Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 48 страниц)

Я оцепенел от столь ужасного будущего. Господи, откуда у моего отца такие мысли? Спирит – транс? Он – моя жена? Как такое вообще могло кому-нибудь в голову прийти? Я женюсь на трансе? О Господи, да что у отца в голове?!

– Раз уж ты так не можешь, по-нормальному.

– Ну да, а на трансе-Спирите это будет, пиздец, как по-нормальному! Паап, ты вообще о чём думаешь? Я парней люблю за то, что они парни! Парни! А уж Спирит… Да я лучше съем перед ЗАГСом свой паспорт!

Чтобы не травмировать свою психику, я унёс кефир в свою комнату. Я? Жениться? Ну уж нет!

Больше отец эту тему не поднимал, к моему счастью.

А на следующий день мы уже летели в Австрию.

Когда-то давно, до Второй мировой войны, прадед Спирита, Герман Альбертович Фрисман, ухитрился уехать в Россию (ну, тогда в СССР), сбежать от набирающей силу Национал-социалистической партии. В СССР он прижился, да так ловко, что не только миновал всевозможные репрессии (даже Дело врачей прошло мимо него), но и стал одним из краеугольных камней и финансового, и общественного, и духовного капитала этой странной семьи. Все, кто его помнят, говорят, что Герман Альбертович обладал умом удивительно тонким и гибким, умел извлекать выгоду из всего и имел огромное влияние на окружающих. Он был врачом-гинекологом, лечил жен высшей партийной элиты, и в то время, когда его коллеги и соотечественники отправлялись под суд, прекрасно проводил время на номенклатурных дачах и обставлял квартиры роскошной трофейной мебелью, полученной в подарок от генерала, чья дочь-школьница, едва принятая в комсомол, слишком беспечно отнеслась к статусу «взрослой девочки». Герман Альбертович читал лекции в университете, выпускал научные статьи и книги (где в предисловии никогда не забывал упомянуть о руководящей роли партии и лично товарища Сталина, а потом Хрущёва и далее по списку). Он удачно женился, у него было трое детей и все получили блестящее образование и заняли не менее прочное место в обществе. В квартире родителей Спирита, той самой, полученной Германом Альбертовичем и доставшейся матери Спирита в качестве приданого, я видел его портрет. Это от него у Спирита большие тёмно-серые глаза, обрамлённые длинными густыми ресницами, которые даже без макияжа кажутся подведёнными, только Спирит ещё красивее.

А старшая сестра Германа Альбертовича, Роза Альбертовна Фрисман, была пламенной коммунисткой и предпочла остаться в Германии, считая, что не должна бросать свою страну и дело, в которое она верит. И путь её был, без сомнения, героическим, но коротким и печальным. Её следы потерялись где-то между Дахау и Маутхаузеном в тридцать восьмом году.

Герман Альбертович умер два года назад в возрасте девяноста трёх лет, до последнего дня находясь в сознании. На его похоронах была масса высокопоставленных чинов, за гробом несли его награды, около его квартиры теперь висит бронзовая мемориальная табличка – впрочем, этот тот дом, где мемориальные таблички – не редкость. И перед смертью он завещал определённую сумму денег, а также права на все издания и переиздания своих работ тому из Фрисманов, кто съездит в Дахау и Маутхаузен и положит там цветы. Как рассказал мне Спирит, в последние годы прадед часто вспоминал сестру. «Она была намного лучше меня… И за это её убили», – вот что он любил повторять.

И теперь, по его завещанию, Спирит ехал сначала в Австрию, потом в Германию. А я ехал вместе с ним. Так просто, из интереса.

Если меня кто-нибудь когда нибудь спросит, что нужно сделать, чтобы освободить свои мысли из хождения по замкнутому кругу, я посоветую съездить посмотреть мемориал узникам фашизма на месте конценрационного лагеря. Только вот того, что мысли не перейдут на другой круг, не менее мрачный, я не гарантирую. Я не гарантийная контора.

Когда мы стояли там… Нет, словами этого не описать. Можно долго, подробно, как старательный шестиклассник, описывать, составляя сочинение-каталог «Как я провёл эти каникулы». Но что я там почувствовал…

Когда мы стояли перед Стеной плача и смотрели на все эти таблички, на меня вдруг обрушился ужас понимания: это происходило. Вот здесь. Вот на этом самом месте. Люди строились, прибывая в лагерь, и видели места, где должны умереть. Просто и буднично. Вот здесь. А сейчас здесь я. Прошедшие десятилетия вдруг показались мне плохой защитой, казалось, стоит только слегка дёрнуться – и я провалюсь в дыру во времени и буду стоять сам, в серой робе с розовым треугольником и буквой «А». Чтобы отвлечься, я смотрел на Спирита, который пугал окружающих длинным плащом и мрачным выражением лица. Я с трудом понимаю немецкий, но на местный гостиничный персонал он ухитрился нагнать изрядного страха и, судя по их виноватым лицам, сделал ответственными за то, что тут творилось шестьдесят лет назад. Спирит держал в руках цветы – четыре тёмно-красные розы. Меня он тоже заставил купить – только белые. По две мы положили к мемориальной доске «Убитым и замолчанным гомосексуальным жертвам национал-социализма» – серому на сером треугольнике. Могильная плита каким-то людям – вроде меня.

Я видел огромное количество разных военных памятников и мемориалов. Откуда сейчас это жуткое чувство? Мне хотелось бежать оттуда. Мне казалось, я смотрю на скелет какого-то древнего монстра. Да, он мёртв и больше не жрёт людей… сейчас… Но монстры воскресают. Или просыпаются.

Памятник погибшим евреям напоминал вырвавшееся из земли и окаменевшее чёрное пламя. Я сфотографировал Спирита с цветами – то ещё зрелище. Потом мы ходили, Спирит осматривал мемориал, а я… Я мучился каким-то абсурдным чувством. О Господи, колючая проволока. Зачем, зачем они её сохранили? Нет, я понимаю, память… И абсурд, абсурд, в мире больше никогда такое не повторится, никто не разрешит, чтобы такое происходило!

– Этого больше не повторится, – сказал я Спириту, когда он повёл меня осматривать памятники другим жертвам. – Люди не позволят такому произойти.

– О, я думаю, ещё как позволят. Убивать себе подобных – в человеческой природе, а человеческая природа не торопится меняться. Во всяком случае, не на нашей памяти это случится. Всегда найдётся повод… Тебе плохо?

– Да, – у меня холодели руки даже в перчатках, как будто это место выпивало из меня все силы, словно я каким-то способом улавливал «энергетику смерти», которая сохранилась здесь через полвека.

А ещё мне вдруг показалось, что я не смогу отсюда уйти. Что меня не выпустят. – Мне… Мне надо в номер… Полежать.

Зимний воздух казался жестким, словно я дышал ледяной крошкой. Какой-то человек подошёл к нам и что-то спросил по-немецки – Спирит отмахнулся. В номер он привёз меня на такси, я попросил купить мне чего-нибудь выпить.

– Макс, ты сопьёшься так. Да что с тобой, у тебя истерика! Ну-ка рассказывай, что случилось?

– Не знаю, – я не мог сказать. – Такое ощущение, как будто… Как будто я стоял над разрытой могилой, где свалена куча трупов. И один из этих трупов – я.

Спирит только вздохнул.

– Я просто вдруг понял... Что их запирали там и они умирали. И никто их не спас. Я раньше знал, а теперь понял. Господи, как это безнадёжно!

– Не поминай. Что-то ты совсем на себя не похож в последнее время. Помнишь, мы ходили на кладбище и ты ничуть не волновался.

– Кладбище – это кладбище, – я скинул одежду и сразу залез под одеяло. Мне было холодно, очень холодно. – Это естественно, рано или поздно мы все умрём. Но вот так… Купи мне выпить.

– Хорошо, только немного. Чего? – Спирит перекладывал какие-то вещи в своей сумке. А я лежал и чувствовал себя совсем больным.

– Не знаю… Чего-нибудь, что я ещё не пробовал.

– Я куплю тебе шнапса. Его ты, кажется, ещё не пил… Ладно, полежи, потом обязательно спустись вниз и поешь. Отвыкай от этой привычки: чуть что – прятаться под одеяло. Слышишь?

– Ага, – согласился я, чувствуя, что никуда я, к чёртовой матери, не пойду.

– На крайний случай закажи еду в номер, только не размажь, как обычно, всё по кровати.

Я остался в комнате в каком-то диком состоянии. То начинал шагать туда-сюда, то снова ложился на кровать и бездумно пялился в потолок. Собирался сам сходить за выпивкой, но не смог заставить себя переступить через порог. Вдруг захотелось написать письмо Стасу. Я достал фотографию, которую возил с собой в блокноте, – Стас сидит на кровати полуголый и внимательно, без улыбки, смотрит на меня. Интересно, а как бы ему понравился бывший концлагерь? Да никак. Он же… Нет, опять я думаю про него так, как привык думать, а Стас – совсем не бесчувственный. Я видел, я ощущал это в нём. Он был совершенно замершим снаружи, словно ему не только лицевые мышцы, а вообще любое внешнее проявление эмоций, кроме ярости, отшибло. Но они есть там. Иногда я сталкивался с ними – словно, ничего не подозревая, открываешь дверь, а за ней ревёт страшное пламя, которое в открытом виде может убить.

Стас мне никогда ничего не говорил. Может я и выдумал себе всё. Нет, было что-то, было… А начерта? Всё равно всё закончилось. Я здесь, в Австрии и завтра еду в Германию. А Стас – там, в этом интернате, за бетонным забором, среди холодных, выкрашенных тусклой краской стен, где по утрам лампы дневного света бьются, как в истерике… Всё закончилось. Нет, я не буду ему писать. Не буду. Только себе душу травить и ему. Спирит прав – всё закончилось и надо просто забыть. А не думать «А если…», «А может…». Ничего не может и ничего не будет.

Потому что глупость это всё.

Я убрал листок, убрал фотографию, постарался взять себя в руки и пошёл в ресторан – пробовать местную кухню. В номер я её заказывать не рискнул, некоторые названия звучали, как заклинания призыва демонов: цвибельростбратен, краутфлекерль…

Краутфлекерль я брать не стал – капуста с макаронами, какое извращение! Зато здорово объелся всякими десертами, особенно меня порадовал торт с благозвучным названием «Захер». Захер не только Мазох, но и торт!

Я рассказал об этом Спириту, но тот, отчего-то, не впечатлился. Он принёс мне шнапс – никогда не пробовал раньше. Впрочем, ничего особенного – вроде водки, только вкус мягче и лёгкий такой аромат, как от детской душистой воды, – мне так показалось.

Шнапс и огромное количество сладостей мне впрок не пошли. Я сначала никак не мог уснуть, а потом мне приснился даже не кошмар, а странный сон из тех, что оставляют тебя совершенно разбитым и с тяжелым чувством, что ты что-то недопонял.

Я был в каком-то странном месте – в гостинице, но не в этой. Там почему-то было очень сыро и обои клочками свисали со стен. Я мечтал закутаться в одеяло, но оно казалось слишком маленьким и тонким, а в окне постоянно что-то мигало – не то пожары, не то фейерверки. И тут дверь вышибли.

За дверью стоял Стас – непохожий на себя, но я всё-таки его узнал. Он был в длинном чёрном плаще и фуражке, с красной повязкой на руке. За ним стояли другие люди, мне казалось, я их знаю.

– Пошли, – Стас смотрел в упор с таким видом, словно не знает меня.

– Нет! – мне было страшно, я чувствовал, что если я выйду, случится что-то страшное, что-то безумно страшное, что там, за пределами этого сырого, облезлого гостиничного номера, мир давно превратился в ад. – Нет, не надо! Не я!

– И ты. Все, – Стас подошёл, я не мог понять, точно ли это он или какой-то другой человек, похожий на него. – Другие тоже уже там.

– Нет, я не хочу! И не пойду! – мне казалось, что если говорить уверенно, то он меня оставит, уйдёт обратно в эту ночь. А может отвернётся, и я успею спрятаться в шкаф? Но шкаф был нарисован на стене и кровать, оказывается, тоже – тут не оставалось ничего настоящего. – Стас, не надо! Не надо, Стас!!!

Он посмотрел мне в глаза, словно прикидывая, стоит ли отзываться, и сейчас это действительно был Стас.

– Ты что, как ты можешь!

– Теперь могу, – он крепко держал меня за запястье. – Ты ведь уехал в Англию и мне можно всё.

Те пожары, что бушевали на улице, выбили окно, когда мы выходили, и охватили комнату. Люди, которые шли рядом, отворачивались, я не мог различить их лиц. Стас смотрел и улыбался, и улыбка у него была ровной, симметричной, такой, какая и должна быть.

Сон распался и смешался.

Я ехал в машине, она неслась сквозь темноту. Всё вокруг всё время менялось. Сама машина то становилась кабриолетом, то джипом, то просто увеличивалась в размерах, и вокруг тоже ничего нельзя было понять. Я сидел за рулём, что мне совершенно не нравилось, я не видел, куда еду, и не понимал, как ей управлять, но приходилось делать вид, что всё в порядке.

Стас сидел рядом, по-прежнему непохожий на себя, но теперь – в светлом летнем костюме. Вокруг и впрямь было душно, стояла тропическая ночь. Играла музыка, сзади смеялись и открывали шампанское.

– Всё хорошо, – мы поменялись местами – мгновенно, теперь он сидел за рулём и я расслабился. Стас знал, что делает, отныне бездорожье и темнота – его проблемы. – Теперь всё хорошо, ведь мы выиграли войну.

– Кто это – мы? – я пытался обернуться, чтобы рассмотреть сидящих за нами.

– Какая разница, кто мы? Мы те, кто победил, – Стас гнал машину сквозь влажную, горячую темноту. – И война закончилась.

Теперь мы сидели друг напротив друга, кто был за рулём – я вообще не видел. В машине, кроме нас со Стасом, сидели Спирит и Игорь, и Вовчик, и Банни с Рэем – все непохожие сами на себя, но я знал, что это они. В машине не было крыши, с неба светили низкие тропические звёзды, каждая была воздушным шариком, наполненным светящейся радиоактивной водой, они были зацеплены за небо из чёрного бархата. Если бы я встал, я бы мог достать до одного из этих шариков.

Я тоже пил шампанское.

– Война закончилась, – довольно проговорил Вовчик, – и мы все живы, и фюрер мёртв.

– Как он умер? – я знал ответ.

– Он сам умер, – конечно, Вовчик мне не сказал. Стас улыбнулся.

– А интернат?

– Там случился взрыв. Они не должны были хранить боеприпасы в котельной. Ты же знаешь, что котельную топили трупами, чтобы была горячая вода?

– Нет, я не знал…

– Но нам нужна была горячая вода, – это уже сказала Банни, она была во всём красном и почему-то с красными волосами. – Ничего не поделаешь, нам нужна была горячая вода.

– Да, – Стас обнимал меня, его глаза светились, как радиация, – нам никак нельзя было без горячей воды. Но теперь война закончилась и мы победили. Терпеть не могу шнапс, он пахнет туалетным мылом, я бы никогда не тронул тебя, но ты не должен больше так рисковать собой.

…Я проснулся и лежал в темноте, сбросив одеяло, пытаясь остыть. Ненавижу сны, в которых есть какой-то длинный, абсурдный, запутанный сюжет. И никакого Фрейда или Юнга не надо, чтобы понять, к чему такое снится. Я – чёртов трус и мне страшно. Ощущение от сна было мерзким.

Я встал, нашёл в маленьком холодильничке номера бутылку минералки, посидел, прижимая её к виску. Попил, стараясь не разбудить Спирита и не объясняться, почему я тут брожу, как кентервильское привидение. Мне сейчас только сеанса психоанализа не хватает.

«А Стасу не снятся сны», – вспомнилось мне, когда я опять залез под одеяло. В такие минуты я ему завидовал.

Больше ночью мне ничего толком не снилось.

На следующий день мы выехали в Германию.

Лагерь Дахау я смотреть не пошел, справедливо полагая, что тронусь рассудком, особенно после всего, что рассказал и показал мне Спирит. У него всё это вызывало почти религиозный экзтаз, он заявил, что в будущем просто обязан посетить все нацистские лагеря смерти.

– Как тебе это может нравиться! Тут же убивали людей, понимаешь? Твоих родственников! И нас бы убили тоже.

– О да, я понимаю. Это всё равно, что наблюдать полёт Ангела Смерти, – мы сидели в купе, за окном шёл мелкий, но густой снежок. Германия была прелестной страной ровнейших дорог, дисциплинированных людей и невероятных многокоренных слов, которые я не мог выговорить при всём своём желании. – Жутко и завораживающе. Смерть – такая же стихия, как пожар, как торнадо, как цунами, – а они прекрасны. Они вне добра и зла.

– Ты псих!

– А ты не поэт, – Спирит что-то писал в блокноте, посматривая на сделанные фотографии. – Вернёмся домой – надо будет сделать в школе выставку… К примеру, к двадцать третьему февраля.

– Ты уже хотел сделать выставку к неделе борьбы с наркоманией и алкоголизмом. Куда тебя завернули?

– Ограниченные люди! А я так старался! Что плохого в том, что люди увидят, что такое этот хвалёный «героиновый шик, кокаиновый блеск»?

– Ты изверг! – я хмыкнул, вспоминая, как совсем маленьким, когда мы с милым мальчиком Ромой из очень интеллигентной семьи только познакомились, он предложил мне посмотреть свою любимую книжку с картинками. Это был цветной атлас врождённых патологий внутренних органов. Ему такие книжки с самого детства давали, чтобы «посидел спокойно». – Фотографии гангрены на последней стадии вовсе не то, что нужно нашей гимназии.

– Но теперь-то речь пойдёт о воспитании патриотизма… Они мне не откажут, найн.

– Ага, как будто тебе не плевать на патриотизм, – я только рукой махнул и улёгся так, чтобы видеть, как за окном мелькает снег. – Тебе лишь бы людей пугать.

– Людей надо пугать. У непуганых идиотов память короткая. Многие плохо представляют себе, что такое фашизм. Честно, я встречал тех, кто считает, что у Гитлера были здравые идеи и нам надо было не воевать с ним, а дружить против всего мира.

– Бред какой! – я зевнул, железные дороги всегда меня убаюкивали. – Конечно, в мире всегда найдется пара-другая психов, которые верят во что-нибудь такое. В фашизм, в монархизм, в злых инопланетян… Не стоит об этом беспокоиться. Фашизм не вернётся. Никогда.

Мы прибыли в Кёльн. Роскошный город! Хочешь готической старины – полным-полно всяких церквей и башен, хочешь современности – тут и небоскрёбы, и футуристические здания всех видов. Серьёзные, деловитые немцы. Отвязные немецкие фрики. В таком городе нужно прожить год, чтобы как следует всё осмотреть, понять, запомнить, впечатлиться, распробовать фирменные блюда в маленьких кафешках. Ночная жизнь так и кипит, а народ совсем бескрышный – в первый же день, точнее вечер, когда мы рванули в клуб, два милых немецких парня взяли меня в оборот, во время поцелуя запихали в рот какую-то весёлую конфетку, потом мы нюхали какую-то дрянь в туалете… потом было много волшебных звенящих звёд, радужных пузырей, крылатых фей… Утром мы проснулись вчетвером в одной постели, причём мы все трое были небрежно складированы в кучку, а Спирит дрых на большей части. Присмотревшись при утреннем свете к нашим новым знакомым, я с ужасом сполз с кровати и быстренько уполз в ванную – парни оказались близнецами! Только причёски разные и татуировки. А ведь я точно помню, что ночью они… Извращенцы!

В ванной я сидел два часа, пока Спирит их не выставил. Всему должен быть предел, и если бы я в трезвом виде увидел, как они целуются, меня бы, пожалуй, ещё кондратий хватил.

Мы осматривали старинные церкви – снаружи. Спирит не заходит внутрь принципиально, ну а мне… Мне было как-то неловко, что ли. Там был момент, который здорово испортил мне настроение. Чтобы не потеряться в толпе, я держал Спирита за руку. Мы оба были без шапок, Спирит – в длинном тонком пальто и алом шарфе, я – в зимней кожаной куртке. Обычные парни в европейской толпе.

– Смотри, Лёш! – раздался голос позади нас. – Немецкие пидоры.

Я обернулся. Ну, наших соотечественников легко узнать за границей. Особенно женщин. Некоторые считают, что их святая обязанность – вывезти за границу всё своё золото и продемонстрировать иностранцам. Или накраситься с утра, как индеец на тропу войны. Я не говорю, что такие – все. Но их много. А ещё эти двое были в мехах. Ну и зачем? Тепло ведь. Кого вы хотите удивить, Европу?

– Смотри, Макс, – голос у Спирита, профессионального декламатора и неплохого певца, поднялся над площадью, – русское быдло.

Просто пара очередных идиотов, непонятно, какая по счёту в моей жизни. Совершенно незачем было так психовать, отказываться вечером от культурной программы и запираться в номере с несколькими бутылками алкоголя. И сидеть, глядеть в окно, думать о том, что жизнь не сложилась, что я неудачник и вся моя жизнь – череда каких-то нелепостей. И разговаривать с фотографией о том, что всё было зря, и что глупо было даже и пытаться…

Зря, зря я после красного вина пил шнапс. Больше никогда не буду пить.

В Кёльне мы пробыли три дня, а потом я улетел на море, к отцу. Там было хорошо – бесконечное солнце, бескрайняя водная гладь, переходящая в яркое небо. Мной овладели какие-то мизантропические настроения, всё оставшееся время я вёл животно-растительный образ жизни – грелся на песке или камнях, как ящерица, плескался в море, как рыбка, находил торчащие далеко от берега камни, к которым прирастал кораллом. Один раз сходил на какую-то вечеринку, где пару часов просидел в углу в обнимку со стаканом местного невыразительного пива. Отец был мною очень доволен.

Я здорово загорел и налопался фруктов. Не то, чтобы меня это сильно подбодрило. Во всяком случае, я перестал всё время мёрзнуть и начал нормально спать. Но Стас по-прежнему преследовал меня незримой тенью – гуляя по берегу, глядя, как плещется в воде закатное солнце, я представлял его рядом с собой и было тоскливо от того, что это просто глупая мечта. А ведь Стас никогда не видел моря.

Москва встретила холодом, снег был запачкан длинными новогодними праздниками. Учёба уже началась, но многие ещё не вернулись с каникул. Тот же Алекс, например. Ну, этот вообще может явиться и через месяц. Зато Анникова порадовала нас всех историей, как на дорогом горнолыжном курорте «из-за какой-то тупой крашеной коровы» повредила ногу и теперь вынуждена опаздывать на каждый урок. Её вечное: «Мааакс, помоги мне, будь джентельменом» выбесило меня уже на второй день, и я грубо посоветовал ей купить себе костыль или хотя бы снять свои шпильки, если уж охромела. В ответ я услышал, что только пидор может быть так груб с девушкой. Мда, тот случай, когда я её отшил, она мне так и не простила, а я, после её попытки меня споить, и близко к ней не подойду. Валерий Крестьянкин приехал с каникул с йо-йо и у меня чесались руки купить себе такой же.

Жизнь шла своим чередом. На Старый Новый год мы разобрали ёлку. Как ни старайся, всё равно за каждые новогодние праздники что-нибудь разбивается. Когда-нибудь старых игрушек совсем не останется. В этом году я вдруг подумал: ну и что? Кому мне передавать эти игрушки? Кажется, там, в Америке, у моей матери кто-то есть – у меня есть сводные брат или сестра, но они мне совсем неродные. У Спирита есть брат, возможно, у него будут племянники. А у меня?

А я буду один.

Я продолжал тосковать по Стасу.

Я просто ждал, когда это прекратится.

А что ещё оставалось делать?

====== 34. Ты, зловещая луна ======

Здравствуйте, мои бесценные читатели. Извиняюсь, что меня так долго не было. Эти дни для меня были отмечены несколькими стихийными бедствиями, техногенными катастрофами, кознями Тёмных сил, а самое главное – полным и тотальным отсутствием интернета и порой – самого компьютера. Я очень рада за тех всех, кто по прежнему ждал продолжения и не отписался от меня.

Ты, зловещая луна

В мои муки влюблена

Отобрав души покой,

Что ты делаешь со мной?

Может ты мне дашь ответ

Почему весь белый свет

Обозлился на меня,

Для чего родился я? *

– А новенькие-то наши охуеть, какие борзые, – сообщил мне Дёмин как-то вечером. Я задумался. Новенькие появились у нас два дня назад и я как-то упустил этот момент. Тамара наша Блинмалинишна начала опять свои гнилые наезды, что до ЕГЭ меня не допустит и уйду я из школы со справкой. И давай то, давай это… Садись, мол, и пиши, вот прямо здесь и сейчас, без Менштейна, чтобы я видела! Это она, без пизды, мне так мстит. За то, что мы с Максом её тогда так знатно послали. Стерва.

– А чё они там? – я сидел в прачечной, наблюдал за стиралкой. Она в последнее время гудела и дёргалась, как будто взлетать собиралась, и мне было интересно, что будет, если поставить на неё, допустим, маленькую банку и большую – какая первой улетит?

Дёмин, или как я его назвал «Дёма», притирался к нам. Тренироваться мы его ещё не звали – не заработал, то есть, но в душ он с нами уже ходил. Я видел, что он это ценил. С мозгами, значит, пацан. Понимает, что мы-то в этом году уйдём, а он останется.

– Да чё-то ваще, блин, какие-то, типа, мутные…

Вот я хренею с умения некоторых людей объяснять всё чётко и подробно!

Новеньких было двое – брат и сестра. Как это называется: двойняшки или близнецы? Не знаю, как-то я мельком их только видел. Пацан такой – пониже меня будет, волосы светлые, аж жёлтые, как сухая трава. Не качок, ничего такого, только взгляд какой-то такой бегающий и рожу кривит, как будто воняет всё время. А его сестра – ну один в один, только волосы длиннее и сиськи есть. Я ещё удивился, думал, такое – когда два одинаковых, может быть только, если одного пола пацаны, например, как Евсеевы, или там ещё дома две девчонки… но они не очень похожи между собой были.

Короче, пока я мучительно вспоминал, что ещё, кроме свободной продажи кокаина, могло повлиять на творчество поэтов «Серебряного века» (это Макс как-то сказал, а я запомнил), эти двое успели тут показать себя. Вроде как им уже было чуть ли не по восемнадцать, но отправили их почему-то в десятый класс. Ну, мало ли, может они у нас особо одарённые, тут таких хватает. Не в том дело.

Во-первых, они потребовали, чтобы им разрешили жить в одной комнате. Ничего себе, какое блядство! Типа, они брат и сестра. Какая разница – всё равно блядство. Пока я тут, такому не бывать. И ещё девка отказывается в форме ходить. Ничего себе дела! Даже Макс ходил и не облез, хотя и жаловался всё время.

– Будем разъяснять, – сообщил я Дёмину. – А ну, смотри!

Большая банка во время особо сильной машинной конвульсии подпрыгнула и грохнула об пол. Маленькая тоже подпрыгнула, но устояла.

– Что и требовалось доказать.

– А почему так?

– Ну… – я постарался вспомнить физику. – Короче, дело в массе. Чем больше масса, тем больше инерция. Большой предмет сдвинуть сложнее, но остановить тоже при равной скорости.

Сам я был толком не уверен в том, что сказал, но тут главное – чтобы сомнения в голосе не было.

– Так, убери эту хуиту, – я кивнул на осколки. – И давай ко мне. Будем наших близнецов расселять. Они же не сиамские.

Дёма заржал, а я ушёл из прачечной, думая о том, что стиральная машина не сегодня-завтра накроется, и, если немного похимичить с проводом (предварительно отключив его, конечно), может славно так закоротить. Гореть в прачке особо нечему, хотя… Стоп! Почему нечему? Если стащить туда достаточно пластиковых тазиков (почти у каждого есть свой), кое-какого шмотья, ну, там всякого, по мелочи, получится изрядная душегубка. Здание поставят на проветривание, а нас куда-нибудь отвезут на целый день. Это стоило обдумать.

– Стас, чего они тебе сделали? Ну, подумаешь, хотят жить по-своему.

Игорь сидел на кровати, поджав ноги, и что-то строчил в толстой тетради. – У тебя что, других занятий нет?

– Не-а. Что ты там пишешь всё время, роман?

– Может и роман, – Игорь весь подобрался, как будто я у него сейчас начну отбирать тетрадь. Я сто лет так не поступаю! – Слушай, я думал, ты с Максом пообщаешься и перестанешь быть таким… Таким…

– Каким?

– Злобным уродом, – Игорь загородил морду лица своей тетрадью, только глаза видны. – Ты хоть немного думай о том, что творишь!

– Я всегда очень тщательно обдумываю, что творю, – я лёг на кровать, закидывая ноги на спинку. Если так и дальше пойдёт, мне придётся спать на полу на голых матрацах, потому что кровать мне упорно мала. И рубашки, приходится их расстёгивать, а я этого страшно не люблю, но как сказала наша кастелянша, «не заказывать же на тебя отдельный размер, сам виноват, нехер таким бугаём вырастать!». – И вот поэтому у меня обычно всё так хорошо получается. Ну, а что я злобный урод – ну, я таким родился. И не ной – я тебя не трогаю.

– Да я не про то! Что они тебе сделали, эти близнецы?

– В смысле? Они хотят жить в одной комнате! – меня просто передёргивало от этой мысли.

– Ну и пусть себе живут, тебе это как мешает?

– Мешает. Если хотят – пусть попробуют. Вдруг получится?

Игорь только рукой махнул и, перевернувшись на живот, уткнулся лицом в подушку.

Вечерком мы всей честной компанией пошли в гости. Ну, конечно, я, Вовчик, Игорь (как он сказал «проследить, чтобы ты не зверел», за что получил у меня), Банни – из интереса, Дёмин, Пашик, Яшик – на подхвате, ну и всё-таки десятый класс – это больше про них. Сначала я, как вежливый человек, постучал, даже рукой. Меня послали нахуй. Хорошо. Теперь я дверь уже пнул – не выбил, а так, подрихтовал немножко снизу. Ну и открыл ключом-универсалкой.

Они жили в комнате, в которой раньше жил Макс, и уже одно это меня бесило неимоверно. Лучше бы комната стояла пустой.

Эти двое тут расположились, похоже, и впрямь собирались вместе жить. Уже какие-то морды на стенку налепили – рожи знакомые, то ли «Фабрика звёзд», то ли ещё какие такие прошмандовки российской эстрады. Одна постель нихуя не застелена, на другой какое-то шмотьё и вещи – мужские и женские. У Макса такое было, без бабских вещей, конечно. Я Макса вспомнил и почувствовал, как во рту становится едко от злости. Почему он уехал, а приехали вот они?

Парень сидел на стуле, девка ковырялась в вещах. Я попытался вспомнить, как кого зовут. Вот её – Галей или Аней, а парня Колей.

– Привет! А мы тут мимо шли, в гости решили заглянуть.

– Валите нахуй, – это девка рот открыла. – Мы вас не звали!

– А вы чего такие некультурные? А «здрасте» сказать, а угостить чем гостей? – я прошёл и лёг на незастеленную кровать. Все остальные разошлись по комнате, рассматривая вещи, Банни присела около меня, Вовчик встал в проходе.

– Эй, куда в обуви на чистое бельё! – вскинулся пацан.

– Заправлять потому что надо. Ну, так где же «здрасти»?

– Здрасти. И валите отсюда! – это всё Галя-или-Аня возникала. Я подумал, что если её коротко постричь и сиськи совсем убрать, то от брата и не отличишь. Прикольно. Вот бы у меня был брат-близнец… Хотя, нет. Как бы я с ним делил, к примеру, Макса? Нахуй не надо!

– Молчи, женщина, твой день – восьмое марта!

– Да пошёл ты! Я знаю, кто ты. Стас Комнин, – она сделала ударение на «о» и меня аж передёрнуло. Я почувствовал, что злюсь сильней, хотя надо было делать спокойное лицо.

– Комнин.

– Ты что, армянин? Это армянская фамилия, и то она произносится как Комнян.

Так, ну это уже борзота через край. Даже Игорь повертел пальцем у виска, а все остальные и вовсе напряглись.

– О, гляньте, да у нас тут эрудиты! Эти, как их, «что-где-когда»? – я встал. – Ну а ты чего молчишь? – я обратился к парню. Тот жевал губу.