Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

– Да без проблем, – Люська тоже докурила. – Кстати…

Дверь несколько раз пнули и кто-то заорал: «Эй, охренели там!»

– Нахуй шли! – ответил я нетерпеливым. –Что говоришь?

– Короче, на день святого Валентина мы дискотеку хотим.

– На день чего?

– Четырнадцатого. Поговоришь с Тараканом?

– Да без базара, сегодня в три все вместе зайдём к нему, – я вспомнил, что точно, в феврале начинают какой-то хернёй странной срадать, сердечки вырезать. – Только в этот раз никакой дряни – ни лимонной, ни апельсиновой, ни ещё какой. Ясно?

– Ясно-ясно.

До трёх часов я был в напряге, всё ждал, что ещё менты будут делать. Ничего они не делали. Вообще собрались и уехали. Ненавижу, когда ничего не понятно и никак ситуацию не прояснишь. Я на нервной почве от стены краски отколупал столько, что получилось пятно размером с Евразию в атласе.

В три я, Таримов и Люська пошли к Таракану. У того рожа была поганей обычного, а в кабинете отчётливо какой-то спиртягой пахло. Чего это он, дружбаню поминал, никак? Ага, а потом за руль, а потом в поворот не впишется… вот было бы ништяк!

– Твою мать, вас чего принесло? – он явно нам был не рад. Я вспомнил, как Макс стырил у него выпивку из кабинета. Эх, Макс… Интересно, а сейчас у Таракана снова хранится выпивка в кабинете? Да кого же подпишешь проверить!

– Да мы тут это, – Люське, конечно, больше всех надо, – мы, короче, на день святого Валентина хотим дискотеку устроить.

– Вы что, совсем? – от настольной лампы все морщины на роже директора были ещё виднее, особенно мешки под глазами. Да чтоб я сдох, если в его возрасте так буду выглядеть! – Человек умер, а они – дискотеку!

– Ну и чё? – пожала плечами Люська. – Чё нам теперь? Мы давно планировали, там новые диски привезли и проигрыватель. Мы же не знали, что он того.

– Действительно, – поддержал её я, – наоборот, пусть народ порадуется после такого стресса. Он повесился, а мы тут при чём? И так вон из-за него теперь спортзал закрыт. Лучше бы дома повесился, всем было бы хлопот меньше. Что ему приспичило?

Директор смотрел на меня каким-то мутноватым взглядом. Однажды, не помню уже где, я видел довольно большую, с суповую тарелку, черепаху в аквариуме. Вот она так же смотрела – вроде и на тебя, а вроде и не видит, фиг её поймёт. Вот и он так сейчас смотрел.

– И ведь какие вы уроды… – сказал он не пойми кому. – Взять бы вас всех да и… Ладно, чёрт с вами. Только чтоб всё чисто было и не ломайте ничего, а то после прошлого раза проигрыватель сломался!

– Так ему уже лет сто, – я вспомнил, что да, Рэй что-то такое говорил, – а под луной ничего не вечно. Не, всё будет в порядке. И вообще. День Валентина и все дела.

– Валентин… Да какой вам Валентин, нелюди… Идите уже, – Таракан обхватил голову руками и уставился в стол. Я развернулся, но он вдруг окликнул меня. – А ну, Комнин, задержись.

Таримов с Люськой покосились на меня и шмыгнули за дверь, а я быстро начал соображать, за что я сейчас впухать буду.

– Менты сказали, что нашли записку. Вроде как ему всё надоело и прочая ерунда, – без всяких предисловий начал Таракан. – Я сказал им, что он собирался разводиться, что у него были серьёзные ссоры с женой, что он работал последний год, а потом собирался куда-то переезжать. Что у него всё было нормально и он бы в жизни не стал вешаться. Наоборот, в последнее время был в приподнятом настроении, собирался как-то наладить свои дела. Бесполезно.

Я вдруг понял, что директор пьян, и довольно сильно. Он продолжал смотреть на меня мутным черепашьим взглядом. Неожиданно солнце вынырнуло из-за туч, совершенно не по-зимнему ударив мне в глаза, свет настольной лампы съёжился и убрался под плафон, золотом загорелись фиговины на малахитовой подставке под перьевую ручку.

– Это только в детективах кто-то там ищет ворсинки и отпечатки да готов копать до конца. А в жизни первым делом знаешь, о чём менты думают, а?

Я молчал. Кто бы что ни говорил, а дураком я не был. Никогда.

– Как бы от таких дел отъебаться. Я сам слышал, как они трепались между собой, что, нахуй, мол, тут с детишками говорить, они такого насочиняют, что потом три года отписываться будешь. Записка есть, тело без видимых повреждений есть, повесился живьём – всё ясно. Вот так.

Я продолжал молчать.

– За день до этого Гришка мне знаешь, что сказал? Что нашёл на тебя, урода, управу. Так, мол, прижмёт тебя и твою компашку, что вы будете пищать и бегать, как цуцики цирковые. Ну, чего молчишь?

– А чё я, а я ничё, – использовал я стандартную в таких случаях отмазку, то, что называется «включил дурака». – Чё я-то сразу? Мало ли, чё ему там в голову пришло.

– Иди, Комнин, иди, – взгляд у директора перестал быть черепашьим, теперь его очевидно перекосило от злости, – иди… к чёрту!

Я пожал плечами, повернулся и пошёл. Закрывая дверь в кабинет, я услышал, как звякает стекло о стекло.

Директорские намёки были так ясны, что сквозь них можно было предметы разглядывать. Только ничего он не мог доказать. А тут ещё какая-то записка – интересно, где она была? Вот уж точно – повезло!

Я попытался вспомнить какое-нибудь остроумное высказывание об удаче, но в голове вертелось только «кому везёт, у того и петух снесёт» из домашнего задания, что звучало как-то совсем неважно, и «не везёт в любви, так повезёт в картах», что мне и вовсе не понравилось. В итоге я снова отправился искать Игоря – на этот раз в библиотеку.

Библиотека у нас маленькая – стол библиотекарши, ящики, в которых читательские билеты хранятся, закуток с доисторическим компом, в котором даже дисковода нет, за ними перегородка, где стоят стеллажи с книгами и четыре парты «читального зала», где висит поеденный тараканами плакат:

«Где есть поветрие на чтенье,

В чести там грамота, перо,

Где грамота – там просвещенье,

Где просвещенье – там добро».

Меня в этом плакате всегда смущало слово «поветрие». Какое-то оно глубоко неправильное. Я бы его в жизни не стал употреблять и вообще, давно снял бы плакат, но библиатекаршу расстраивать не хотел. Она всегда мне книги, которые «только в читальном зале», например, энциклопедию оружия, даёт на вынос. Хотя, что я ненавижу так ненавижу – работу в библиотеке. Подклеивать старые книги – бля! Картонные обложки такие мерзкие на ощупь, особенно, если коснуться их ногтями. Даже железо по стеклу не так мерзко, как ногтями по старому картону.

В последнее время Игорь часто зависает здесь с этой новенькой. Вот и что он в ней нашёл такого, что едва не рискнул ко мне в тумбочку залезть! Это не только «по понятиям» последнее дело, это мой личный принцип – если я говорю, что что-то – моё, значит, никто трогать не смеет. Или придётся прибегать к непопулярным мерам. Это ещё с общей спальни пошло. Просто такое если раз спустить, то потом всё. Будет у тебя не тумбочка, а проходной двор.

Однако в библиотеке Игоря тоже не наблюдалось. Я собирался идти дальше, но вдруг почему-то вспомнил, как однажды, вот так сто лет назад, ещё октябрь стоял на дворе, я пришёл в библиотеку, а здесь Макс сидел, тоже с Игорем. Вот за этой вот партой и что-то обсуждали. Я вспомнил, как он ко мне обернулся и глядел снизу вверх.

Макс, Макс, я вспоминал его всё время. Каким он был, что говорил, что делал. Не мог его забыть и не хотел. Забыть его, как он говорил, как улыбался, как он пах, как целовал меня – это как потерять что-то очень ценное, настолько ценное, что больше никогда и никак не вернуть. Как выбросить в океан гигантский драгоценный камень. Нет, я так не могу, хотя каждый раз, когда я его вспоминаю, что-то дёргается внутри. Как заноза.

Я думал о Максе, когда подошёл к столу библиотекарши. Меня как будто лунатило: я наяву видел – Макс сидит за столом и улыбается.

– Что-то взять хочешь? Англо-русский словарь только один остался, из него листы выпадают…

– Нет, Елена Евгеньевна. Мне книга нужна, – вот и какой чёрт меня тянет за язык? – Эта, как её… «Вера и любовь», мы её по программе проходим.

– Что-то не помню такой в программе, новая какая-то, что ли? – библиотекарша сняла свои очки (они у неё на шнурочке) и стала протирать. – Автор-то кто?

– Не знаю. Там должно быть что-то про бога. И, – я напряг память и Макс, сидящий на кровати с книгой, нарисовался отчётливо, как кино, – про тьму, которая там пришла откуда-то…

– Так ты «Мастера и Маргариту» Булгакова, наверное, имеешь в виду!

– Ну да, конечно, именно её. – Мне захотелось дать самому себе подзатыльник. Бля, вера и любовь – надо же было такое ляпнуть! Это всё Игорь со своей Аней и Люська с её днём всех влюблённых совсем мне голову задурили.

– Сейчас, конечно, хорошая книга, – библиотекарша ушла к стеллажам и я слышал, как она бормочет себе под нос «Тьма, пришедшая со Средиземного моря накрыла ненавидимый прокуратором город…». На стене висел вышитый портрет Пушкина (ну уж Пушкина-то даже я в лицо узнаю!) и часы с фальшивым маятником, который сейчас был неподвижен – батарейка, должно быть, села.

– Вот, пожалуйста.

«Мастер и Маргарита», автор – Михаил Афанасьевич Булгаков. Максу нравилась эта книга. Я помню, как он лежал, читал её, а я держал его за ногу и тихонечко гладил. Как он потом читал мне отрывок оттуда. А потом…

Нет, не надо сейчас об этом.

Игоря я нашёл, он с кислым видом шарахался по этажам.

– Чего печальный такой, колись!

– Да так… – Игорь смотрел куда-то вдаль, – ты не поймёшь.

– Да уж, я у тебя никогда не могу понять. Колись, говорю! – я ткнул его под рёбра.

– Блин, больно… Отстань, чего тебе надо?

– Домашку по русскому. Там вообще какой-то беспредел. Пошли-пошли, ты всё равно нифига не делаешь.

Игорь сидел, ковыряясь в моём домашнем задании, периодически глядя в окно, в котором нифига всё равно не было видно – стекло замёрзло больше, чем до середины. Как в туалете раньше закрашивали. Я сидел, закинув ноги на стол, качался на стуле и пытался читать книгу, которая так нравилась Максу. Пока ничего понятно не было, хотя текст читался достаточно просто.

– Что читаешь? – Игорь перестал высматривать в окне открытый космос и соизволил посмотреть на меня. Я вдруг заметил, что он, кажется, похудел и под глазами синяки страшные.

– «Мастера и Маргариту».

– Чего это ты? Ты вроде такое не любишь?

– Да так… – я покрутил рукой в воздухе, – повышаю культурный уровень. Слушай, а ты не приболел часом? Что-то хреново выглядишь.

– Я… – Игорь прикусил ручку. – Да нет, я просто так… А чего это ты решил за Булгакова взяться?

– Да так совпало.

«Потому что эта книга нравилась Максу, потому что он читал её и улыбался. Потому что мне хочется хоть немножко его жизни. Потому что я каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, что он уехал и не просто уехал. Он уехал, потому что где он и где я? Он умный, красивый, богатый. Мне всегда было плевать, кто там кто, сколько у него бабок и какие понты, но Макс… Он особенный какой-то. Не знаю, что со мной было бы, если бы я вот так точно бы узнал, что ему плевать на меня. Вообще. Если бы сидел, как последний лох, ждал бы звонка, а он бы не звонил. Я не знал и не думал, что бывает больно не потому, что бьют, а потому, что просто кто-то уехал, больно внутри, каждый день, каждый час и ничего нельзя сделать. Потому что там, где Макс сейчас, я – урод и нелюдь – ему точно не нужен. А я… Я бы всё, что угодно, для него сделал. Что угодно. Но я ничего не могу, кто я, действительно? Я ничерта не знаю и не умею, у меня и нет ничего. Пока он был здесь, это было не так заметно, но там, за пределами интерната, совсем другой мир, и в нём я – я сейчас вообще никто. Макс же… Всё, что у меня есть – это то, что я про него помню, то, что у нас с ним было, и даже если никогда такого уже не будет, не важно. Просто помнить, постоянно помнить, каждый день, каждую ночь».

– Случайно попалась. Так что там с моей домашкой?

– Делал бы ты сам её, а? Вот закончится школа и, если ты куда-нибудь поступишь, кто тебе будет делать русский, а? – Игорь что-то нервный какой-то.

– Кто-нибудь, – я отмахнулся, вчитываясь в текст, – надо же, тут написано, что есть пять доказательств существования Бога! Это правда?

– Да, наверное… – Игорь покусал ручку. – Честно говоря, не знаю, что это за доказательства. Слушай, дай сосредоточиться!

– Да что ты такой беспокойный-то, точно не приболел, а? Может тебя достаёт кто? Ты не молчи…

– Слушай, ну что ты мне в душу лезешь, а?! – Игорь вдруг захлопнул тетрадь и повернулся ко мне. – Ты всё равно не поймёшь, потому что тебе плевать, всегда и на всех плевать, на то, кто что чувствует! Если тебе, нафиг, ничего не надо, это не значит, что все остальные такие же!

– И всё-таки попробуй, – я закрыл книгу, держа палец между страницами, глядя, чем бы заложить. – Вдруг я пойму, я вроде не тупой.

– Да как ты поймёшь! Для тебя все – дуры и суки, ты ко всем девушкам относишься, как… Ты не понимаешь, что значит влюбиться! – Игорь закрыл лицо ладонями.

– В Аньку! Ты втюрился в новенькую! Ну?! – я даже книгу отложил. – Не, серьёзно?

– Да пошёл ты!

– Ой, бля, ну нифига себе! – честно говоря, я с трудом себе представлял. – И чего она?

– Стас, ты совсем ничего не понимаешь? Да ты… – от следующего заявления я чуть со стула не уебался кувырком с разбега, – вот повзрослеешь – поймёшь!

– Ой, блин, послушайте старпёра, дядюшку Игоря Андреевича! Щас он челюсть вставит и расскажет нам сказок… Ну, что ты мечешься, как очумелый? Кто тебе, блин, мешает? Вон, на Вовчика посмотри…

– Много Вовчик в этом понимает!

– Ты прямо всё понимаешь! – Игорь меня в последнее время моду взял выбешивать. – Прямо самый умный! Если ты такой весь из себя прямо невъебенно умный, то чего с нами, дураками, сидишь? Со мной, тупым уродом, в комнате живёшь? Иди к умным! К этой Ане, кобыле борзой, и братцу её уёбищному!

– Знаешь, если бы ты хоть раз влюбился по-настоящему, а не просто трахаться захотел, ты бы меня понял! – Игорь бросил ручку. – Только ты… Тебе лишь бы потрахаться, причём плевать с кем, ты даже…

– Даже что?

– Даже с Максом мог, – Игорь прикусил губу и не смотрел на меня. – Тебе вообще, по ходу, всё равно, что за тело, в которое суёшь. Я сделал русский, вот, пожалуйста, а теперь оставь меня в покое!

Подорвался и сбежал, а я долго пялился в пространство, думая, чего мне больше хочется – отпиздить Игоря или поговорить с ним. А потом отпиздить, просто, чтобы знал. В итоге я решил выдать ему пиздюлей чуть поздней, чтобы не расслаблялся и не борзел.

Про Макса я ему ничего говорить не собирался. Это только моё дело. Больше ничьё, даже Максу я ничего не говорил. Вообще тупо это, наверное, как-то – парень парню говорит… Ну, допустим, «я тебя люблю». Нет, вообще никак.

Я сидел, глядел в замёрзшее окно. За окном темнело – кажется или день длиннее стал? Наверное, кажется, рано ещё, начало февраля только. Представлял себе какую-то такую абстрактную ситуацию – вот, типа, я и Макс где-то одни, и тут я такой беру и говорю ему: «Я тебя люблю». Не-не-не! Нахуй! Бля, даже в мыслях стрёмно как-то. Я в фильмах такие моменты просто ненавижу, иногда прямо хочется в телек чем-нибудь тяжелым швырнуть, чтобы они там заткнулись. Ужасно мерзкое ощущение. «Любовь» вообще звучит как-то стрёмно. А если написать? Не, ещё хуже получилось бы… Да и что писать? Никаких слов в голову не приходит. Я покосился на книжку. Может там что умное написано? «Вера и любовь», надо же такое вякнуть, хоть бы Елена Евгеньевна не рассказала никому!

Я отложил книгу – никуда она не денется – и начал переписывать русский язык. Блин, написать-то Игорь написал, а объяснить не успел, свалил, удод придурочный. Нет, определённо, давно я ему пиздюлей в воспитательных целях не выписывал, совсем охамел.

Зал стоял закрытым, тренировки обломились и я шароёбился по этажам. Читать не получалось – настроения не было, хотелось двигаться, драться, бегать. А куда тут побежишь? На днях опять шёл снег, завалило всё к чертям собачьим, вон, сугробы с меня ростом.

– Комнин, эй, Комнин! Слышь, тут базар есть, – фамилию говорившего я не мог припомнить. Из Таримовской кодлы, кажется, он в начале этого года к нам пришёл, девятиклассник. – Гамзат просил зайти, говорит, новости интересные.

– Чего? – это было вообще что-то совсем новенькое. – А харя у него не треснет?

– Слышь, он сказал, по-любому зайди. Это насчёт чего-то, о чём кто-то с ментами говорил, и там ещё что-то важное. Чтоб ты один пришёл ещё.

– Ладно, я зайду через час, у меня дела, – вообще-то, никаких дел у меня, нафиг, не было, но, блин, не бежать же сразу. Пусть ждёт, если ему так надо. Я отправился искать Вовчика, сообщить, что кое-кто общаться хочет. Если Таримов вздумает шутки шутить, мы его из окна выкинем башкой вперёд.

Таримов жил в комнате на троих человек – раньше с Азаевым вдвоём, теперь с какими-то ещё хренами. Я тут раньше никогда не был. Комната как комната, на стенах голые бабы и какой-то странный трёхцветный флаг: красно-голубо-зелёный. Шкаф без одной дверцы, стекло в окне треснутое, скотчем заклеенное.

Таримов сидел в белой футболке с английскими буквами «D&G» (раньше я эту аббревиатуру расшифровывал как «Дебил и Гондон», но Макс говорил, что это фирма прям-таки заебенно крутая), больше никого не было. Ага, значит залупаться не будет.

– Садись, Стас, разговор серьёзный будет. Коньяк будешь? Хороший, не палёный. Мне дядя привёз.

Я кивнул. Коньяк? О как!

Коньяк он разлил в маленькие, первый раз такие вижу, пластиковые стаканчики не больше кукольных чашек. Некстати вспомнился Макс, как мы виски с ним из кукольных кружек пили, а как тоже коньяк, херовый, на морозе, когда шашлыки жарили. Как он морщился и задыхался, но всё равно пил, а потом улыбался так, как будто ничего в жизни больше плохого не будет, будет только сплошь хорошее.

К коньяку полагалась какое-то вяленое мясо, сухой кальмар и виноград. Да и сам коньяк ничего, глаза от него не слезились. Я молчал, ждал, когда он заговорит. У Таримова странное лицо – то ли волосы как-то не так растут, то ли ещё фиг знает что, но у него лоб кажется узким, и глаза на лице как-то странно расположены, а брови почти срослись. А волос на руках, ё-моё, куда больше, чем у меня, и они чёрные.

– Короче, говорила мне Люсьена, что ты интересуешься, кто мог с ментами начать тут базарить.

– А кто не интересуется? Ты сам правила знаешь.

Таримов тут меньше, чем я, но правила, конечно, знает. Какие бы у нас тёрки между собой ни были, хоть до смертоубийства, но никто никому ничего не говорит. Ни учителям. Ни проверкам и соцработникам всяким. Ни, тем более, ментам, это вообще западло полное. Это правило, в отличие от многих, не такое уж и тупое. Я тоже не люблю, когда в мои дела кто-то из старших лезет. Я свои дела решаю сам.

– Знаю. И тут не только в правилах дело, – глаза у Таримова были чёрными, на пальце красовался перстень-печатка. Интересно, «голда» или позолота? – Тут вообще тема мутная.

Он проглотил коньяк, отщипнул виноградинку.

– Это Азаев.

– Да ладно? – честно говоря, я удивился. Я, конечно, от «отвратника» этого всякой пакости ожидал, да и чуял, что он с дириком что-то трёт. – С чего бы мне тебе верить?

– Отвечаю.

– Отвечать на уроке будешь. Он же вроде твой друган?

– Да какой он мне, нахуй, друган, чечня беспонтовая! Пидор он!..

Я хлебал коньяк и внимательно слушал. Оказывается, ещё в начале года Азаев, Таримов и прочая шобла договорились с директором о хороших результатах на ЕГЭ – не забесплатно, само собой. Сумма была вполне подъёмной. А потом Таракан запросил больше. И Азаевские предки, вместо того, чтобы держать круговую оборону, согласились.

– Теперь и с нас он столько вымогает, собака бешеная. Типа, за меньше хер вы получите. Сука этот Азаев, так козлить! Там с ним ещё несколько мудил согласилось и думают теперь, что все ему бабки потащат. А Азаев… Он давно с директором какие-то мутки мутит, тогда ещё, на каникулах, когда нож достал. Я ваще нихуя не понял, чё тогда вышло, только ведь чего-то у них не срослось. Он злой на тебя был и на этого пидора московского, всё говорил, что, типа, отомстит. Только к этому, как там его, Религину…

– Веригину.

– Вот, хер бы он к нему сунулся. Тот сильно блатной был, как я понял, хоть и пидор. А вот ты…

– А что я? – я протянул стаканчик, Таримов налил мне ещё коньяка, да не жалеючи. Я чувствовал его одеколон – какой-то очень сладкий запах, который застревал в горле. Как будто много фруктов и цветов в душной комнате.

– А тебя он сильно ненавидит.

– И пускай. Я его, мудака, тоже терпеть не могу. Если у него проблемы – пусть подходит. Я ему поясню за жизнь.

– Ща, конечно. Ты его тогда чуть не прибил на покере, он со страху чуть не обосрался. Он к тебе не сунется. Но тут кое-кто из девчонок наших разговор интересный слышал. Вроде недели через две тут его братаны приедут…

– Это боевики которые? – вспомнил я эту байку.

– Хуй собачий они боевики. Одного вроде за угон садили, у другого просто хулиганство. Короче, братья его и ещё какие-то перцы. И искалечат тебя нахуй.

Я смотрел на бабу в высоких красных сапогах, с раздвинутыми коленками, сидящую на низком белом диванчике. Интересно, смог бы я её трахнуть? Не знаю, может, если бы постарался… Макс говорил, что может, только ему не в кайф. Понимаю. Если выбирать между этой бабой и парнем – допустим, типа Вовчика, то я предпочту парня, стопудово. А если выбирать из парней, то я, конечно, предпочту Макса…

– Таракан обещал им помочь. Так что два варианта есть – либо тебе когти рвать отсюда, либо… – он прищурился, заглядывая мне в глаза. – Либо мне думается, что сильно охуел Азаев. Надо его наказать. Так, чтоб он, блядь, сам съебался куда подальше.

Я кивнул, продолжая молчать. Я понимал, что он имел в виду, говоря «наказать». Унизить. Опустить.

– А чтоб он не рыпался… – Таримов тяжело встал с кровати и подошёл к тумбочке. – Глянь, что есть.

Это была ручная видеокамера (вот везёт мне в последнее время на «сам-себе-режиссёров»), не такая, как у физрука, побольше немного.

– На плёнку запишем. А то мало ли что ему в голову придёт.

– А не боишься, что он тебя из-за этой плёнки порежет? – я одним глотком допил коньяк.

– Не, не порежет. Он трусливая сволочь. Ты бы – да, – Таримов убрал камеру, – да ты бы и резать не стал. Придушил бы. Я бы тебя опускать не рискнул.

– Это почему же?

– Да так, – он достал сигареты, протянул мне одну. Я взял. Зажигалка у Гамзата была понтовой – серебряная, с каким-то золотым рисунком. – Тебе ж всё похуй, беспредельщику. Поморщишься, отряхнешься, а меня потом найдут в лесочке через месяц, если вообще найдут. Спасибо, я ещё поживу.

– Хороший у тебя коньяк.

Коньяк был действительно хорошим. От него было тепло в желудке и груди, и это тепло сохранилось до самого отбоя. Игорь, хоть и страдал хернёй, а всё равно припёрся, когда я уже проветрил комнату и теперь лежал в постели, рассматривая кольцо с зелёным камнем. В голове так и крутилось кино, как я подхожу к Максу и надеваю ему кольцо на палец. Без слов, без всего. И он тоже промолчит в ответ, ничего тупого не ляпнет, просто будет смотреть на свою руку и улыбаться, как только он умел.

– Чё так в комнате холодно… И зачем тебе это кольцо, ты же его не носишь и не будешь.

– Нравится, вот и всё. Может подарю кому потом.

– Ага, конечно. Не забудь ещё рассказать этому кому-то, что коробочка – украденная.

– Я её не крал, ты отлично знаешь.

– А как это называется? – Игорь выключил свет и залез под одеяло, забренчали пружины. – Она меня теперь всё время докапывает… Мы ходили искать кулончик и не нашли, это же надо было так со всей дури зашвырнуть!

– Ну ещё бы вы нашли! – я мяч баскетбольный так бросаю, что он через весь зал летит, от стены отскакивает и обратно прилетает, а тут какая-то висюлька. – И вообще, чего ты паришься? Возьми бабки, попросись на выходные, купи ей «цацку» и подари на этот, как его… День святого Валентина!

– Знаешь, что?! Она, вообще-то, не такая!

– А ты просто попробуй, а потом ной, такая-не такая, послала-не-дала!

– Не в «цацках» же дело!

– Ну, ясен хер, – я закрыл коробочку и поставил её в тумбочку. Пусть только тронет кто – пальцы по одному переломаю. – Не в «цацках» и не в «мацках». Просто пока не сделаешь, можно, априори, считать, что у тебя нихуя не получается. А если бы я себе кого-нибудь выбрал, я бы всё делал, что мог, и не думал, что я чего там не так.

– Вот что, блядь, в тебе бесит, так это то, что ты всегда думаешь, что всё про всех знаешь, и только ты один самый умный и правильный, – Игорь безбожно скрипел кроватью.

– Ну, ничего, живу же как-то. Ты, давай, насчёт Валентина я это серьёзно. Дискотека будет, то-сё. Рэю маякни, он вам медляк какой хочешь сбацает, ну, там я не знаю… А мне мозги не еби, и без того проблем хватает.

– Ой да какие у тебя там проблемы, что, спортзал опечатали, горе-то какое прямо!

– Такие у меня проблемы! Тебе знать не надо. А если не перестанешь крутиться и в подушку хныкать, я ща как встану!..

– Ладно-ладно, я сплю.

====== 40. Стас. День Святого Валентина – 2 ======

– Сдаём, сдаём работы на проверку… Зачем мне этот чистый лист? Я знаю твою фамилию и класс! Вообще не понимаю, зачем с таким отношением нужно было идти в одиннадцатый! Шли бы тихонечко в ПТУ и не занимали здесь койки, а то ничего не хватает! И подписываем, подписываем, я не обязана тут графологией и хиромантией заниматься!

– Что такое графология? – спросил я у Игоря от нефиг делать. Свою работу я уже сдал и теперь посматривал на Вовчика – тот чего-то тупил, хотя чего там тупить, всё просто.

– Наука о почерке. Вроде по почерку можно угадать, что за человек.

– Что, правда? – эта мысль мне как-то не понравилась. То есть, кто-то посмотрит на мой почерк и всё про меня поймёт? Как-то не катит. Интересно, а изменить почерк так, чтобы про тебя думали что-то особенное, реально?

– А фиг знает! Одни говорят – да. Другие – что это такая же херомантия, как хиромантия, – Игорь сегодня что-то прям весёлый был, в Москве все бомжи сдохли. – Я в это не очень верю, хотя, кто знает, взялось же это откуда-то… Физкультурный зал открывают, я слышал?

– Типа того.

Насчёт физрука никто ничего не рыпался. Повесился – и всё. Бывает. Вещи его жена увезла. Ленку тоже не нашли – хотя, казалось бы, не так уж сложно его с кем-то спутать, но, думаю, не особо-то и хотели искать. А может и прибили его уже где. Про «физру» много чего говорили – то, вроде, кого-то наняли нового, то, что будет «психичка» наша её вести (ага, вести, она и так уже кучу всего «ведёт»), то, что её вообще не будет.

– Что, вечером идём в зал? – Вовчик наконец-то расстался со своей работой и мы отправились на «литру». Мне было даже немного интересно – сегодня мы начинали изучать роман «Мастер и Маргарита», который я позавчера дочитал. Ну и чтение! Автор, интересно, тоже, как поэты Серебряного века, кокаин нюхал? Местами такой бред… Ну вообще бред, то есть. И мы это по программе проходим? Вот это всё? Про голых летающих баб и огромного кота… и про сатану?! Но кое-что мне реально понравилось.

– Мне надо аппаратуру новую проверить, – Рэй смотрел в пол.

– Ой, да что там её проверять? Работает – работает, не работает – значит, нет. Ну или в другой раз проверишь, до четырнадцатого ещё время есть.

– Да? Ну ладно, – теперь Рэй смотрел в стену. Бля, поверить не могу, что они с Вовчиком… Вовчику вообще не стрёмно? Мне иногда жутко хочется его расспросить, прямо язык чешется, но не хватало мне ещё начать эти бабские разговоры «кто-с-кем-и-как».

– Ну что, дочитал книгу? – поинтересовался Игорь, когда мы дошли до класса русского языка и литературы, всё-таки решив, что идём тренироваться и больше никуда. – И как…

Он тут же заткнулся – из класса выходили близнецы Муравьёвы. Ладно, Аня эта... А я бы смог трахнуть её брата… Блядь, да что за хуйня неостановимая мне в последнее время в голову лезет? Превращаюсь в пиздюка озабоченного. Надо идти сегодня в зал, непременно! И так там устать, чтобы до кровати только доползти!

…Или потрахаться…

– Заканчиваем разговоры, достаём тетради…

– Тамара Ильинична, а у меня тетрадь пропала!

– Сама виновата, сколько вам говорили следить за вещами! Возьми у кого-нибудь листочек. Итак, следующие пять уроков программа отводит на изучение гениального романа одного из самых знаменитых писателей двадцатого века – Михаила Афанасьевича Булгакова. Записывайте…

Я рисовал в тетради косые крестики и думал о Максе. Когда не было мыслей о чём-то конкретном, я думал о нём. Просто машинально всё возвращалось к нему. Я думал о нём, просыпаясь и выходя в холодный коридор, думал, умываясь, завтракая. Думал на уроках, когда каким-нибудь дебилам объясняли по сто раз одно и то же. Думал, бродя по небольшой очищенной от снега площадке, глядя, как с насыпанных вперемешку пресованного снега, льда, грязи и ещё хер знает чего с воплями скатываются всякие придурки малолетние. Вот дебилы, хотят кататься – пошли бы и горку себе сделали! Шланг есть, вода есть, мозгов нету. Я думал о Максе за обедом, разглядывая плавающий в супе лук, – и почему Макс его так не любил? Я думал о нём, загоняя в замок гаража, где стоял автобус для преподов, особым образом изогнутый гвоздь; я думал о нём, пробивая дыры в проржавевшей трубе одного из туалетов; думал, выдавая пиздюлей Игорю… Когда читал книгу, тоже думал. Особенно на некоторых моментах.

Конечно, мне и без Макса было о чём подумать. О том, что сказал мне тогда Таримов. Вряд ли он врал, очень вряд ли. Я давно стал за Азаевым что-то такое замечать, такую… гнилинку. Только это не пятнышко сверху. Это, наоборот, изнутри пробивается. Вот, значит, что он придумал. Родственничков своих звать! Ну да, приятели-то его основные – Таримов, Асланбек и прочие, кто попиздже, разосрались. Директор… А что директор? Видать, совсем ему припекло. Он знает. Ну, как знает? Предполагает, догадывается, уверен, но доказательств у него нет. Может и Таримов о чём-то догадывается…

– И всё же я в очередной раз спрошу: кто-нибудь читал «Мастера и Маргариту»?

Чувствуя какое-то идиотское желание улыбнуться, я, вместе с Банни, Игорем, Рэем и ещё парой человек, поднял руку. Кое-кто оглянулся на меня с удивлением, похмыкал. Училка чуть рот не раззявила.

– Надо же! Неужели на спор?

– Просто по приколу.

Нет, а что! Я что, читать не умею? Я, кстати, довольно быстро читаю, быстрее Вовчика во всяком случае (ну, про таких умельцев-читальцев, как Игорь или Банни, я молчу, у них чтение – смысл жизни) и почти сразу запоминаю прочитанное.

– Взял и прочитал.

Весь класс на меня пялился теперь, как будто прочитавший книгу человек – это что-то невероятное. Впрочем, я сам с себя фигею. Взять и прочесть такой бред. А всё из-за Макса.

– И как тебе?

– Нифига не понятно, – признался я. – Ну, местами понятно, а местами вообще «трип» какой-то.