Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 48 страниц)

– Чтобы закопать живьём физрука, – охотно подсказал я и, чтобы сгладить неприятное воспоминание, откусил половину круассана, пытаясь не перемазаться в креме.

– Можно сказать и так. Я имел возможность оглядеться и сделать некоторые выводы. Чтобы в таком месте выдержать достаточно долго, при этом не являясь стандартным представителем тамошней фауны и флоры, нужно иметь за собой сильную поддержку, очень сильную и я стопроцентно уверен, что это точно не кто-то из учителей или сам директор. По словам директора, никто из опрашиваемых ничего не знает и ничего не слышал. Это нормально только в том случае, если есть кто-то, кого они боятся сильнее директора, и даже сильнее милиции. Иерархия в подобных местах обычно строится по принципу зоны, вот только… Вы знаете, Максим Анатольевич, что нравы на «малолетке»… ммм, в местах заключения несовершеннолетних, гораздо более жестоки?

– А я думал, наоборот… – я наконец-то проглотил круассан.

– Но именно так и есть. Сложно сказать, с чем это связано. Я лично полагаю, что взрослые заключенные, особенно рецидивисты, вырабатывают хоть какой-то свод правил, эти «понятия», потому как понимают, что жить без всякого закона, хотя бы внутреннего, не получится. А малолетки… – он отхлебнул чая, – для них это всё впервые. Они уже попробовали кровь, а ошейник на них не надели и командам не выучили. Ладно, это всё лирика. Итак, ваш друг… Кстати, как его зовут?

– Стас Комнин, – я прикусил губу. Почему-то вот так называть имя человека, в которого влюблён, кому-то постороннему – это как нарисовать огромный плакат с надписью «Я ЕГО ЛЮБЛЮ» и держать над головой.

– Это он, полагаю, защищал вас от издевательств и агрессии остальных?

– Да. Потому что… – я никак не мог оформить мысль в предложение, – он сам. Сам был хуже всех. И понятия… Они для него не существовали. Он говорил – понятия для лохов. Понятия, законы и всё такое. Их надо знать, а следовать им не обязательно.

– Интересная позиция, – Виктор Степанович потёр переносицу. – Да, это вполне… Скажите пожалуйста, Максим Анатольевич, если бы тогда ваш отец спокойно принял вашу ориентацию и согласился бы оставить вас в покое, не водя по больницам, не подсылая шлюх, не ограничивая в средствах и прочее, в обмен попросив только быть осторожнее и не афишировать свои склонности – согласились бы вы на это?

Честно говоря, это был один из самых странных вопросов в моей жизни, а ведь я со Спиритом дружу. Я реально растерялся и, прежде чем обдумать, ляпнул:

– Не знаю.

– «Не знаю» – это наполовину «да». Вы умный человек, Максим Анатольевич… Я вполне понимаю вашего отца и его тревогу – что поделать, когда речь идёт о родных и близких, тут уже не до холодной головы. Но… Вряд ли вы знаете, но по образованию я – историк. Вот именно, – видимо выражение лица сказало всё за меня. – Более невыгодное образование, с точки зрения выживания в наше время, надо ещё поискать. Но знаете, хоть я и дня не работал по своей специальности, я знаю одну простую вещь – мир меняется, а вместе с ним меняются нравы и порядки. На моих глазах рухнул Союз, утихла кровавая мешанина девяностых. Мир вступает в новую фазу. Знаете, почему в девяностых так резко всё рухнуло?

Я пожал плечами. Меня это волновало в последнюю очередь.

– Потому что Союз был наполнен людьми, не готовыми к переменам. Просто не представляющими, что это такое. Именно поэтому вверх поднялось так много криминала – для них никакого стабильного мира просто не существовало, для них жизнь никогда не была спокойной рекой. Остались только те, кто либо умел плавать, либо те, кто быстро учится, – он потёр шрам на щеке. – Невозможно сказать, хорошо это или плохо – это уже случилось, и обратно уже ничего не вернуть. Наступает новая эпоха. Вот вы представляете себе мир без изменений? Мир, где не надо беспокоиться о завтрашнем дне, выбирать из двух зол, мир, в котором комфортное существование приходится отвоёвывать кровью? И тот, кто не решается на это, становится питательной средой для более сильных? – он смотрел, прищурившись.

Я вспомнил рассуждения Стаса на эту тему.. Непонятно только, зачем он мне это говорит?

– Честно говоря, слабо. – Я вдруг вспомнил откуда-то из раннего детства книги и на них (с обратной стороны) цена – сколько-то рублей, сколько-то копеек. На мой вопрос отец объяснил, что эта цена была указана, чтобы везде, по всему Союзу, книги стоили одинаково. Меня это только рассмешило – да в ларьке и в рядом стоящем магазине один и тот же чупа-чупс стоит по-разному! А ведь люди и правда так жили, годами… – И, наверное, не хотел бы так жить.

– Насколько я знаю, вы собираетесь уехать на учёбу в Англию. Думаете остаться там?

– Честно говоря… Я ещё не решил. – Я внимательно вглядывался в сидящего напротив мужчину. У меня было чувство, что он хочет донести до меня какую-то мысль.

– Что ж, в любом случае я займусь вашим вопросом. Всего доброго, Максим Анатольевич.

В последнее время меня часто начали называть по имени-отчеству. Честно говоря, мне это нравилось. Я сразу начинал чувствовать себя офигенно крутым.

Обдумывание «праздника жизни» доставляло мне необыкновенное удовольствие. Спирит частенько говорил, что «предвкушение не менее сладостно, чем само событие», и теперь я понял, что он имел в виду. Я покупал разные вещи для Стаса (в том числе и приглянувшуюся мне тогда «косуху», которая, когда я её надел из интереса, чуть не согнула меня), долго выбирал эту гипоаллергенную косметику. Заказывал полотенце с вышивкой. Купил мобильник, дорогие часы. Рядом с бутиком, где я покупал часы, был ювелирный отдел и я на секунду завис около колец. В большинстве всё выглядело несколько пошловато – не так, как цепи и перстни братков из девяностых, но тоже банально. Хотя, вон ничего – платина, похоже, треугольный чёрный бриллиант и рубины. И вообще… Дарить кольцо – это как-то слишком. Потому что…

Это признание. Без всяких слов. Я просто не рискну.

Одно из происшествий ещё крепче уверило меня в том, что я поступаю правильно и что это – мой выбор. За неделю до СОБЫТИЯ мне позвонил Спирит и голосом мрачным, как история Тёмных веков, попросил зайти. Я пришёл и чуть не выпал в осадок. Левая сторона лица Спирита представляла из себя, мягко скажем так, отбивную.

– Твою мать… – всё, что я смог выдавить из себя, и тут же был затащен в дом, сопровождаемым шипением «не сшшштой на пороге, шшшахоти»! Я решил, что ему и зубы выбили, но, как пояснил он чуть поздней, это реакция на обезболивающее.

По скупым объяснениям, перемежающимися проклятьями и угрозами, я восстановил картину. Короче говоря, наш готический прЫнц допрыгался. Он как-то случайно попал в поле зрения какого-то озабоченного мужика, которому, видимо, неправильно объяснили, что мой друг за штука и с чем его едят. Тот подкатил к Спириту с явным предложением (не руки и сердца, а всего лишь бабок и койки) и был послан. Возмутившись тем, что какая-то шлюха его бортанула, он решил пойти в наступление. Короче, Спирита оглушили или что-то ему подсыпали и вывезли за город не с самыми благими намерениями, где, собственно, и провели воспитательную работу, результаты которой я видел у него на лице.

Однако похититель («Он труп! Он у меня до лета не дошшшывёт!»), повторюсь, не знал, что мой друг представляет из себя, потому что развязал его, и это была самая роковая из его ошибок. Спирит ухитрился оглушить его стулом, прихватить мобильник, выбраться из коттеджа, где его держали, и угнать тачку, выбив ей ворота. Когда-то давно Спирит изучал всякие там «Как быть, если вы оказались заложником» и прочие «спасения утопающих – дело рук самих утопающих» и вот поди же ты – пригодилось! Может тоже почитать как-нибудь…

– Стоп. «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» Запомни этот год, этод день, этот миг, – я набрал побольше воздуха в лёгкие и выдохнул, – Я ЖЕ ГОВОРИЛ!

Наконец-то это говорю я, а не он мне!

Спирит выдал мне список вещей и продуктов, которые я ему должен купить.

– Почему я, а не кто-то из твоих?

– Потомушшшто только тебе я доферяю нашшштолько, што ты мошеш фидить меня таким.

– Ладно, но у меня ответная просьба. Первого числа свозишь меня в интернат.

– Ага, ты фсё-таки решил?

– Да, – я прикусил щеку изнутри, – скажешь, я неправ?

– Я ничего тебе не шкажу, штоб, есссли што, не ошшштаться крайним.

Когда я набирал номер, у меня подрагивало всё внутри. Так удачно всё совпало – отец со Светланой куда-то уезжали, то ли в немецкую клинику, то ли в швейцарскую – Светлана-то не первой молодости, да и отец тоже… Иногда мне очень хочется, чтобы она ногу подвернула, грохнулась с лестницы и… Ну, в общем, в лучших традициях мексиканских сериалов (ах, и ещё в кому, а потом всё забыть, как же без этого).

– …Анатолий Владимирович, при всём моём уважении…

– Вить, ну, ты сам понимаешь, насколько трудно сейчас в Москве найти что-то подходящее. Я не хочу огорчать Светочку, сам понимаешь. Пусть поработает под твоим присмотром, ну, не знаю… Водителем, что ли. Всё, разговор окончен. – Отец вышел из комнаты, прошёл мимо меня, я привычно сделал вид, что его не увидел.

– А, Максим Анатольевич… – похоже, Витя с моим отцом что-то не поделили. Что за «не хочу огорчать Светочку»! Вдруг неожиданно вспомнилось, что Стас тоже почти постоянно использовал это слово*. – Замечательно, что вы здесь. Я купил, что вы просили, и договорился с инструктором в тире, вот бумажка с адресом и телефоном. И да… У меня новый номер телефона, запишите, пожалуйста…

Номер чем-то зацепил меня. Некоторое время я пытался понять, что мне напоминают цифры, и до меня дошло – это же ряд простых чисел! Да я великий математик!

Сидя в комнате, я перебирал купленные вещи и чувствовал, что никогда не испытывал такого странного, тонкого, щемящего предвкушения, разве что давным-давно, в детстве, когда веришь в Деда Мороза, Пиковую даму, Красную руку… В любовь.

Пистолет выглядел жутковато. Я попробовал его поднять и выцелил на стене сначала Найджела Тейлора, потом Вадима Самойлова, потом приставил к виску «Бам!» и грохнулся на кровать, раскинув руки. Мне пришло в голову, как когда-то давно, очень давно, в прошлом году, в прошлой эпохе я пытался представить себе здесь Стаса. Честно говоря, мне это до сих пор не очень удавалось. Но ничего, скоро это случится на самом деле.

*Уголовные элементы, особенно сидельцы со стажем стараются не употреблять слово “обижать” и прочие, так как в жаргоне “обиженный” и “опущенный” родственные понятия. И хотя отец Макса респектабельный бизнесмен, а Стас понятия презирает, определённая окружающая среда на них таки повлияла.

Люди добрые, сами мы не местные, отстали от поезда... Если кому не жалко, подайте попить какую угодно сумму на прокорм моим котозаврам, а то так есть хочется, что ночевать негде, я их уже не то, что Китикетом – собачьим “Чаппи” кормлю по 13 рублей пакетик. 410012793807306 – номер яндекс-кошелька (сама себе противна). На котозавров можно взглянуть тут https://vk.com/album51471299_223771825

====== 46. Всё, что тебя касается ======

Давным-давно, в далёком детстве, когда мы со Спиритом забирались под одно одеяло или в один шкаф «побояться» (Спирит обожал выдумывать всякие ужасы и доводить нас обоих чуть ли не до галлюцинаций), а не для секса, я прочитал книгу «В стране вечных каникул». Книга была интересная, хоть и с моралью, как и большинство книг того времени. Про мальчика, который пожелал, чтобы новогодние каникулы были каждый день. Ясное дело, ему это в конце концов надоело. Сейчас я почему-то вспомнил её. Тот момент, когда главный герой захотел привести в страну вечных каникул своих приятелей.

Какие-то неприятные ассоциации. Я постарался выбросить их из головы, когда садился в машину, и не позволил Спириту, чей лик вполне успешно заживал, испортить мне настроение. Я ждал… Даже не знаю, чего. Но в какой-то момент, когда мы остановились на заправке, я решил купить себе бутылочку воды и вдруг как-то ясно увидел – пришла весна. Что-то изменилось кардинально и зима, недовольно ворча и заворачиваясь в меха, отправилась к себе, на северный полюс. И теперь пусть и будут и похолодания, и снег – всё равно весна. За городом это как-то явней. И пусть вся эта фигня, в которой я последние пару месяцев варился, тоже закончится.

Сегодня утром я проснулся до сигнала будильника. Здорово – валяться и не думать, что ты опаздываешь, а просто лежать в полумраке и представлять, что ты рыба в аквариуме. Я лежал и вспоминал всё, что у меня было до Стаса. Некоторые вещи даже вспоминать не хотелось сейчас, вроде моего дня святого Валентина. Сколько было таких раз? Алкоголь без меры, чужие незнакомые тела, короткий оргазм и желание поскорей помыться. Зачем? Затем, что… Ну, это же круто. Секс. Вот именно. Ты хочешь секса – ты получаешь его. Без проблем. Плевать, что думают другие, и уж тем более плевать, что скажет отец. Зачем себя ограничивать, когда ты молод? Именно это и нужно человеку, тем более парню. Ещё одна зарубка на спинке кровати и всё. Отношения – это самообман. От какого-то доморощенного психолога, эдакого гуру по отношениям вроде недоброй памяти моего историка-антисемита, я слышал пафосное утверждение, что, мол, вот запахи мы чувствуем носом, видим глазами, слушаем ушами, ощущаем текстуру мира рецепторами кожи, а любовь? Чем мы можем почувствовать любовь? Сердце – просто мышца из жёстких волокон, поршень, качающий кровь. Ничем человек не чувствует любовь. Мне тогда эта мысль показалась удивительно правильной и крутой на грани анархизма. Сексуальное влечение, гормоны и всё. Мы тогда со Спиритом немного поспорили на эту тему, у меня, конечно, Спирита переспорить не вышло, но с этой идеей я долго носился, как в футболке с матерной надписью. Как дурак с писаной торбой.

А потом я встретил Стаса. И сейчас рассуждения того умника кажутся мне столь же важными и серьёзными, как соображение первоклассника, что, оказывается, можно вырасти, даже не кушая манную кашу.

Когда мы подъезжали, меня охватило странное чувство – сколько раз я видел эти стены, этот бетонный забор с петлями колючей проволоки, на которой трепетали обрывки кассетных лент, в страшном сне? Сколько раз говорил себе, что больше никогда, никогда, никогда этого не увижу? Но вот оно, это нелепое трёхэтажное здание, «где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил». Нет, не похоронил, скорее наоборот. Какое странное чувство – вновь увидеть всё это. Вон там карниз, с которого мы спрыгивали, там гараж с интернатовским автобусом, ещё какие-то сарайчики – я так и не узнал, для чего они. Вон там железная «радуга», а там были клумбы, а там, за углом, вся стена утыкана чёрными точками – после курения сигарету надо было тушить об стену, понятия не имею, почему. Помню, как уезжал отсюда и в голове билась только одна мысль – домой, домой, в привычный уют. Какой я, нахер, герой романа? У меня даже сейчас от мысли, что нужно туда заходить, ноги подка…

И тут я увидел Стаса и вообще забыл, о чём думал. Он бежал ко мне, а я даже дышать не мог, так мне его не хватало, и вылез из машины, только чтобы на миг раньше успеть к нему!

– В машину!

У меня крыша поехала, я готов был вот сейчас, вот в эту самую минуту рассказать ему всё – про свою никчёмную жизнь, про свою любовь и спросить, что же мне делать, ведь он всегда знает, что делать дальше. Мы целовались в машине и мне казалось, что весь мир исчез и теперь всё будет точно и правильно. В себя меня привёл Спирит, явно чувствующий себя чужим на празднике жизни. Стасу надо было что-то взять, я не хотел отпускать его, такого сильного и тёплого, казалось, если он уйдёт, я замёрзну навсегда.

– Интересно, что твой отец скажет? – Спирит машинально потёр ссадину на подбородке. Как он с разбитым лицом бреется? Впрочем, не удивлюсь, если он использует крем для депиляции, андрогинность – это святое.

– Да знаю я!

Какое же странное чувство – вот это всё видеть так… Как будто нашёл ящик со старыми сломанными игрушками. И смешно, что когда-то этот хлам для тебя представлял какую-то ценность, и рука не дрогнет выбросить, и что-то есть на самом донышке души, какая-то тень…

– Как будто раньше не слышал всего этого…

Из машины я себя практически вытолкал. Была у меня пара кошмаров на эту тему, бред, конечно, бессмысленный и беспощадный, но как же сложно иногда принять свои страхи. Отсюда это мрачное здание и правда выглядит нелепо и безопасно, и ни за что не подумаешь, что за этим фасадом с фальшивыми колоннами в стиле «сталинский ампир» таятся самые уродливые проявления человеческих качеств.

Спирит что-то пробормотал, я толком не понял, разобрал только «результат может быть неожиданным» и выкинул всё это из головы, потому что снова увидел Стаса. И какое-то странное чувство, что-то вроде безумного облегчения, накатило на меня. Я даже не знал, что всё это время был в таком напряжении.

Мы сидели в машине, я принимал участие в разговоре, толком не думая, разве что напрягаясь, когда Спирит разгонялся до чёрт знает какой скорости, тоже мне, Шумахер недоделанный! И чуть не подскочил, когда Спирит сказал «любви» – опять это, как будто тебя выталкивают на освещенную сцену, над которой огромные неоновые знаки указывают на меня и словами из лампочек написано «Он влюблён». Что хорошегов том, вот так говорить это вслух. Чёртов Спирит! Когда Стас на улице не захотел взять меня за руку, хотя мы только что целовались в машине, мне как-то стало… не то, что обидно, нет, Стас тут ни при чём. Это был наш молчаливый уговор ещё из интерната. И Стас собирался его соблюдать и сейчас.

Но это за дверью. А там, в квартире, нам было плевать. Плевать на всё, на всех, на весь мир. Откуда-то взялось чувство, что Стас здесь – и всё будет хорошо. Это чувство рождалось где-то на вдохе, делая всё тело лёгким, как во сне, но не страшном, а радостном, том, когда ты подпрыгиваешь и паришь в воздухе. Я не парил, я висел на Стасе и это было лучше всего, что могло происходить.

В ту секунду, когда он смотрел мне в лицо, а я обхватил его ногами, мне показалось, что он сделает мне больно. Он мог бы сделать мне больно, я даже был готов к этому… Но боли не было. Стас смотрел мне в лицо своими странными светло-серыми глазами, и было небольно, было правильно… Я уже ни о чём думать не мог и не хотел.

Потом я лежал и смотрел на него, когда он бродил по моей комнате. Почему-то я был уверен, что Стас в моей комнате будет выглядеть, как первобытный человек или эдакий Конан-варвар. Ничего подобного. Я, оказывается, забыл или проморгал там, в интернате, – у Стаса было очень красивое тело, без одежды он казался намного старше – как будто ему не семнадцать, а уже хорошо за двадцать. Он очень красиво двигался – ни одного лишнего жеста, но без вымороченной манерности Спирита или того же Ясна Пани. Он с интересом разглядывал мой компьютер, книжные полки (мне даже стало немного стыдно за свой бардак), старый шарик с Тауэром. Он не казался мне тут кем-то лишним. Это странное чувство, но мне казалось, что Стас тут был всегда.

Я продолжал смотреть на него в душе, пытался найти ответ на вопрос – как же мне дальше быть? Но сейчас, сегодня эта высасывающая тоска, мучавшая меня с февраля, злобная мерзкая пиявка, которая присосалась ко мне внутри, где-то в груди, в тот день, когда я узнал о самоубийстве Анниковой, отпала и корчилась в судорогах от весеннего света, от той уверенности, что излучал Стас. И растеклась грязной, быстро исчезающей лужицей, давая мне вновь дышать свободно, улыбаться, надеяться… На что? Ничего же не изменилось, кроме того, что Стас опять рядом и даже думать не хочется, что это ненадолго.

Одежда села на Стаса как влитая. Честно говоря, я побаивался, что он откажется. Кто его знает. Но он оделся и я на секунду дар речи потерял. Есть поговорка: «Одень пенёк – будет как майский денёк». Стас конечно, не пенёк, но сейчас… Сейчас я увидел его как в первый раз. Стас стал выглядеть ещё старше и как будто… собранней? Целеустремлённей? Не знаю, как назвать ощущение, когда смотришь на человека и понимаешь – он готов на всё и пойдёт до конца, добиваясь своей цели. И не побоится ни смерти, ни крови, ни грязи. Я вдруг понял, почему директор и физрук так ненавидели Стаса. Зависть. Страх и зависть. И кому они завидовали, кого боялись? Школьника! Я вдруг понял, что сам завидую. Уж Стас на моём месте не сидел бы в темноте, слушая музыку и накачивая себя алкоголем, не шлялся бы неизвестно где, неизвестно с кем, только потому, что у его друга появились собственные планы на жизнь, а у отца – новая баба и брат в перспективе. Стас бы знал, что с этим делать.

– Никогда не проси прощенья!

Да, вот этот тон, вот эта уверенность, что можно лишь захотеть, и ты построишь мир по росту! Ну, почему я сам так не могу?

Кожаная куртка и чёрные очки странным образом подчёркивали его резковатые черты лица, делая их намного выразительней. Бывают люди, которых нельзя назвать красивыми, но взгляд отвести невозможно. Стас из таких, и, как я заметил сам для себя, где бы мы вдвоём ни появились, люди будут смотреть сначала на него, а уж потом на меня. Та же история, что и со Спиритом, только Стасу для этого не нужны длинные волосы, кружева, подведенные глаза и прочие готические атрибуты. Даже в той мерзкой синей рубашке взгляд скользил по более привлекательным лицам и фигурам и останавливался на Стасе.

На кухне Стас по-хозяйски прошёлся, осматривая приборы, выясняя, что и как работает. Особенно его удивил ледогенератор. Наверное, с его точки зрения, иметь такую штуку – верх сибаритства, мне даже немного неловко стало.

Но больше всего я волновался из-за тира. Я был совершенно уверен, что именно это, а не какое-нибудь кафе, клуб, кино или что-то в этом роде понравится ему больше всего. Это был самый пик, основное блюдо среди прочих подарков. А в последний момент испугался – а вдруг промахнулся? На несколько секунд где-то под ложечкой словно ошмёток грязного снега появился – и тут же сгинул, когда я увидел лицо Стаса. Я видел у него это выражение, когда мы играли в ночных сапёров, когда садились за покерный стол, когда он собирался с кем-нибудь драться… Когда собирался остаться у меня – до конца. Взяв пистолет, он словно отвлёкся от всего, и я видел его улыбку – ту самую, наполовину убитую в какой-то драке.

Интересно, какое у него было лицо, когда он затянул петлю на шее физрука?

Я был уверен, что это он. Пусть говорят что угодно, но я помню эту мразь, когда он прижал меня тогда к стене. Этот урод в жизни не полез бы в петлю. Уж если что – он скорее сбежал бы, а вешаться…

Я влюблён в убийцу. И мне не страшно. Я стоял и глядел, как Стас целится в человекообразный контур мишени, и вспоминал, как в детстве к отцу приходил киллер. Кого тогда заказывал мой отец? Делал он это один раз или чаще? Я смотрел, как Стас держит пистолет, – в этом было что-то возбуждающее. Я против армейской службы – смывать свои два года в пресловутый сортир? Теракты – это кошмар. Просто думать неприятно, что тогда, два года назад, мог погибнуть Спирит и его родители. Войны… Афганистан забрал моего дядю, и пусть я его никогда не знал, только видел на фото (я на него довольно сильно похож), при этой мысли что-то скребётся на душе. Но где-то в подсознании у меня, видимо, живёт варвар, доисторический мужчина, носящий на поясе скальпы и украшающий дом черепами врагов, варвар, чьим богом-покровителем выступает один из всадников Апокалипсиса – Война.

Да уж, с точки зрения эволюции мы только вчера вышли из пещер, как бы я ни изображал из себя оплот цивилизации, что-то внутри меня наслаждается тем, как Стас целится в мишень и почти с неестественной точностью попадает в цель. Сам я не любил оружие. Оно казалась мне каким-то чересчур холодным и тяжелым. Словно в обычный металл, тот же, из которого изготавливают сковородки и гвозди, добавляют что-то ещё, какие-то молекулы далёкого космоса, ночной жути, загробного мира. Держишь в руках и понимаешь – в отличие от шокера или газового баллончика, или даже кухонного ножа – распространённого инструмента бытовых преступлений, эти вещи созданы исключительно для того, чтобы убивать.

Честно говоря, отдавая Стасу пистолет, я боялся, что он совершенно забудет про меня. Зря. Мы целовались в машине и мне казалось, что во всём мире остались только мы. Катались по городу, который мне неожиданно показался очень красивым. Как будто вся Москва, старая, грязная, многолюдная, тоже влюбилась и помолодела.

Мы заехали к Стасу за какой-то подписью его матери. Ужасно было интересно посмотреть на ещё один кусочек жизни Стаса, тем более, не связанный с интернатом. Двор как двор. Обычный, среднестатистический спальный район. Грязно, тоскливо. Когда жизнь заносит в такие районы, хочется поскорей выбраться. Мне всегда казалось, что тут живёт та самая «серая масса», люди без воображения, без интересов, без лиц. Интересно, на что бы я был похож, если бы мне пришлось родиться и вырасти здесь? Стал бы быдловатым типчиком, щёлкающим семечки и пьющим пиво на лавочке? Или ботаником, обходящим таких типчиков по широкой дуге, утешающим себя мечтами о том, как вырасту, получу хорошую профессию, а они сопьются и всю жизнь будут чинить чужие машины? А если бы тут родился Спирит? Или… Да мало ли, кто. Все те, кто занимал вокруг меня места вип-класса в скором поезде «Жизнь» исключительно из-за денег и связей родителей.

Сестра отказалась пускать Стаса в дом! Он никогда ничего толком не рассказывал о своей семье – я знал, что у него нет родного отца, но вот сестра… Я помню, как Стас заботился о Банни, которая, фактически ему была совершенно чужой, даже странно, что при этом он так равнодушно относился к собственной сводной сестре. Впрочем, та явно платила ему взаимностью. Даже ментов пригрозила вызвать! Вот только этого мне не хватало!

Странные у них в семье отношения. Не отдавать ребёнку ключ, чтобы он мёрз на улице? Это как-то совсем! Как бы отец на меня ни сердился, ему бы и в голову не пришло не пускать меня домой.

Мать Стаса была на него абсолютно не похожа. Обычная такая, рано состарившаяся русская женщина в пуховичке неопределённого цвета. Таких видишь с другой стороны прилавка, забегая в первый попавшийся магазин за сигаретами или минералкой, моющую полы в больнице или ещё где-то в том же роде. Задний план. Массовка. В голове не укладывалось, что вот она, в этом своём пуховичке с клочковатым искусственным мехом, – мать Стаса. В голову полезли мысли о подмене, какой-нибудь ошибке в роддоме и прочие глупости из индийских фильмов. Странно, что она так испугалась нас. Нет, конечно, Стас в байкерской куртке выглядит впечатляюще, да и я, конечно, на заднем фоне не теряюсь, но всё-таки. Это же её сын! А может она боится? В конце концов, она обходилась с ним не лучшим образом, а Стас, как я успел заметить, человек мстительный и весьма изощрённый в своей мести. Я смотрел на Стаса и хотел спросить – а стал бы он мстить родной матери? Он крутил в руках мобильник, а я продолжал думать о том, способен ли вообще Стас на любовь. И как… Как это должно выглядеть? Как вообще может выглядеть любовь? В голове сразу возникает всякая пошленькая романтика – цветочки, поцелуи, прогулки за ручку, чтение стихов при луне… Это явно не для Стаса, да и не для меня, если честно. Ладно, отбросим Спирита с его дикими представлениями, отбросим всякий гламур из журналов, всякие героические повисания над пропастью в стиле «Титаника». Что остаётся? Да фиг его знает. Ну, вот допустим, говорю я Стасу: «Я тебя люблю,» – и что? Что дальше?

Идея завернуть в клуб была совершенно спонтанной. Мне просто вдруг захотелось увидеть Стаса среди привычной мне обстановки. Ну и посмотреть, как на него отреагируют другие люди. Идиотизм, но мне ужасно хотелось похвастаться Стасом.

Какой же я влюблённый кретин!

Оказывается, со Стасом очень удобно ходить в клуб. Во всяком случает, не приходится проталкиваться сквозь толпу. И ещё, не знаю, как Стас, но я видел, как люди на него смотрели. В основном девушки, конечно. Одна такая, когда мы заказывали коктейль, чуть в узел не завязалась и из одежды не выпрыгнула, пока глазки строила. Наверное, мы с ним вместе выглядим двумя такими крутыми парнями, которые пришли в клуб, чтобы покинуть его в компании нескольких красоток. Тем более, что мы дорого одеты, а у некоторых в глазах какой-то датчик стоит. К тому же, Стас в косухе и гриндерсах выглядит очень сексуально. Я думаю, очень многие, даже узнав, что у него ничего за душой нет, всё равно дали бы ему. Просто чтобы почувствовать, как это – оказаться в постели с вот таким парнем… Впрочем, я об этом сразу же забыл, увидев этого придурка, который у меня на день святого Валентина (сейчас даже вспоминать неприятно, я вел себя, как полный идиот) карманы обчистил. И надо было видеть, как Стас его к стенке припёр! Он его даже не бил, а этот мудачок уже всё рассказал. Странная какая-то история… Кому сдался мой паспорт? Ладно, это подождёт. А пока – пока длится самый замечательный день и он не должен окончиттся из-за какого-то кретина. Нас ждёт пустая квартира, джакузи и… И я должен сказать, найти какие-то слова, чтобы Стас понял. И тогда я точно буду знать, что делать дальше.

Всё, что меня касается,

Всё, что тебя касается,

Всё только начинается

На-чи-на-ет-ся!

Вот же привязалась песня, которую исполняли на сцене, как раз когда мы уходили. Я держал Стаса за руку, наслаждаясь её теплом, и думал, что вот так, в темноте, прерываемой лишь редкими фонарями и фарами встречных машин, рядом со Стасом, я готов ехать бесконечно. Водитель – какой-то новый, не помню его тут раньше, видимо, был проинструктирован, музыку не включал, презрительных гримас не корчил. Мы ехали и я впадал в какой-то транс и казалось, что мы никогда не доедем…

И тут машина остановилась.

====== 47. Всё, что меня касается ======

То, что случилось дальше, я помню плохо. Иногда, напрягаясь и слушая других (в основном Стаса, конечно), мне удаётся восстановить всё произошедшее, но в те минуты я ничего не обдумывал и не анализировал. Это была паника – чистая, без каких-либо мыслительных проблесков. Последнее, что я помнил действительно, – как держу Стаса за руку, в голове крутится «Всё, что меня касается, всё, что тебя касается…» и редкие фонари обдают нас волнами электрического света. А потом машина останавливается. Ещё – короткая досада: «Мы ведь ещё не доехали, неужели машина слома…»

А потом был резкий свет со всех сторон и я захлебнулся холодным воздухом, когда меня рванули из машины и заломили руку за спину. Удар по голове я пропустил, всё просто закружилось вокруг и меня затошнило. Вырваться было невозможно – держали крепко, яркий свет слепил глаза. Фонарь качнулся и первое, что я увидел, был Стас.