принялся представлять его внутри – мышцы, кости, сосуды, капилляры. Нервные окончания. Пузырьки лёгких, всасывающие кислород. Ворсинки желудка, впитывающие питательные вещества. Тело. Тело должно слушаться мозг. Сердце – это просто мышца, которая гонит кровь. А когда не слушается мозг, что тогда?

Игорь вертелся, скрипел своей сеткой. Я жевал угол подушки. Чёртов Макс, зачем он утром так, зачем он меня обнял?

Я прогрыз в наволочке дырку, почти добрался до перьев и, в конце концов, решил. Пусть всё идёт, как идёт. Посмотрим, что будет. Потому что я, всё равно, не знаю, как тут поступать. Просто постараюсь не думать о Максе и Игоре, о парнях Макса, о том, что он гей. Это не важно. Просто так странно...

Может, я, всё-таки, тю-тю? А что, похоже. С психа-то спроса нет. И что же будет завтра?

Я перевернул подушку изгрызенным краем от себя и уснул.

Макс – гей. Не пидор. Раз, два, три… Надо с этим разобраться. Шесть, семь, восемь… Я отжимался, чувствуя, как разбегается по телу кровь, как напрягаются мышцы и утихает сумбур в голове, который остался там со вчера. Ничего нет лучше физических нагрузок, чтоб мозги устаканились. Пятнадцать, шестнадцать… Итак, план на сегодняшний день: ищу Азаева, бью его для начала… Восемнадцать, девятнадцать…А остаток дня посвящаю Максу. Надо с ним разобраться, он…

– Стас, там без нас всё съедят, пошли уже умываться!

– Иди сам, – я бросаю взгляд на Игоря, он как-то странно смотрит на меня. Небось, думает про вчера. Он у нас вообще впечатлительный в этом смысле.

– Я тебя жду, а ты что, рекорд решил поставить? Ты уже раз пятьдесят отжался!

– Не отвлекай! – так, на чём я остановился? Одиннадцать, двенадцать, разобраться с Максом…

– Стас!

Опа, я, кажись, по третьему кругу пошёл… Что-то я сегодня с утра чересчур бодрый. И блин, Макс там без меня умывается!

– Ты чего меня раньше не дёрнул, пошли быстрей!

Макс, действительно, уже был там, умывался, прижимая руки к лицу. Какие-то дебилы кривлялись вокруг него, делая вид, что сейчас пнут, но дёрнулись подальше, когда меня увидели. Я отодвинул пацана от крана рядом и плеснул в лицо ледяной воды.

– Утро доброе.

– Эээ? – Макс оторвал ладони от лица. – А, да, утро…

Чтоб ему сказать такое? Ну, для начала?

– А чего у тебя такие синяки под глазами? Чем ты там по ночам занимаешься?

– Да ну тебя… Выспишься тут, как же, – Макс глянул на себя в зеркало, – я, вообще, скоро сам на себя не буду похож.

Тоже мне, блин, нашёлся тут. Я задумчиво почесал подбородок – побриться, что ли? А, так сойдёт.

– А чё, Стас, чё тебе теперь будет? Ты ж Азаева подрезал, тебя его отец теперь убьёт, знаешь? Или в рабство продаст!

Я обернулся. Десятиклассники-дебилы сбились в кучу и такие смелые, блин! Не до них сейчас, чесное слово.

– Интервью не даю, съебитесь с горизонта! Игорь, чего ты там копаешься, пошли, пока в столовой есть ещё что-то съедобное!

– Нет, ну и я же ещё копаюсь, – пробормотал Игорь, торопливо вытираясь. Я в столовую торопился по двум причинам. Нужно было, во-первых, выяснить, вернулся ли, наконец, Азаев, а, во-вторых, надо с Максом переговорить.

– И обязательно надо сжигать омлет, – Макс копается в своей тарелке, – Стас, ты печенье будешь? Нет? Тогда я съем.

– Азаева нет, – докладывает Вовчик, – и никто не знает, где он.

– Пацаны говорят, что он, вроде, сильно с Таримовым посрался – то ли перед самыми каникулами, то ли на них, – сообщает Танкист.

– Их же там уехало несколько, – это уже Паша, – которые с Азаевым всегда тусили, ну, он, вроде как, в меньшинстве остался.

Ага, вон оно как!

– И интересно тебе эти сплетни собирать? – Макс размазывает по куску хлеба масло тыльной стороной ложки.

– Это не сплетни. Это информация.

Как же мне нравится это слово – информация. Норма, форма, нация, фон, ром, мина… Хорошее слово.

– Чем больше ты знаешь – тем больше можешь, – назидательно продолжил я, – и вообще, хватит тут сидеть, звонок через три минуты!

Вот мы и поели, а я ещё так и не придумал, что сказать Максу. Начинаю думать, а в голове кино включается – Макс и Игорь. Я точно свихнусь!

Поэтому Макса я посадил с собой, а Игоря – подальше. Нефиг им рядом сидеть!

– Сдаём тетради с работами на проверку… У вас целые каникулы были… Что значит, дома забыла? Два! – Елена Васильевна ходила между рядами, собирая наши работы. – Веригин, ты почему на урок пришел такой мятый, как из задницы? Не мог рубашку погладить? Это для тебя слишком сложно или ты для этого слишком хорош?

– Вот чёрт, – прошептал мне Макс в ухо, – я про рубашку только утром вспомнил…

– Ага, – так же тихо ответил я, чувствуя, как темнеет в глазах, – на перемене отдашь кому-нибудь, пусть погладят…

– Да я и сам могу…

– Ещё не хватало…

Свет за окном был серым и мутным, в классе – жёлтым и дёрганным. Первый урок в четверти. Учительница что-то пишет на доске. Кто-то смотрит, кто-то спит.

Хорошо, что я сижу на задней парте. И весь последний ряд занят моими. Я слегка подвинул стул, переложил ручку в левую руку. А правую опустил под стол. Надо проверить. Надо понять, в конце-то концов!

– Ты што творишшь? – зашипел Макс, когда я его под партой за руку взял. С ума сойти! Ладонь мягкая, тёплая, живая. – Отпушти!

– Тихо ты… Тихо-тихо…

Я смотрел прямо на доску, машинально переписывал, что видел, и ни черта не понимал, и не чувствовал – кроме того, что держу Макса за руку. Что-то рвалось внутри, что-то горело, взрывалось, хотелось вскочить, пинком перевернуть парту… Хотелось выбежать из класса – к чёртовой матери, от всех подальше – выбежать, утащить Макса за собой, прямо на улицу, упасть в снег и смеяться, хоть и не смешно…

– Стас, ты левой рукой пишешь, – снова шёпот возле уха.

– Ага, – я обернулся. Макс резко опустил голову и уставился в тетрадь, где были сплошные спиральки и каракули.

– Ты чего творишь, хватит! Совсем крыша поехала?

– Да заткнись уже!

– Комнин, Веригин, я могу надеяться, что вы обсуждаете тему урока? – блядь, все проснулись и на нас смотрят!

Мы дёрнулись и разжали руки.

– Ага. У меня икс равен четырём, а у него, – я ткнул Макса локтем, чтоб лицо стало более осмысленным, – минус четырём, мы спорим, у кого правильно.

– Ну, а у кого получился другой ответ?

Руку, конечно, поднял Игорь и, конечно, пошёл к доске. Все отвернулись от нас. Макс, на всякий случай, положил обе руки на парту, отъехал на стуле на самый угол и оттуда косился на меня.

А я сидел и улыбался. А что мне ещё делать? Я сошёл с ума. Свихнулся. Ёбнулся вконец. Таскали меня к психиатрам, они говорили – здоров. Был и весь закончился, вот. Я сумасшедший!

Это так здорово. Это так странно.

Это всё Макс.

====== 21. Душ, душа и тело – 1ч ======

градус романса неуклонно растёт, ну ничего, недолго музыке играть. Ди и ещё, мнение автора касательно Достоевского может не совпадать с мнением героев

–Ты амбидекстер? – спросил Макс. Мы стояли перед кабинетом биологии, вокруг шумела перемена, а я всё думал о своём – о том, что я теперь сумасшедший, и что с этим делать. И вдруг такой вопрос…

– Чего? Я, блядь, нормальный! Сам ты…

–Стас, амбидекстер – это человек, который пишет обеими руками, – Макс смотрел куда-то в пол. Вот и чего там на полу интересного? Линолеум какой-то серый, в чёрных чёрточках и заплатках. – У меня друг так учится…

Вот ведь заметил! Кому что, а ему это далось. Хотя, начни он меня тут спрашивать, с какого это бодуна я его за руку схватил, и что я, спрашивается, ему скажу? «Прости, Макс, у меня шифер поехал?»

– При чём здесь амбидерстек или как там? Я левша!

– Да иди ты! – Макс с таким видом на меня уставился, как будто это что-то вообще невиданное, – а ты же всегда правой пишешь?

– Привычка.

– Да ну? Как это?

– Ну, блин, – история вообще неинтересная, но с Максом хотелось говорить хоть о чём, ну, кроме того, что на первом уроке было, и я продолжил: – На начальных классах училка у нас была сильно ебанутая. У неё, насчёт этого, какой-то загон был. Она мне то руку к поясу привязывала, то тетради рвала. Я там палочки нарисую – ровненько так – она, сука, лист выдирает! – Я перенёсся, мысленно, во второй-третий класс и поморщился, вспомнив Алевтину Семёновну. Её сучье счастье, что я не в старой школе учусь, а то я б её сам научил левой рукой писать! – Мерзкая была баба, здоровая такая, волосы короткие, какие-то красно-коричневые, бусы у неё такие были всегда огромные, типа, янтарные. Я ей их однажды порвал. Она меня достала сильно, ну, я и озверел. Вцепился ей в бусы и они так – трык, и по всему классу раскатились! Она потом мамку мою вызвала, орала, та меня отпиздила. Я тогда малой был, сильно сдачи дать-то не мог ни ей, ни отчиму. Короче, к пятому классу я так заебался, что начал правой рукой писать. Потом пофигу уже стало. Даже хорошо так. Вот я, по прошлому году, правую себе руку повредил – две недели писал левой. Если сидеть неудобно – тоже можно. Если надо, чтоб почерк был уёбищный – я правой пишу, левой у меня получше немного.

– Ну, ничего себе! – возмутился вдруг Макс. – За такое надо учителей этих увольнять! Это ведь насилие над личностью! Вот я ни за что не стал бы переучиваться!

– Ага, ну да! Линейкой надоело бы по рукам получать – переучился бы. А увольнять… Пф, так а кого на их место брать? Что тут никто особо учить не хочет, что там… Вот и берут всех. Алевтина Семёновна жутко ебанутая была. Она до девчонок докапывалась, серьги снимать заставляла, у кого были. Если колготки там цветные или резинки со всякими прибамбасами – тоже. Карандаши такие, знаешь, с грифелем, чтоб вставлять – нельзя, стёрку для ручки – нельзя, штрих – нельзя. А ещё тех, кто тихо говорит и читает, ненавидела. Требовала, чтоб чуть ли не орали. У нас одна девчонка была, такая тихоня, так она её однажды до припадка довела, – я вспомнил второй класс, – её скорая увозила. Некоторых забрали из нашего класса, а некоторым вообще говорили – вы, мол, потом благодарны будете.

– Вот уродство!

– Ага, – я поморщился. – А знаешь, что самое мерзкое? Это когда мы третий класс закончили, на выпускном все девчонки, которые рыдали, когда она их заставляла серёжки вытаскивать и тетрадки с мультяшками рвала, потом ей цветы дарили и обнимали. И пацаны, которых она заставляла джинсы снимать и сидеть в колготках, тоже.

– А ты?

– А я что? Ну, мы с Вадей, друганом моим, ей сумку лезвием порезали, – я даже улыбнулся, – она, конечно, знала, что это мы, но доказательств не было. И цветы в классе потравили – налили туда всякой гадости, они и засохли. А меня с выпускного прогнали, потому что у меня мамка денег на чаепитие не сдавала…

Прозвенел звонок и мы пошли в класс. Макса я снова рядом с собой посадил, только он отъехал на стуле подальше. Как будто я не дотянусь, если что!

На доске висели плакаты с потрошеными людьми, учительница диктовала что-то о строениях и функциях тканей, а мне было плевать. Я развлекался, тихонько дотрагиваясь до Макса и смотря, как он вздрагивает. Мне нравилось задерживать пальцы, прикасаясь там, где заканчивались рёбра – тело под рубашкой было мягким и упругим.

«Стас, прекрати меня лапать при всех», – Макс сунул мне под нос кусок бумажки.

«хочу и буду», – нацарапал я в ответ.

«я с тобой больше не сяду, извращенец!»

«ага, ну да»

Вместо ответа Макс толкнул меня ногой под партой. А я его.

– Блин, больно, – прошипел он еле слышно.

«Ну всё, ты нарвался», – сунул он мне тот же клок бумаги под нос и хлоп – положил руку на коленку. Я чуть не подпрыгнул. А он ещё и гладить начал. И сидел с таким видом – я не здесь. Что-то чиркал в тетрадке. А я улетал, мне было всё пофигу. Я чувствовал его руку сквозь штаны – медленно-медленно, от коленки – вверх, но не до самого края… Блин, ну, Макс, ну, подними ты руку повыше, гад, ну, что тебе, сложно? И давай, чуть-чуть влево, вот так… Я подвинул ногу, чтоб ладонь прошла вовнутрь, но он отдернул. Скосил глаза – он на меня не смотрит, только ручку грызёт.

А по ноге как будто горячим железом водили, только не больно, а приятно… Как же хорошо, как массаж после душа, только ещё лучше. Мне уже было плевать, кто там сидит, кто куда смотрит… Я поймал его руку и сжал, и Макс, наконец-то, посмотрел на меня. Глаза у него были совсем яркие-яркие, совсем зелёные и просто огромные. Он только головой помотал, а я прижал его ладонь покрепче и стал водить, как мне хотелось – сильней, внутри бедра, до самого паха. И выше… Тут Макс начал крутить ладонью, вырывать её.

– Ну, ты чего? – тихо спросил я, косясь на соседей. – Первый же начал…

– Ты псих! Запалят…

– Давай выйдем!

У него глаза ещё больше стали. А у меня голова закружилась, когда я представил, что мы сейчас выйдем и пойдём… Ну, не знаю, в туалет, что ли, тут ближе всего, а там! Там!

– Листки достали, пишем проверочную работу!

Да вы охуели, что ли? Какая ещё проверочная работа?

– Что за стон? Мне надо знать, сколько всего вы на каникулах забыли. Так, первый вариант…

Да идите в жопу!

– Макс, пошли, – зашептал я, мысленно прикидывая, куда лучше – в сортир на этом этаже или на втором. До второго идти дольше, зато там дверь на себя открывается, можно шваброй подпереть. А потом… У меня даже в голове зазвенело.

– Прям щас? Не-не, Стас, и не думай даже! Вот прямо сейчас я с тобой никуда не пойду, и вообще... Проверочную надо писать!

– Да нахуй, я потом поговорю, – я опустил Максу руку на ногу. У него коленка дёрнулась, как от удара, но руку он не скинул. – Нам потом дадут написать… Чёрт, Макс, пошли!

Бля, ну вот почему так охуенно? Вроде, ничего такого не делаешь. Ну, нога, ну, через штаны, а нихуя, у меня аж звёздочки перед глазами. Никогда не понимал, как пацаны девок тискают, сам сто раз пробовал – ничего интересного, а тут… Очень хотелось Максу ширинку расстегнуть и туда рукой залезть, почувствовать, какое там всё – мягкое, тёплое и упругое, но, твою мать, если за таким запалят, это трындец. Я только сверху погладил, через брюки. У него стояло, я чувствовал, и это было просто охуенно. У него стояло!

– Да что ты… – прошипел Макс, и я почувствовал, что он снова мою руку хватает. – Прекрати, ну, ты, придурок!

– Веригин, тебе чего ровно не сидится? Ты листок достал? И ты, Стас, тоже озадачься, пожалуйста!

Идите вы все… О, ёпт, как же классно… А будет ещё лучше!

– Стас, руки убери, – Макс дёргался под партой, – ну, ты дебил ненормальный, придурок озабоченный! На нас все смотрят!

Да нихуя они не смотрят! А если бы ты так не ёрзал, вообще было бы всё окейно.

– В полостях трубчатых костей находится… Эй, класс, сюда смотрим, там, сзади, ничего интересного нет!

О, бля, теперь, действительно, смотрят! И Вовчик тоже пялится, ему-то что надо? Приходится достать руку из под-стола и показать всем кулак. Так, спокойно. Картон. Бормашина. Иголка. Чёрт, взять бы Макса, перекинуть через плечо и утащить…

– Так что там в костях? – шёпотом спросил Макс.

– Бэ, жёлтый мозг.

Ага, вот чего Вовчик смотрит. У нас проверочная, я же ему сигналить должен… Точно. Совсем из головы вылетело. Но Макс рядом, я чувствую его запах и тепло, кажется, что всей кожей чувствую, как оно сочится из-под одежды, и я в нём плаваю, как в дыме от костра, только дышать легко, как ранним утром летом. Так, сосредоточимся. Б, Г, В, два, четыре, три… Валентина Михайловна делала вид, что не смотрит. Хорошая тётка. Я биологию сдавать буду. Нормальный такой предмет, не то, что литература или, там, история. Или какое-нибудь обществознание. Чёрт, поскорее бы! Может, Макса после проверочной удастся в туалет вытащить? И чего он упёрся?

– Так, сдаём работы. Так, Алексеев, тут не рисование, можешь оставить это себе… Я сказала листок, а не туалетной бумаги кусок… Стас, ты подписать забыл, ладно, давай сюда. Веригин, ты почему такой мятый, в одежде спал?

Но и потом Макс никуда идти не захотел. Я сидел, то злился, то пытался к нему прижаться, то писал ему записки, то снова начинал его гладить… Один раз он зажал мою ладонь ногами – некрепко, но я чуть не умер. Кажется, вечно бы так просидел, чувствуя его тепло. Просто одной ладонью. А хотелось всем телом.

Звонок прозвенел, Макс подорвался, вещи свои в сумку скинул и с такой скоростью сбежал, что я охуел, и весь класс охуел, и учительница – тоже.

– Комнин, что это с ним? Живот болит?

– Задница у него болит! – вякнул кто-то.

– Попиздите мне там… Наверное, живот, – мне, вдруг, и самому это в голову пришло. Чёрт, а если у него, и вправду, что-то болит? Ну, он же жаловался на еду. Он же, наверное, всякую дрянь жрать не может.

Но лучше так, чем если ему просто… не захотелось. Бля. А если бы его Игорь позвал, он бы пошёл? Игоря захотелось стукнуть.

Макс всю перемену где-то шкерился, но на урок, всё же, пришёл. Кажется, он рубашку гладил. Ну, точно. Теперь от него ещё и горячей тканью пахнет.

Литература, чтоб её!

«ты чё такой дёрганый? Где был?»

«да так. Стас, что с тобой?»

«ничего. А ты чего?»

«Ты больной? В смысле, я знаю, что ты больной, но мозгами думай! Ты меня за кого держишь, за пидора сортирного? Иди ты нахуй!!!»

Тут я завис. Он это щас к чему, вообще, написал? Макс сидел и делал морду кирпичом.

«чё у вас с Максом за тёрки?» – прилетело от Вовчика.

«нормально всё, я сам разберусь»

– Молодые люди, заканчиваем переписку Энгельса с Каутским. Я, конечно, знаю ответ, но всё таки спрошу: кроме Зайцевой и Менштейна, кто-нибудь ещё читал «Преступление и наказание»? Зря, кое-кому было бы очень полезно, тебе, Комнин, например.

– А мне-то чего? – даже возмутился я. Пересказывал мне Игорь эту хуйню, нихрена не понял. – Тупая книга.

– Нет, вы смотрите, больше ста лет люди читали и восхищались гением Достоевского, а тут вот родился Стас Комнин и, в шестнадцать лет, открыл всем глаза. «Тупая книга». Ты хоть понял, про что она?

– Про идиота, – я нахмурился и уставился на парту. Четверть только началась, но кто-то уже написал: «Если ты это читаиш, то ты пидар и хуй». Блин, надо было молча сидеть, щас начнётся. А Макс, вдруг, заржал. – Чё смешного?

– Про идиота другая книга, так и называется – «Идиот»!

Теперь уже все заржали.

– Ну, давай, поведай нам, Станислав, своё понимание «тупой книги», – Тамара Ильинична меня терпеть не может. И я её – тоже. Думает, что её предмет кому-то нужен, постоянно тут распинается о том, как важно правильно писать и читать всю эту муйню на триста страниц, где какой-нибудь хрен бродит вокруг какой-нибудь бабы и описания природы ещё всякие.

– Ну, а что? – я принялся вспоминать, что Игорь там рассказывал. – Ну, короче, этот, как его…

– Раскольников, – шепнул Макс.

– Раскольников. Он, такой, решил проверить, может он, значит, замочить человека или нет? Ну и, короче, решил шлёпнуть бабу, которой бабки был должен, ну и хату выставить заодно. Ну, пришёл к ней с топором, а там ещё одна была, он и её. Ну, и взял там бабки, цацки какие-то. А потом мозгами поехал, всё выбросил, деньги не тратил, потом пошёл и сдался. Идиот.

– И всё?

– Ну, – я напряг память, – там ещё какая-то ша… в смысле, проститутка была. Чё-то они там мутили… Он, вроде, женился на ней, она тоже какая-то слабоумная была. Короче, он, реально, был идиот, против него никаких улик не было толком, взял и слился!

– Какое потрясающее понимание нашей литературы! Какое тонкое восприятие! А что, по-твоему, должен был сделать Раскольников?

– Понятно, что. Взял бы бабки, голду, переждал бы тихонько, а потом бы с этой, как там её, уехал бы куда-нибудь. А в книге мура какая-то. Что-то он там всё ходил, думал, виноват-невиноват… Тупая книга, и длинная слишком.

– А может, это не книга тупая? – Тамара Ильинична встала из-за стола. – А может, ты просто не понял? Ты ведь её даже не читал, как ты можешь судить? Я пока не ставлю тебе два…

– Я читал, – вдруг сказал Макс. – Мне тоже не понравилось.

– Вот как? Ну, давай, Веригин, расскажи теперь ты. Ты в пересказе читал или в сокращённом варианте?

– Я полностью читал. И несколько раз. И статьи критические. И мне книга не понравилась. Она какая-то ненатуральная. Такое чувство, что Достоевский её писал, чтоб угодить определённому слою населения, всей этой интеллигенции, помешанной на духовных исканиях и чувстве вины не пойми, за что. Там единственные хорошие моменты – это образ семьи Мармеладовых, возможно, потому что, изначально, Достоевский строил своё произведение вокруг него, – Макс даже встал. Я смотрел на него и слушал. Блин, умеет же он говорить про всякое такое. – Раскольников был психически нестабилен, у него были галлюцинации, депрессия, возможно, ещё что-то – вплоть до начала шизофрении. Он просто не смог довести дело до конца, вот и всё. И приплетать сюда всякую ерунду – про искупление, про грех, про Бога – уныло. Достоевский писал роман ради денег, кстати. Конечно, ему нужно было, чтоб тот был длиннее, так что, тут Стас прав, – Макс посмотрел на меня и улыбнулся. Надо же, какой он умный, всё-таки. – Мне, например, тоже про всё это читать было неинтересно, но вариант, предложенный Стасом, больше пользовался бы спросом сейчас, чем тогда.

– Очень интересно, Веригин. Но «Преступление и наказание» – это, прежде всего, произведение о высоких духовных исканиях, а не о том, как кто-то замочил старушку. Чтобы это понять, надо по-настоящему чувствовать, надо иметь истинно русскую душу, вообще – иметь душу, а не только мозги и мускулы. И на нас, стерва, смотрит!

– Вы имеете в виду, что у нас с Комнином нет души? – я почувствовал, как Макс напрягся. Ну вот, чего он тут начинает на ровном месте! Нашёл, с кем спорить. Лучше бы сел, мне опять хочется его погладить и за руку взять.

– Душа, Веригин, это великое нравственное мерило. Соня Мармеладова, имея душу, понимала, что ведёт жизнь порочную и безнравственную, каялась и мечтала оставить такой образ жизни. Раскольников, имея душу – пусть и заблудшую, понимал, что совершил преступление и стремился к покаянию. Именно поэтому он, как тонко подметил Комнин, «слился». Две души, сбившиеся с пути истинного, вернулись на него…

– И отправились на каторгу, да, – фыркнул Макс, – не нравится мне такой истинный путь.

– Знаешь, Веригин, вот не тебе, с твоим образом жизни, поднимать вопросы нравственности. Не знаю, как насчёт Комнина, но ты просто не имеешь права судить о душе, Боге и прочих вещах. Такие, как ты, просто всего это лишены на генетическом уровне. И не надо тут кичиться своей начитанностью. Достоевский писал книгу ради денег! Как такое вообще можно говорить!

– Да, а ещё он проигрывал деньги в казино, снимал проституток в Лондоне и был антисемитом. Он был великим писателем, но мне он не нравится, и это моё мнение, и я имею на него право, – Макс злился, у него лицо было как тогда, когда мы с ним дрались. – Извините, мне нужно выйти, а Вы пока расскажите всем остальным, кто имеет право, о душе, Боге и о том, какой это классный роман, потому что, в отличие от меня, его почти никто не читал! – и Макс, не спрашивая разрешения, пошёл к двери. Кто-то из чурковатых мудаков ему подножку подставил, он, видать, совсем не глядел, потому что чуть не рухнул.

А меня вдруг дёрнуло. Внутри дёрнуло. Не так, как до этого. По-другому. Как будто это я сам чуть не перецепился.

– Мне тоже выйти надо. Игорь, шмотки наши соберёшь!

– Двойку оба получите!

– Нахуй шла! О Боге она тут заговорила! – я злился, Макс замер у дверей. Я понимал, что она ему что-то не то сказала, а он не ждал. Как тогда, со мной, когда я его «Машкой» обозвал, только учительнице не въебёшь кулаком. Что-то мне про неё говорили, что-то… – Два аборта и развод, у мужика последнее отсудила и теперь будет тут про душу нам загонять, – я пнул мудака с подножкой и догнал Макса.