Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 48 страниц)

Я сидел, было тихо-тихо, я смотрел на Макса и ничего, и даже табло из головы исчезло. Просто всё застыло, только я и спящий Макс.

А потом настало утро. И время снова пошло. Кто-то просыпался, кто-то на кого-то орал в коридоре. У ворот сигналили – директор прикатил, это у него тачка такие звуки издаёт. И Макс проснулся.

– О, а ты тут?

– Ага.

– А чего не ушёл? А вдруг заметит кто, а?

– Да похуй как-то, честно.

– Ох, блииин, – Макс потянулся, – ох, ну и ночь…

Он смотрел на меня, а я вдруг подумал, что, всё-таки, наверное, ему больно было со мной. Блядь. Долбоёб я. Надо было ему предложить. Я бы ничего, не сдох, а ему так привычней. Всё-таки я урод!

– Стас! – он улыбался – радостно так и красивый был от этого, аж дышать тяжело. – Я же домой сегодня еду, домой! Господи, неужели, наконец-то!

– Да, – я кивнул. – Наконец-то.

А потом... А потом мне всё казалось, что времени ещё полно. Вот мы только умываемся. Вот мы только пьём кофе. Вот мы сидим и смотрим из окна его комнаты, и, если не оборачиваться, не видно собранных сумок, снятого постельного белья, валяющихся у стены синей рубашки и форменных брюк, которые Макс запустил в стену с радостным воплем «Свобода!». Просто ведь можно не смотреть.

А может, отец за ним не приедет. Может, он задержится. Мало ли, что у бизнесменов случается. Может же быть такое?

– Вон, вон, это он! Это папа!

А потом как-то всё пошло сумбурно. Вот мы бежали вниз и я рассматривал отца Макса – тогда я его не очень рассмотрел, да и не вглядывался. А он на Макса похож, только пониже и волосы не чёрные, а просто тёмные. Он на меня как-то странно смотрел, Макс ему сказал, что я друг его.

– Ты чего бледный такой и синяки под глазами?

– Ну, а как ты думал? Я, блин, болел!

– Как болел?! – тот аж вытаращился. Вот странный человек! – А что ж домой не позвонил? А Вы куда смотрели?! – это он уже на Таракана наехал, а тот отбрёхивался, мол, из медпункта ему ничего не сказали и вообще, простуда зимой обычное дело, тут все так болеют. А тот совсем распсиховался из-за того, что, типа, «Макс на ногах простуду перенёс» (ну, блин, и сказал), что, мол, совсем у Макса мозгов нет, как маленький, прям.

– Ой, да не ори, да что мне будет! Я на физ-ру не ходил, таблетки пил, чай с калиной…

– А калину-то где взял?

– Да вот уж взял!

– Что ж ты мне не позвонил, я бы хоть лекарств привёз человеческих, а то тут, небось, аспирин ещё советской расфасовки!

И чем ему аспирин наш не угодил? Буржуй хренов!

Тут и остальные подтянулись. Мои и другие тоже. Всем же интересно, как это – когда тебя богатый отец забирает. Об этом все мечтают, особенно, кто безотцовщина – что однажды прикатит папаша из-за границы и увезёт. Только хуй, такое только в сериалах показывают.

Я старался не думать о том, что происходит. Просто вот – шёл, смотрел, слушал, говорил. Просто не думал.

– Пошли, вещи помогу унести.

Я его чемодан катить не стал – так нёс. Не такой он и тяжелый. Вообще лёгкий. А ручка как приклеилась. Не отпускает ладонь, в багажник чёрного джипа чемодан ложиться не хочет. Но лёг.

– Эй, парень, а тебя как зовут? – вдруг спросил меня Максов отец, Анатолий-как-там-дальше.

– А чё? Ну, Стас Комнин меня зовут, – всё-таки это Максов отец, не хотелось ему грубить.

– Комнин, Комнин… – бормотал он и всё пялился на меня. Хотелось спросить: «Чё смотришь?», но я молчал. – А родители твои где?

– Ну… Мать с отчимом дома, а отец – хуй знает, кто, – я продолжал поддерживать культурный диалог. – А чё?

– Да нет, ничего… – он всё смотрел. – Ну и как вы тут живёте?

– Ну, нормально.

– А как с Максом поладил?

– Да Макс, вообще, ништяк, крутой пацан, вообще не понимаю, какие к нему претензии.

– Понятно, – он багажник закрыл. Щёлк – и Максовы вещи исчезли. Отрезало их от нашего интерната чёрным металлом.

– Ну, давай, Стас, удачи тебе, – Макс стоял передо мной без шапки, только капюшон накинул. А у него, и правда, синяки под глазами жуткие и щёки запали, и губы все потрескались, не помогла ему помада. – Я это, может быть… Позвоню или напишу там…

– Да не надо, не надо… – я смотрел, ничего вокруг не было, только его лицо, только его глаза – опять почти зелёные и короткие чёрные слипшиеся ресницы, замерзающие, и пар изо рта, когда он говорил. – Удачи тебе.

– Да ты это… Сам звони, если что, я Игорю телефон оставил… Стас!

Я обнял его, из всех сил, хлопнув по спине, я не мог его даже поцеловать, потому что все смотрели – и его отец, и директор, и все… У него капюшон слетел и я в последний раз почувствовал этот его запах, его тепло. Он ещё раз посмотрел – таким больным взглядом.

А потом он запрыгнул в джип и дверь за ним захлопнулась. И чёрный металл отсёк Макса от интерната.

Стекло было тонированным, я не видел за ним Макса. В нём отражался лишь урод в дешёвом пуховике и голые деревья, и железные столбы – остатки детской площадки.

А потом джип тронулся с места. Вырулил со стоянки на дорогу. Ворота открылись и он поехал, поехал, поехал, становясь всё меньше – чёрной точкой, соринкой в глазу. И натягивалось, натягивалось, натягивалось что-то, чего я раньше не замечал, что-то между мной и Максом, натягивалось и оборвалось.

Всё. Вот так всё закончилось.

– Ну, вот и уехал он, – услышал я голос Вовчика и до меня дошло, что вся моя толпа собралась вокруг меня и мы куда-то идём. – Всё-таки мутный он был парень…

– Да ладно, – подал голос Рэй, – нормальный он был.

– Ну, мне он нравился, – высказалась Банни. – В смысле, как человек.

– Ага… – надо было и мне что-то сказать, не молчать, как идиоту. – Снег, наверное, опять пойдёт?

– С чего ты взял? – спросил кто-то.

– Ну, темно же вот как.

– Эй, ты что, проснись, солнце светит!

Я посмотрел на небо. Действительно, солнце было на месте.

А потом… А потом что-то рванулось в груди, с хрустом, в клочья! Я даже сплюнул и удивился, мне казалось, что будет кровь, что разорвало, разворотило там внутри.

– Я это… Надо мне…

У Николыча я дверь выбил пинком, «мерзавчик» там в тумбочке был. Знал, знал, что понадобится… Как я дошёл до своей комнаты, ничего не видя, не дыша, потому что лёгких не было, всё в кровавую кашу внутри – не помню. Помню, что скинул куртку и ботинки, содрал крышечку и глотнул водки прямо из горла. Бляяя, пакость какая, пусть, пусть льётся через разорванное горло, прижигает, выжигает там эту кровавую дыру. Напиться, нахер, напиться и спиться, спивайся, Стас Комнин, урод, выродок, кому ты, нахуй, нужен? Зачем тебе жить? Что… Зачем?

Он уехал. Это простая мысль, но я её не мог понять. Теорему Безу понимал, а это – нет. Надо принять за аксиому. Он уехал. Уехал. Уехал.

Я глотнул ещё. Обожгло.

Он был тут. Был со мной. Шутил, смеялся, рассказывал разные интересные истории. Рисовал в тетрадках всякую хуйню. Слушал музыку, смотрел мультики на старых кассетах, смеясь над гнусавым переводом. Любил после уроков надевать яркие рубашки. Играл в баскетбол.

А теперь его нет. Уехал.

Он выкидывал в столовой варёный лук из тарелок и лепил из хлеба фигурки. Он закрывал горящую спичку ладонью, прикуривая, говорил, один военный научил. Он писал длинные сочинения, спорил с учителями, писал на уроках мне записки. Он каждый день пользовался туалетной водой и вечно раскидывал свои шмотки по всей комнате.

А теперь он уехал.

Он бесил меня своими постоянными подъёбками, обижался на всякую ерунду. Он помог мне с тупой подставой с ножиком, а я ходил и следил, чтобы с ним ничего не случилось, и почти не уследил. Я наставил ему кучу синяков, разбил ему лицо, я носил его на руках по лестнице.

Он уехал. Ещё глоток, сейчас стошнит, какая гадость – водка на голодный желудок.

Он был моим первым, по-настоящему первым. То, что было до этого, не считается. Я целовался с ним, я занимался с ним сексом. Я спал возле его кровати. Я его любил.

А теперь он уехал.

Бутылку бросил под кровать. Нафиг всё. Как же больно, как будто, и вправду, сейчас кровь горлом пойдёт, ну и пусть, и пусть я сдохну, как мать хотела, всем легче будет! И мне тоже.

Закатав рукав, я вцепился в запястье – раз, другой, прокусывая давно зарубцевавшуюся кожу, пытаясь прокусить старые шрамы до крови.

Он уехал.

Он навсегда уехал.

Конец первой части

====== 30. Старый новый год. Стас ======

– Так, тихо-тихо! Не уроните её… Блин, ну куда! Комнин, ну, а ты чего сидишь, как король на именинах! Давай помогай или чеши на урок обратно!

– Ага, сейчас, шнурки поглажу! – я продолжал сидеть на спинке кресла, с удовольствием наблюдая, как ликвидируют ёлку.

Сегодня тринадцатое. Старый Новый год, один из ебанутейших праздников в мире. Хуже только первое апреля. День дурака. Мой день рождения, бля. Стукнет мне восемнадцать – поменяю дату рождения, нахуй. На двадцать девятое февраля, к примеру.

Сегодня из актового зала убирают ёлку, и в связи с этим весь одиннадцатый класс свалил с уроков – пацаны, типа, помогать, девки так: «А чё мы тут будем одни сидеть, как дуры». Ёлка высокая – метра четыре, а то и пять, корявая, лысая. Там, где большие проплешины, на ствол были набиты ветки отдельно, они высохли самыми первыми и теперь торчат голые, остальные осыпаются только так. Поэтому я под ёлку не суюсь, выковыривай эти иголки потом отовсюду!

– Осторожней, осторожней! – Татьяна Павловна металась там, размахивая руками. Ёлка, чтоб стояла ровнее, была сверху привязана к потолку – за вбитые крюки – и к стенам. Если её сразу отвязать – ёбнется и иголки по всему залу разлетятся… Хотя мне-то пофиг, но смотреть, как они бегают, прямо противно.

– Чё осторожней, – я достал из кармана лазерную фигулю, посветил красной точкой через зал на ёлку туда-сюда, чтоб ошмётки мишуры заблестели, потом перевёл на стену, – потом вон там и вон там отвяжите так, чтоб она на бок завалилась, а потом от ствола остальные отвяжите. И тащите её нахер!

– Так иди и помоги!

– Не, – я поудобнее уселся и засветил красной точкой нашей заучихе в глаза, – я руковожу.

В последнее время меня совсем несло. Как на льдине или там не знаю, как с парашутом в торнадо попал, – лечу, лечу… и похуй. Всё казалось бесцветным, никчёмным – вот, как эта ёлка. И вкус, как от горелой бумаги во рту, как когда бычки потрошишь, крошки табака выковыриваешь и сам самодельную сигарету делаешь, – мы так в детстве с пацанами поступали. И так всё время, а ведь я курить бросаю. Паршиво.

Как я тогда не сдох – непонятно. Не думал, что больно так бывает, чтоб на вид всё, как было, а внутри как будто изодрано всё. Как будто из меня Чужой вылез, только я жив остался, хожу, дышу, говорю… Хоть и не хотелось ничего. Даже от еды блевать тянуло.

Я о Максе даже думать боялся. Я – боялся. Потому что иногда получалось – ходишь и как будто ничего не было, ничего не изменилось, всё, как раньше, как всегда. А потом – раз, как в ледяную воду с головой, как удар поддых – уехал. Уехал. Нету и не будет больше.

Это было уже сто раз, люди приходили, уходили, исчезали где-то за горизонтом. Как кометы в Солнечной системе. Пришли-ушли. По некоторым я скучал. По Ваде, по Андрюхе, по Сергею Александровичу. На других было вообще ровно. А Макс уехал и я чуть не сдох. Вот реально – лежал тогда и всё, солнце погасло, кислород из воздуха исчез, клетки делиться перестали… Случись атомный взрыв, мне и то хуже бы не стало. Ну, это, конечно, не во мне дело, не я изменился с тех пор. Дело в Максе. Я в него влюбился, такая вот хуйня.

Это даже звучит тупо. Любовь. Слово-то какое замусоленное. Тут тебе и фильмы с сериалами тупые, и всякая там хуйня с сердечками… Про всё говорят: «Я люблю». Так и про еду можно сказать, и про фильмы, и про одежду. Про Макса хотелось сказать по-другому, но я других слов не знаю, надо было, наверное, самому для лит-ры сочинения писать и читать всю эту муть, которую нам преподают. Хотя что толку? Даже если бы знал, я бы всё равно ничего ему не сказал. Потому что я не дурак, кое-что понимаю. Максу это всё нахуй не нужно. Ни любовь, ни что-то там. Ни я сам. Если бы всё было там, а не здесь, он бы в мою сторону и не глянул, это стопроцентно. Ни рожи ни кожи, только подлость одна… Ни такта, ни интеллекта, нихуя вообще. На Игоря, может, и посмотрел бы. А на меня – нет. Ну и вообще, иногда лучше жевать, чем говорить, всё равно ничего бы не поменялось. Он уехал. Уехал к себе, куда хотел. А я не сдох, ну, не сдох – и ладно.

Тогда несколько дней меня шатало. Я как под наркозом был, только наоборот. Одна боль внутри. Сидел на уроке и пялился на парту, а на парте – всякие узорчики. Вот какой-то знак вокруг болтика нарисованный – это Макс рисовал, вот огонь от мелких трещинок идёт и превращается в цветок – тоже он. Вот выемка от содранной краски закрашенная – Макс её обвёл и превратил в птицу. Вот закладкой у меня в учебнике его картинка с городом, а вот листочек с нашей перепиской – ничего особенного. «Посмотрим телек сегодня после ужина – «Секретные материалы» – «те чё, такая фигня нравится?» – «Почему, интересная серия, просто не хочу там без тебя сидеть» – «ладно, я чипсов соображу!» Мы тогда пошли и смотрели: какие-то пришельцы, истина где-то рядом…

Макс был, как пришелец, – улетел к себе.

В столовой я ел, а что ел – не понимал. Мне тогда пенопласта покроши – я бы всё сожрал. А вот печенка. А Макс её не ел. А вот рожки – в них он всегда соевый соус лил или кетчуп и всегда спиралью.

Хуже всего было после отбоя. Я лежал, смотрел в окно и думал о том, что его комната стоит пустая, там темно и холодно. Оттуда исчезли его вещи и его запах смыли, как будто и не было. Чтобы хоть немного спать, я пил димедрол и по утрам был никакущий.

Но я не лежал и сопли не жевал. Ходил, по-прежнему, качаться. Учился как-то кое-как. Пизды вломил до конца четверти, по-моему, всем – за весь следующий год, авансом. В карцер загремел. Сидел там и вспоминал, как тогда Макс ко мне пришёл, как он меня обнял, а я его в ответ. Я его, наверное, уже тогда любил, а хотя, хуй знает, как это происходит.

Четверть закончилась. Все разъехались, осталось человек тридцать. Рэй остался, опять его бабка в какой-то больнице. Да ему-то что, гитара тут и ничего человеку больше не надо. Везёт.

На Новый год остаются те дежурить, кого дома никто не ждёт, – платят больше. Ну, там, для мелких всякая «ёлочказажгись», для тех, кто постарше – пиздёж президента по ТВ, «шампунь» и водка. Президент рассказывал, что всё было хуёво, но дальше будет легче. Ну-ну. Некстати вспомнилось, что Макс говорил – про десять лет и президента. Ну-ну. Взять бы машину времени и посмотреть, кто нас с две тысячи четырнадцатым поздравлять будет и чего обещать, кто будет вместо Пугачёвой и «Иронии судьбы». Меня, конечно, за «взрослый стол» позвали. Я посидел немного. Знаю, щас эти дуры нажрутся до того градуса, когда кто-нибудь решит, что я не такой уж и страшный, и полезет. Не, нахер. Я взял гранёный стакан, налил туда шампанского, опрокинул стопку водки и вышел на улицу, ещё одну бутылку взял с собой.

Небо было тёмным, холодным. С него мелкий такой снег летел, даже не снег, а просто иней. Я в одной рубашке был, тоже белой (ну, праздник же, а чёрную выигранную я где-то проебал), стоял, смотрел. Вроде на Новый год под бой курантов полагается желания загадывать, только вот не верю я в это нифига, не сбывается. Это как в детстве, когда Вадя у Деда Мороза просил велик, а ему всякой хуйни для школы надарили, он потом месяц рыдал, обманувшись в лучших чувствах. «И какой тогда смысл хорошо себя вести?» – спросил он. «Ну, я же говорил – никакого», – объяснил я ему в сотый раз. И мы курили втихаря, и сбегали с уроков класть копейки на рельсы, и подбрасывали снежки в рваных пакетах в портфели одноклассницам – снежки таяли и всё содержимое превращалось в мусор. А летом я угнал у какого-то лоха велик, мы прятали его между гаражами и катались там, где никто не видит, а потом его кто-то спиздил из тайника, но всё равно мы почти полтора месяца им пользовались и убили в хлам.

Я стоял и смотрел куда-то в темноту. В этом году у меня было желание. Действительно желание, не то, что можешь сам получить, а то, что либо сбудется… либо, скорее всего, не сбудется. Я хотел увидеть Макса. Не через десять лет. Не хуй пойми, где и когда. Я хотел увидеть его в следующем году. Я и загадал это в тишине, на холоде, пока шампанское пил прямо из горла. Потом ёбнул бутылку со всей дури об стенку и пошёл спать. И всё повторял, как придурок: «С Новым годом, Макс, с Новым годом», хорошо, никто не слышал.

На утро было довольно-таки нехуёво для человека, который ночью северное сияние устраивал и по морозу бродил. Мы с Рэем нагребли остатков жрачки и сели смотреть всякую муть новогоднюю по телеку. В своё время на Новый год я поджигал ёлку; потрошил подарки (ничего оттуда не брал, так просто – выкидывал всё в одну кучу); заморозил здание, пораспечатав все окна, какие смог; сделал новогоднюю гирлянду из дохлых крыс (привязал их хвостами к проводу, мишурой обмотал, самое сложное было наловить столько крыс одновременно, чтоб они не испортились, – я их на холоде держал); сигарету о ватную бороду Деда Мороза тушил… Всего и не вспомнишь. Не люблю я Новый год, и что все с этим так носятся? Дома мы его вообще никогда не справляли, ни ёлки, нихуя, мать уёбывала обычно куда-нибудь, а я по телеку смотрел куранты и спать ложился. Мне почему-то очень нравилась Красная площадь, я там в жизни всего один раз был – на экскурсии в первом классе – и то не помню нихрена, только помню, что с пацаном из параллельного класса подрался, а потом долго в автобусе сидел, а какая-то девочка обоссалась.

И я всё думал: а как же Макс Новый год справляет? Небось уже умотал куда-нибудь в свою Англию. У них там не куранты, а Биг-Бен, не Дед Мороз, а Санта-Клаус, не президент, а королева… Кажется. И парламент… или сенат? И премьер-министр… Кто, интересно, англичан с Новым годом поздравляет? А может, вообще в какой-нибудь тропический рай свалил, подальше от всего этого холода, валяется там на пляже, пьёт коктейль из кокоса, а всякие тамошние пидоры на него слюни пускают.

На каникулах было тоскливо. Ничего не хотелось: ни пить, ни драться, ни что-то ломать. Я часто зависал у себя в комнате, сидя на кровати в обнимку с чёрным свитером, – тем самым, с длинными узкими рукавами, который у Макса увёл, пока этот придурок растяпистый за своими вещами по всей комнате гонялся. Глядел на него и вспоминал, как оно было, как ещё могло быть...

ЗапЁрся в библиотеку, нашел там Большую Советскую Энциклопедию, открыл на слове «любовь». Прочитал. Нихуя не понял кроме того, что надо было мне в Древней Греции родиться. Вот про неё там как раз всё понятно было. Воинское товарищество, взаимоотношения наставника и ученика… Хм. Ну, допустим, воинское товарищество, это понятно – я и Вовчик. А наставник тогда кто? Сергей Александрович? Стремновато, хотя, хер знает, всё-таки они там тоже не дураки были – в Древней Греции.

Мда, а ещё везде были Маркс и Энгельс. Вот, ну всё-то мужики знали! И про любовь, и про все дела. Мне такая мысль странная в голову пришла, что я чуть не заржал на всю библиотеку. Вместо этого я выдрал страницы и унес их с собой. Может перечитаю, что-нибудь пойму. «Если ты любишь, не вызывая взаимности, т. е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье», – вот это я понял. Нет, ну всё-таки молодцы Карл Маркс и Фридрих Энгельс! На своём опыте, что ли, разбирались? Друг с другом?

Ещё странное было: Вовчик позвал меня в гости. Не на три дня, а так – утром приехать, переночевать, вечером вернуться. Это уже в конце каникул. Я согласился, конечно. Таракан с мамкой побазарил, та согласилась при условии, что я ни под каким видом к ней не сунусь, чтоб, если что, хоть на вокзал шёл, хоть в теплотрассу, но не к ней. Да и ладно.

Вовчик за мной приехал на джипе, только не таком понтовом, как у Максового отца, а постремней и зелёном. Зато сам вёл, а батя его рядом сидел, командовал. Ничего у него отец, Вовчик на него здорово похож.

Квартира у Долгиных крутая. Трёхкомнатная, евроремонт, пластиковые окна, натяжные потолки, арки, в ванной – офигенная мелкая плитка, на полу совсем тёмно-синяя, кверху светлеет, кое-где серебряные плиточки вставлены. И ванная, и унитаз тоже светло-голубые, а краны и прочая металлическая фигня позолоченные местами. Очень красиво. Картины в рамках – с фруктами, с каким-то восточным городом. Люстра с хрустальными висюльками, мебель с позолоченными завитушками. Даже фонтанчик есть. А ещё кот – здоровый, белый, пушистый, по кличке Сентон-Томсон.

Ещё у Вовчика был младший брат, который на него был совсем не похож, звали его Артём и он был тощий, и в очках, только что такой же рыжий.

Я вёл себя культурно – не матерился, не курил, добавки не просил, чаем не хлюпал. Родители Вовчика смотрели на меня, как будто я на них кинусь сейчас, небось, Таракан им про меня нарассказывал всего. Мне прямо смешно было.

Мы ходили гулять. Катались, стоя на ногах, со здоровенной горки, каждый раз цепляясь друг за друга и падая. Жрали шаверму. Катались в метро, я там себе купил новые карты для покера и ракушку с сюрпризом – Банни в подарок, ещё всякой фигни. Какой же кайф куда-то выбраться! Вокруг огромный город, куда хочешь, туда и иди… Странное ощущение, если честно. «Вектор», – вспомнилось мне. Вектор из точки может пойти в любую сторону, вот так же и в обычной жизни, не в интернате. Что захотел, то и надел, куда захотел, туда и пошёл, что захотел, то и съел… Но, наверное, этим лучше не злоупотреблять, а то свихнёшься, как Макс. Вот уж у кого в голове одни зигзаги и спирали. Эх, Макс... Про Макса думать было больно. Я понимал, что это полный идиотизм, но всё равно мне казалось, что я вижу его в толпе. То, вроде, его куртка. То, вон, кто-то высокий без шапки – может?.. Нет. Я даже не надеялся, оно само не получалось не смотреть.

В сумерках возвращаясь домой, мы нарвались на каких-то пьяных пиздюков в количестве пяти штук. Эти дебилы высмотрели у Вовчика мобильник и решили, что им он нужнее. Не знаю, каким надо было быть дебилом, чтоб лезть драться в таком пьяном виде, но мы их отпиздили, у меня даже настроение поднялось. Я у одного из них мобильник отобрал, у другого перстень с пальца снял, золотой, кстати. Потому что, если ты дурак, то это уже не лечится. Нахрена мне мобильник, я и сам не догнал.

Странное было вечером, точнее, уже ночью. Мы поужинали и завалились в комнату, где жил младший брат (тому спать пришлось в зале, потому что тут диван больше), поставили на компе «Пиратов». Люблю этот фильм, уж не знаю, почему. Из-за Джека Воробья, не иначе. Те, которые там, типа, парочка со своей любовью, – они как варёные. Вот не люблю фильмы, где есть любовь, но тут, как по мне, их любовь никому не сдалась. Я, когда в первый раз смотрел, всё думал, что эта девица своего кузнеца бросит и этого командора бросит, и убежит с Джеком. Или Уилл так сделает.

– Я бы так и сделал, – сказал я Вовчику. – Какой смысл сидеть на острове или где они там жили, если про тебя все знают, что ты пират? Я бы свалил.

– А девушка?

– А она бы за этого своего замуж вышла, – я только плечами пожал. – Подумаешь, девушка. Он бы мог сокровища искать, стать богатым, а так он кто?

– Да, быть богатым – клёво.

Так мы сидели и трепались. Вовчик купил несколько банок пива и мы пили его втихаря – оказывается, его мать пива вообще не терпит (тоже мне, мадам Козявкина!) – с сухариками, с рыбкой копченой.

– А давай порнуху посмотрим? – предложил он вдруг, когда фильм закончился.

– Чего? – я в этот момент всё пытался с себя крошки стряхнуть, чтоб не спать на них. – Какую ещё, нахуй, порнуху?

– Да какую хочешь, у меня всякой дохуя… Простая, со всякими там сюжетами, жёсткое порно…

– А гейское? – я, не подумавши, ляпнул. Вовчик вылез из кровати, стоял, рылся в какой-то сумке. Он загораживал монитор и, казалось, сам светился. Когда я ляпнул про гей-порно, он только на секунду повернулся, я думал, он меня нахуй пошлёт, ну, а я как-нибудь отшучусь, а он только коротко сказал:

– Есть. Поставить?

– Ну, ставь, – мне даже тревожно как-то стало, как будто я по краю крыши иду или по узкой доске – назад не повернуть, только дойти.

Он поставил. И залез обратно в постель. Я чувствовал, что он тоже напрягся и не смотрел на меня. Мы смотрели на экран.

А там ничего особенного не было, два парня, на вид самые обычные, ну, один такой, поприлизанней, светленький, тощенький, на шее татуировка в виде звёздочек каких-то. Другой – покрупней, смуглый, черноволосый, волосы длинные. Они сначала что-то говорили в камеру, светленький всё улыбался и прижимался к тёмному.

– И чего они пиздят? – мне на Вовчика было смотреть как-то стрёмно.

– Ну, этот, светлый, сказал, что его зовут, вроде, Роджер, как-то так, и что, типа, он недавно этим всем занимается и ему нравится. И чё-то ещё, – Вовчик на меня тоже не смотрел.

А эти двое начали целоваться. Целоваться и раздевать друг друга. Медленно так, никуда не торопясь. Совсем не то, что мы с Максом, когда друг друга из одежды вытряхивали. У тёмненького тело было накачанное, тоже с какими-то татухами – вот откуда Макс этой фигни набрался. Макс…

Я вспоминал его, глядя на экран, глядя на то, как двое парней целовались, лизали друг друга, как брюнет поставил блондина-«вродероджера» раком и принялся (ёб твою мать!) вылизывать ему прямо там!!!, а потом надел презик и засадил. И трахал его, а тот только глаза закатывал. Вовчик в этот момент так задышал, что даже носом засвистел.

Я не отрывал глаз он монитора, ничего не замечая, и вздрогнул, когда он меня за руку взял. Ладонь у него была горячая и липкая, и он мою руку потянул к себе, я на ощупь, под одеялом, нашарил его член – твёрдый, горячий, гладкий, окруженный волосами. И что делать, я знал, хорошо знал, и он тоже, я почувствовал, как он засунул свою руку мне в трусы. И мы не смотрели друг на друга, и я даже на экран толком не смотрел.

Потом мы лежали молча. Я глядел на потолок – тёмный (никакого вечного фонаря за окном), только иногда по нему свет двумя полосками проходил сквозь шторы – машины ездили. Тут, рядом. Странно как-то. Я уже совсем забыл о таком, хотя, когда дома жил, тоже часто просыпался, смотрел на эти полоски и мне всегда казалось, что если кто-то куда-то ночью едет, то, наверное, по совершенно необычным делам. Представлял себе бандитов, ментов, пожарку, скорую и опаздывающих в аэропорт. Мне никогда не приходилось по ночам ездить и казалось, что это должно быть очень увлекательно. Вовчик всё вздыхал и ворочался, а я лежал на спине и не мог уснуть. Меня словно встряхнуло – впервые с момента отъезда Макса я почувствовал, что ещё живой. Так совпало – поездка, драка, порно это…

– Стас, ты спишь? – задал Вовчик один из самых дебильных вопросов в мире.

– Нет.

– Стас, ты только не залупайся на меня завтра… Ага?

– Да ладно, чё такого-то, расслабься.

– Не, ну, ты просто, ну… Ну, ты всегда... это, а тут вдруг это – р-раз!

Дохуя понятно объяснил, конечно.

– Да ладно тебе… Только не трепись, хорошо? А то живым не будешь!

– Да я чё, не понимаю? Я же, ну… Я же уважаю тебя очень, – Вовчик придвинулся ко мне. Мы каждый под своим одеялом лежали. Хорошие одеяла – толстые, тёплые. И диван удобный – мягкий, длинный, ноги упираются не в холодную деревянную стенку, а в мягкий подлокотник.

– Стас?

– Чё?

– А у вас с Максом… ну, это… было?

– Ну было.

– Нихуясе! Ну и как? В смысле… ну… ваще – всё?

– Ну да. Тебе-то что? – я вдруг замер. Макс подкатывал к Игорю… А если и к Вовчику?! Вовчик всё-таки к нему ближе по социальному статусу, не такой страшный, как я, да и, в отличие от Игоря, не девственник. Блядь, придушу Вовчика!!!

– Да так, ничего. Просто ты, типа, не любишь такого, за Леночку мне тогда морду разбил.

– И ещё раз разобью. Леночка – пидор гнилой, нечего с ним вообще даже разговаривать! А Макс был не пидор. И я не пидор, ясно?!

– Да чё тут неясного. Я тоже, – Вовчик повозился, я почувствовал, что он повернулся ко мне, почувствовал его дыхание. Пахло пивом и копчёной рыбой. И жвачкой какой-то едкой – это когда он её зажевать успел? – Я тоже не пидор.

И, помолчав, добавил, ещё раз вздохнув, как когда его к доске вызывают, а он не знает нифига:

– Я бисексуал.

– Чё, блядь?! – я аж подскочил, а Вовчик отодвинулся. – Это в каком смысле?!

– В нормальном. Я просто… ну, а чё такого? «Бишкой» быть – не западло. Ты теперь тоже вот… – он заглох. А я успокоился. Вот, бля, номер – дед на свадьбе помер!

– «Бишкой» быть – не западло, – продолжал Вовчик, – даже, наоборот, почти прикольно. Бабы – бабами, а парень – это, всё-таки, другое. Ну, ты сам понимаешь, да? – запах жвачки стал ещё острей.

– Ты что, целую пачку сожрал? Нафиг?

– Ну, это, типа, вместо чистки зубов, – он отодвинулся. – Ты не злишься?

– Ну, а хули мне на тебя злиться? А кто знает? Их наших?

– Да так никто. Только Рэй знает. И Макс знал. Он меня спалил. Прикинь, подходит ко мне такой и говорит: «Ты, типа, би или гей?» Я его послал сначала, а он говорит: «Чё, типа, от меня можешь не скрывать, я же вижу.» Ну, а я: «Чё, типа, Стасу скажешь?» Он говорит: «Не, зачем? Сам ему скажи.» Я такой: «Да ты чё, он же меня убъёт, нахуй!» А он: «Да нихуя не убъёт!» И не убил же!

Я снова вспомнил Макса, внутри кольнуло. Вот ведь… И зачем он так, вечно ему больше всех надо было! Макс, Макс, зачем ты уехал, зачем ты приезжал?..

– А Рэю ты зачем сказал?

– Да я, это… Я не говорил, просто, ну… Ты его бить не будешь?

– Тааак?!

– Мы с ним, короче… Иногда… Ну, не то, чтоб иногда, довольно часто, если честно.

– Вам, блядь, что, девок мало?! – вот от кого – от кого, а от Рэя я такой хуйни не ждал. Я Рэя с самого начала помню, когда мы ещё в общей спальне спали. Это я вполглаза сплю, чуть шухер какой – подрывался сразу, а Рэй дрых, как убитый. И никогда, и ни с кем… Если честно, всем стрёмно было к нему в этом смысле лезть, почему-то.

– Да при чём тут девки? Рэй, он… Не стоит у него, короче, на девок. Он мне рассказал один раз… Он, когда маленький был, с матерью в одной кровати спал, она какая-то больная была… А потом умерла. Во сне.

Я вздрогнул. Мне Рэй ничего такого не рассказывал, тьфу, гадость-то какая…

– Наверное, поэтому. Он мне сам предложил как-то раз. Ты не думай, мы больше ни с кем, не палились, что я, не понимаю, что ли? И Рэй понимает. Он тоже тебя уважает очень. Ты не злишься?

– Не злюсь, – я, действительно, не злился. Странно даже самому. Меня всегда почему-то задевали такие вещи очень сильно. Даже когда пацаны про девок начинали трепаться – меня это бесило. А теперь – ну, а чего теперь-то? После того, что у нас с Максом было?