Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 48 страниц)

Мне, вдруг, жутко захотелось расспросить Банни о Стасе. Как они познакомились, как начали общаться. Каким Стас был раньше – в тринадцать, в четырнадцать, в пятнадцать лет? Таким же отмороженным, как сейчас? Как он улыбался до травмы, плакал ли когда-нибудь? Что рассказывал о своей семье, чем мечтал заняться после школы?

Время.

– Я пойду, – сообщил я девочке, застёгивая куртку. Куртка у меня шикарная – демисезонный пуховик, оформленный «под кожу», внутри – настоящий гагачий пух, по капюшону – мех скунса. Я её в гардеробе не вешал – ещё разорвут или порежут. Так-то это неудобно, но вот сейчас пригодилось.

– Подождёшь меня?

– Ага.

Воздух жгуче-холодный. Как тогда, в первый раз, бегу по карнизу (ну и широченные тут карнизы! И вся эта лепнина тоже – пошлая роскошь!), спрыгиваю с козырька, оглядываюсь. Вроде, никто не смотрит… Пробегаю полосу жёлтого света, вспоминая, где через забор мы перелезали в прошлый раз. Ага, вот верёвка, закопанная в палые листья. Забор. Пружинисто спрыгиваю на валяющуюся шину, сальто, приземляюсь. Не зря тренировался! Бегу, подсвечивая землю экраном, чтоб не грохнуться. Вспоминаю, как Стас бежал здесь, совершенно не глядя под ноги, без всякого фонарика – бежал, как будто это его привычный путь. Ну, да, он, вроде, мне говорил, что часто так бегает… Но куда? Ему некуда бежать, не к кому.

Вот и дорога. Я едва не улетаю в канаву, задумавшись. Темно – фонарей нет, луны нет, только экран смартфона горит. Дорога пуста. Ну, кажется, вон там мелькают фары. Надеюсь, это они.

Точно, белые «Жигули». Аллилуйя, а то меня чего-то, несмотря на тёплую куртку, трясёт… Хотя это не от холода, конечно.

Из «Жигулей» вырвался коктейль едкой химии, тепла и какого-то доисторического хеви-металла. Алькатрас за рулём, рядом с ним – коробка с какой-то дрянью. Обычная картина для его машины, которая, порой, напоминает помойку на выезде – столько он в ней всего возит – и всё нужное, и очень нужное.

– Ну, заползай, – Спирит развалился на заднем сидении, держа ноутбук на коленях, – и не целуй меня, у меня триппер.

– Ёпта, где ты его взял?! – у меня брови чуть до затылка не уехали. Спирит – и триппер? Прогнило что-то в Датском королевстве!

– Где-где, в Питере! – друг поморщился. – Давай, лучше, рассказывай, какого ты посреди ночи нас срываешь?

– Действительно, Форслайн, что стряслось? – Алькатрас обернулся, убавив громкость. – Спирит тут бегает, как подпаленный, его послушаешь, так ты в концлагере сидишь… А похудел, действительно. Это плохо.

Алькатрас наш лидер, ему уже двадцать пять. Не слишком высокий, крепкий и заросший рыжей бородой по самые глаза, как он сам объясняет – «чтоб морда на ветру не мёрзла, когда на байке гонишь без шлемака.» Алькатрас – натурал, он женат на странной девушке по имени Ирия, которая с мая по сентябрь ходит босиком, работает в центре реабилитации для детей со всякими врождёнными проблемами, медитирует, практикует вегетарианство, йогу и ещё чёрт знает что. В общем-то, они друг друга стоят. Странно, но при этом он ко мне и к Спириту нормально относится, и его жена – тоже. Она нам со Спиритом однажды гадала и заявила, что я в мир вернулся, чтоб повторить путь, который прервался у другого, а Спириту достанется спасти живую душу, чтоб спастись самому. Бред какой-то, а? Ага, и что у нас будут дети, причём, у каждого по трое. Я помню, мы тогда в осадок выпали, ладно Спирит, но я? Какие дети? От кого? «Важно не от кого, а с кем», – заявила эта ненормальная.

– Тут такой дрянью кормят, я не только похудею, но и облезу скоро, – пожаловался я.

– В армию бы тебя… Спирит, достань ему пожрать…

Я запихивал в себя домашнюю еду из поллитровой банки – картошку с мясом (никакие вегетарианские загоны жены не заставят отречься Алькатраса от нормальной еды) и одновременно объяснял, что мне нужно. Смарт бы подключен к ноуту и нужный файл – почему-то очень медленно – перекачивался.

– А теперь скажи мне, друг любимый, – Спирит щёлкнул пальцами, отвлекая меня от салата с брынзой, который я утрамбовывал в себя после картошки, – зачем тебе это всё?

– Я же объясняю – если Стаса…

– Стаса? Не того ли Стаса, о котором ты писал, что он страшный психопат, урод, изверг, бесчеловечная сволочь, ошибка природы, ммм… Жертва аборта, злобный неандерталец и твои, Макс, слова: «Таких, как он, нужно уничтожать в рамках программы оздоровления генофонда»?

Чёрт бы побрал Спирита и его память! Ну, писал, было дело.

– И ты говоришь, что человек, который регулярно избивает остальных и тебя, который едва не угробил директора и порезал другого парня – не должен сесть?

– Ну, да, только знаешь… – ну, как, как ему объяснить? О том, что здешнюю жизнь нельзя мерить привычными рамками? А Стаса – вообще никакими? Как разложить это по полочкам, чтоб было логично и понятно? Мне-то понятно, потому что я это чувствую.

И конечно, я не могу рассказать о том, что схожу по Стасу с ума. Спирит будет ржать и правильно будет ржать. Он Стаса видел и сам тогда сказал, что он страшен, как атомная война и, похоже, изрядно мозгами двинутый. Конечно, это всё так…

Смотрю на своё отражение в стекле – тёмное на фоне света от экрана ноута. Спирит ждёт, что я ему скажу. Смотрю и на его отражение – красивое бледное лицо, длинные вьющиеся волосы, серьга в ухе… И вижу другое – коротко стриженные светлые волосы, белые глаза, сломанный нос, рассеченную бровь и наполовину умершую улыбку…

– Знаешь, потому, что я так хочу, – я повернулся к нему. – Ты мне друг?

– Я давал повод в себе усомниться?

– Тогда, пожалуйста, – вот этого Стас не скажет, – помоги мне сделать так, как надо. А мне это надо, понимаешь, надо!

– Опа, – только и вздыхает Алькатрас, – вот мы и приехали!

– Диагноз ясен, – соглашается с ним Спирит, – ну, не зря ехали. Джентльмены, мы присутствуем при историческом событии!

Я смотрю на них, как идиот на идиотов. О чём это они?

– Ты кофе будешь? Вот мы тут тебе в термосе привезли…

О, кофе, дар богов! Как хорошо, а то от сытной еды меня вырубает… Не дойду я до дома…

– Так о чём это вы? – я рассеянно поглядываю на полоску перекачки, где осталось пространства на три зелёных деления и прихлёбываю ароматный напиток. Спирит, радость моя, варил. Как я люблю – с кардамоном, корицей и чуть-чуть «Несквика» (знаю-знаю я всё про свои извращенские вкусы)!

– Макс, раньше посреди ночи звонить всем подряд, включая 911, ты мог только ради одного человека. Ради себя, любимого. А теперь мало того, что меня, Аля, Люка по тревоге поднял, так ещё и сам выбежал в снег и метель, на ночь глядя. И как это называется? – Спирит хитро улыбался, а Алькатрас лыбился во все двадцать своих и десять железных зуба.

– Ты!!! Ты на что это, царская морда, намекаешь?! – я чуть кофе на себя не пролил. – Что, триппер до мозгов дошёл?!

– О, взбесился-то как… Да ладно, Макс, не переживай, это со всеми бывает. Вот и со мной тоже, а ведь был одинокий волк, беспечный ангел…

– Дурак ты, Алькатрас, и шутки у тебя дурацкие! – я залпом допил кофе. Знаю я, о чём он. – А ты, – я обернулся к Спириту, который продолжал ехидно улыбаться да ещё и бровь изогнул, – тоже мне, лорд Честерфилд, – вообще молчи! Да что ты понимаешь!

– Да, действительно, где нам!

– Стас мой друг. Да, он психопат и маньяк, но тем не менее! Я не хочу, чтобы он сел. Мне плевать на справедливость и на всё остальное, но вот, конкретно, чтоб эти хитрые твари – а ты не представляешь, какие они твари, посадили бы его и радовались, когда сами… – я разозлился так, что, кажется, кофе во мне закипел. Да что они несут! Выдумали тоже!

– Ладно-ладно, Стас – твой друг, в конце концов, кто я такой, чтоб не верить в дружбу между мужчиной и мужчиной? О, вот – почти скачалось. Ты не нервничай так, а то припадок случится, а кто тебя тут успокаивать будет? Вот, коньячка глотни…

Коньяк Алькатрас таскал с собой в памятной фляжке. Тоже с надписью «Alcatraz» – у него куча вещей с такими надписями, он туда на экскурсию когда-то ездил, вот и прозвище прилипло.

Хороший коньяк и тепло внутри, так тепло…

– Ты лучше скажи, как ты триппер подцепил?

– Да как-как… Познакомился в Питере…

– С одной милой девушкой, – продолжил я за него и Спирит покаянно кивнул. Теперь уже я ухмылялся.

Если есть боги, покровительствующие геям, то они, явно, не одобряют вылазки Спирита в «стан врага». В свои семнадцать с копейками лет моего дорогого друга дважды едва не женили, один раз пытались привлечь за совращение, один раз просто прибить за это самое и три раза он оплачивал аборт. Вот не везёт человеку на девушек и всё тут. Особенно – на желающих замуж. Спирит и сам по себе кавалер видный – красивый, умный, интересный. Сверстницы пищат от его манер, да и девушки постарше – тоже. Он умеет красиво ухаживать, а его БДСМ-замашки требуют уделять избраннице максимум внимания и заботы, что многие принимают за неземную любовь. Да, и ещё к этому всему прилагаются отдельная двухкомнатная квартира и машина (с тех пор, как старший брат окончательно эмигрировал в Штаты, это всё отошло ему в собственность, разве что машину приходится доставать с боем, ибо прав Спирит за юностью не имеет), а также мощный, разветвленный и очень дружный клан Фрисманов, Градских, Сенкиных и Поляковых – людей, которые десятилетиями врастали в сферы московской и питерской богемы и интеллигенции. И, соответственно, могли поспособствовать продвижению по карьерной лестнице. Ради такого можно потерпеть и плётку, и стояние на коленях, и прочие радости. Да вот загвоздка – Спирит не хотел жениться. Вообще. И его родные поддерживали его в этом. Именно его мать отправляла пришедших шантажировать пузом девиц к доброму доктору Градской со словами: «Внук? От Вас? Я не хочу породу портить!»

А самое весёлое – Спириту за это никогда ничего не было.

– А вот так тебе и надо, – выдал я в ответ на его рассказ о юной, тонко чувствующей, романтичной питерской студентке, которая, мало того, что стоила ему безумных денег со всеми этими суши и кофейнями, так ещё и подарочек преподнесла, – нефиг по бабам шляться! Ну что, всё? А то я курить!

– Бросай курить, а то бегать потом будет тяжело, – одёрнул меня Алькатрас, а я уставился на него, как в первый раз. Чёрт, а я ведь, действительно, раньше так… В клубе где и отцу назло, а вообще, сигареты мог неделями не трогать. А сейчас прямо нехорошо, если не покурю. Отстойно.

– Да ладно, после еды и выпивки… – меня вело. Сказывалось напряжение длинного дня, безумного вечера. Сколько же всего произошло, подумать страшно!

– Всё, скачалось, – Спирит отцепил смарт и вручил его мне. – Значит, он должен позвонить мне и я ему поставлю запись?

– Да. А Люк должен представиться, назвать газету, где он работает, и подтвердить, что знает меня.

– Окей. А вообще, Макс, ты не думаешь?

– Думаю. О чём?

– О том, что этому делу надо дать ход? Всё-таки, это насилие над ребёнком…

Я вспомнил Леночку, его пустые глаза… Жаль его, конечно, но…

– Я тебе что, Зорро? Я это ради Стаса затеял, а не ради всемирной справедливости, – я только рукой махнул, едва не попадая по Спириту. Ой, напилася я пьяна, не дойду до дивана…

– О, вот теперь я узнаю своего дорогого друга, – Спирит погладил меня по щеке и щёлкнул по носу, – эгоизм в стадии нарциссизма, осложнённый инфантильностью. А я уж испугался, что любовь тебя изменит. Ага!

От попытки двинуть его в плечо он легко уклонился, но вот за волосы я его дёрнул, как следует. Да что он, совсем свихнулся?

– Ещё раз такое скажешь – я все твои игрушки на тебе попробую!

– Обещания, всегда одни обещания, – мой друг только глазки состроил и губы облизал, а мне захотелось ещё раз его стукнуть – на этот раз за триппер, за то, что не может мне сейчас сделать минет за ближайшим деревом.

– Да пошёл ты… И я пошёл, мне ещё поспать надо, – я пожал Алькатрасу руку, обнял Спирита и кое-как выполз на свежий воздух. Меня шатало. От еды. От коньяка. От напряжения. Жребий брошен… Или как это там? Перейти Рубикон, разрубить узел… Нет, не из той оперы.

Мысли путались, ноги тоже. Придорожная канава, которую я так легко перескакивал, вдруг раздалась в ширину и я улетел туда – прямо на слой хрустких, покрытых инеем листьев.

– Ой я и чушка, – сказал я неизвестно кому, поднимая лицо к небу.

А с неба летел снег. Мелкие такие ледяные крупинки, не снежинки даже. Первые в этом году. Небо такое тёмное, а снег такой белый… Завтра или уже сегодня я должен буду шантажировать директора. Я. Шантажировать. Взрослого человека. Да и пофигу. Я тоже взрослый. Я офигеть, какой взрослый! Чёрт, дерево, откуда оно тут…

А потом в голове что-то перемкнуло. От усталости. От страха за Стаса. От алкоголя. От всего этого бреда. И я запел. Против своей воли, чессн… Как магнитофон внутри врубил кто-то:

«Тихо вокруг,

Сумрак на землю лёг,

Тонут во мгле Манчжурские сопки,

Тучей закрыт восток.» Блин, я эту песню в седьмом классе учил для какого-то патриотического утренника, а потом ни разу не вспоминал! Откуда?

«Видишь кресты?

Это герои спят.

Песню над ними ветер поёт

И звезды с небес глядят.» Никаких крестов и звёзд, а вот кусты какие-то… Чёрт, куда я иду? Яма!

«И опять кругом так спокойно,

Всё молчит в тишине ночной.» Придумали же эти два дебила! Я! Я влюбился! Да в кого? В Стаса! Ха, да они просто Стаса не знают. В него нельзя влюбиться, он… Пень! Нет, не он пень, это я наткнулся на пень. А он не пень, он такой… Такой, зараза, злой и вредный, и ограниченный и некрасивый, и сильный, как не знаю, кто… А какое у него тело, такое накачанное и горячее, так и хочется потрогать… А что у него в голове творится, это, вообще, тихий ужас! Он же убийца и садист! Вот зачем он тут на днях одному парню в рукава швабру засунул и ноги связал? Тот прыгал, как пугало, крестом, я так смеялся… И сейчас смешно.

«Плачет, плачет мать родная, плачет молодая жена,

Плачут все, как один человек, рок и судьбу кляня.» Опять какие-то кусты и, кажется, те же самые… Да что это я? Вроде, трезвый совсем, а глаза в разные стороны глядят и не петь нет никаких сил… Спирит меня, что ли, проклял, сатанист чёртов?

Придумают тоже! Ну, общаться мне с ним, допустим, нравится. Опасно, но весело. Ну, хочу я его, но это, вообще, нормально. На рожу он не красавец, но разве это важно? Я с ним трахаться хочу, а не на выставке демонстрировать…

Ой, бля, пока вспоминал, какое у Стаса тело, упёрся в какую-то сухую жёлтую траву – с такими метёлками сверху, одного со мной роста. Назад, назад!

«Ночь, тишина,

Лишь гаолян шумит.

Спите, герои, память о вас

Родина-мать хранит!»* – надрывно допел я, пытаясь оглядеться. Ага, мне, кажется, туда.

А снег продолжал идти. Вроде, даже крупнее стал. А я продолжал петь. В голове опять что-то щёлкнуло:

«In the town where I was born

Lived a man who sailed to sea

And he told us of his life

In the land of submarines.» Хорошая песня. Вот под неё идти одно удовольствие – хоть куда. Я её часто в пьяном виде пою, а сейчас прямо заткнуться не могу. И думать не могу перестать, хоть в голове и прояснилось слегка. Они всерьёз решили, что я?..

«We all live in a yellow submarine

Yellow submarine, yellow submarine…» Да вот и нифига! Это всё ерунда! Просто я… Ну, вот так захотел. Захотел и всё.

«We all live in a yellow submarine

Yellow submarine, yellow submarine…» Я – и влюбиться? Смешно! Да я вообще никого не люблю! Нет её, этой любви, нету! Я же тогда думал, что Спирита люблю… Долго думал. А потом прошло. Ерунда это всё, девочкам мозги пудрить да педовкам. Да всякую фигню на день Святого Валентина толкать. Никакой любви нет! Нет!

«Yellow submarine, yellow submarine…»

А вот и забор, наконец-то, заборчик! А вот и шины, сейчас мы их…

«We all live in a yellow submarine

Yellow submarine, yellow submarine…»**

А какие они тяжелые! И как Стас их тогда одну на другую взгромоздил? Да пофиг! Сейчас мы…

И я продолжал петь про жёлтую субмарину, кое-как, лесенкой, ставя шины. Продолжал петь, карабкаясь по ним и упираясь руками в бетонную плиту, и рассекая кожу на ладони. Опрокинул кое-как поставленные шины – я тут корячился, чуть не надорвался, понимаешь, а кто-то полезет!

И только когда спрыгнул на территорию интерната, заткнулся. Выдохся.

Снег становился крупнее, перечёркивал свет фонаря. Вот верёвка, блин, руки дрожат и шатает. Не упасть бы с карниза, вот будет позорище – трейсер грохнулся! Тук-тук!

– А, – Банни откинула занавеску. Похоже, она спала. А хорошо, что не пришлось оставлять окно открытым, вот Антарктида бы была… – Ну, как? Макс, ты чего весь в каких-то листьях?

– Так-то лес… И вылез, – невпопад забормотал я. – Вырубает меня, всё утром, спать осталось четыре часа с копейками… Будильник я поставил, а теперь всё-всё утром, ага?

Я принялся раздеваться, даже не пытаясь повесить куда-то одежду – так полежит на полу, не простынет.

Кровать холодная, одно из одеял взяла Банни, но это наплевать – я бы сейчас и на голом полу уснул. Сейчас, немного согреюсь только.

Я стоял у зеркала, между рядами курток, бесконечных, уходящих в туман, Стас медленно подходил ко мне, неотрывно глядя в глаза. А я стоял и ждал. И внутренне замирал, зная, что сейчас произойдёт… «Макс, – глядя в упор, тихо сказал он, – Мааакс, иди сюда…»

И я подошёл, подаваясь к нему всем телом, чувствуя его горячие сильные руки у себя на талии и его лицо, приблизившееся близко-близко, и губы – горячие и сладкие, и поцелуй, от которого я перестал существовать…

Маньчжурский Вальс («На сопках Маньчжурии», один из самых распространённых вариантов)

The Beatles – Yellow Submarine (идеальная песня, чтоб петь в пьяном виде, особенно когда куда-то идёшь, проверено на себе)

И не спрашивайте, почему именно эти песни, никакого скрытого подтекста в этом нет. Ну почти нет.

====== 19. Благородное и древнее искусство шантажа – 3ч. ======

– Макс, Макс, подъём! – меня бесцеремонно возвращали к реальности, которая была холодной и весьма неуютной.

– Шо такое? Я хррр… спать… хааатю…

– Какое спать! – с меня нагло стащили куртку (о, когда я успел ей накрыться? Вроде, вчера на пол бросил) и одеяло. Холодный утренний воздух неприятно льнул к коже.

– Ррррр! Банни, что творишь, холодно же! – я подорвался и обхватил себя за плечи. Так. Спать я вчера завалился в носках и майке. Всё остальное валялось около кровати. Слегка мутило. Эк меня вчера развезло!

– А Стасу не холодно, думаешь? Давай-давай, директор приедет скоро! Твой мобильный тут целую дискотеку устроил, так ты его вырубил и задрых дальше.

– Не выспался нихрена… – я подцепил джинсы. Однако, где это я их так вчера? А, ну да – канава, яма, кусты, забор…

– В гробу выспишься! – Банни бегала и прыгала по комнате, вот уж точно – заяц. За окном не темно и не светло. Такое особое чувство, когда где-то – за толстыми облаками – светает. И снег. Ночью он покрыл тонким слоем все поверхности и сейчас лежал тоже. Он, как будто, слегка светился. – Давай-давай!

Неудивительно, что они со Стасом дружат, тот тоже с утра бодрый, как сволочь…

Ох, Стас… Я вспомнил свои вчерашние размышления по поводу него и стало стыдно. Неужели эти вчера всерьёз решили? Или прикалывались? Да прикалывались, а я разволновался, устроил шоу. Спирит мне это будет до самой смерти вспоминать.

Брюки я надел форменные, а вот рубашку – тёмно-зелёную, на молнии, с изображением ящерицы на спине.

– Каникулы закончились ведь, – Банни рассматривала рубашку с любопытством, – отправят переодеваться.

– Ничего, нахрен пошлю! – у меня руки дрожали и я никак не мог застегнуть молнию. – Понимаешь, я иду к директору диктовать свои условия, он должен видеть, что я по его правилам не играю…

Это мне отец объяснял, когда читал очередную нотацию о том, как я должен поддерживать семейный бизнес.

– В синей рубашке – я один из его учеников. А в такой – я сам по себе, – я, наконец-то, застегнул её. – Пойдём умоемся, а то у меня глаза не открываются.

Впрочем, в умывалку я пошёл не сразу. Даже спросонья я не дурак. Сначала Банни нашла Вовчика и мы пошли умываться вместе с ним.

Я плескал на лицо холодную, пахнущую хлоркой воду, и просыпался. И мандражировал. Шантаж, чёрт! Сказать проще, чем сделать. Это ведь не игра. Это серьёзно. А если директор пошлёт меня подальше? Посмеётся? Тогда придётся выполнять угрозу. Я чистил зубы раза в три дольше обычного, Вовчик хмуро поглядывал на меня, кто-то отпускал очередные несмешные шуточки насчёт моей половой жизни. Других тем у них нет? Мелькало имя Стаса. «И чо, его теперь посадят?» – «Ага, слыш, он вчера Азаева порезал ваще!» – «Нихуя се, он теперь сядет, что ли?» – «А чо, он давно уже нарывается!» – «Ну, хоть бы до конца года не выпустили, а то ж всем пиздец!» Стас… Я ещё раз – кажется, в тридцатый – умылся, тщательно-тщательно вытерся и посмотрел на себя. Чёрные круги под глазами. Лицо в тон рубашке. И зубы стучат не от холодной воды.

Соберись, Макс.

– Ну, что ты там вчера придумал? – поинтересовался Вовчик, пока я закидывал свои умывальные принадлежности в комнату, ровненько выкладывая пасту со щёткой и аккуратно развешивая полотенчико, расправляя складки. Я не боюсь. Не боюсь. Просто меня, вдруг, пробило на педантизм. Может быть такое?

– Да уж придумал! Директор подъехал? – я мысленно скрестил пальцы, надеясь на «нет». Я не боюсь! Просто… Просто мне нужно время морально подготовится, вот и всё. И всё.

– Да, вроде, – что я собираюсь делать, Вовчик не спрашивал. Нелюбопытный он тип. А я бы рассказал ему – ну, чтоб, так сказать, отрепетировать ситуацию. Нет, никаких вопросов. Видимо, общение со Стасом наложило отпечаток, а может, он сам по себе такой…

Соберись, Макс, соберись.

– Тогда, – сглотнул и глубоко вздохнул – ну, Макс, раньше сядешь – раньше выйдешь, – нам к нему. Вернее, мне к нему.

– А я?

– А ты мне чего-нибудь съедобного с завтрака прихвати…

У кабинета директора я постоял, мучительно выискивая скрытый смысл в царапинах на двери и косяке, но ничего, сакральнее «лох» и «хуй», не вычитал. Ещё раз глубоко вздохнул и постучал. Чётко, уверенно, размеренно. Три раза.

Тук. Тук. Тук.

– Да-да, не заперто!

Давай, Макс. Это как преодоление препятствия. Вдох-выдох. Как там у нас записано? «Преодолевший себя преодолеет всё остальное.»

– Доброе утро, Геннадий Валерьевич, – твёрдо, чтоб не стучали зубы, поздоровался я, прикрывая дверь, – мне надо с Вами поговорить.

Кабинет у директора был неплох. Очень неплох, прямо скажем. Новенькие обои под покраску. Компьютер не самый старый. Стол выпущен явно не в стране Советов, стул с мягкой спинкой. Такая же малахитовая дрянь, как у отца, только, вряд ли, металл – золото (и есть же любители этого убожества!). А окна – пластиковые. Никакой заклейки намыленными тряпками.

– Веригин? Вот уж не ждал. Что случилось? – лицо у директора было ещё более опухшим и обвислым, чем обычно. «Ему кожу подтянуть на макушку и булавкой подколоть», – мелькнула в голове идиотская и неуместная мысль. Со мной такое часто бывает – надо быть серьёзным, а в голову всякая чушь лезет и смешно.

– Мне надо позвонить, – я шагнул в сторону стола, чтоб у него и мысли не возникло, что можно мне отказать, – я воспользуюсь Вашим телефоном.

Никаких вопросов, только утвердительный тон. Верь в то, что тебе можно, и тебе будет можно – такую установку я себе даю всегда. А как иначе пройти в клуб или купить выпить и чтоб никто не спросил паспорт? Только так.

– А… Конечно, – кивнул директор, когда я уже держал трубку в руке.

Знакомый номер. Гудки.

– Алло, – раздался хрипловатый со сна голос Спирита в трубке, – вы дозвонились до администрации Ваганьковского кладбища…

– Спирит, это я!

– О, уже! Рань ведь нечеловеческая-а-а-а, – в трубке послышался зевок и я отчётливо представил, как он лежит там у себя на чёрных или красных простынях с закрытыми глазами, трубка лежит рядом, вьющиеся волосы рассыпаны по подушке.

– Вообще-то, все давно уже проснулись и на работе, так что вытаскивай свою за… – я покосился на директора, – то есть, вставай и делай, что надо!

– Ну, сейчас-сейчас, не нервничай, Макс, – звуки в трубке говорили о том, что Спирит соскользнул с постели и включил компьютер. – Я всю ночь сидел, обрабатывал, между прочим!

– Ну, не ной! – Спирита с утра будить ещё хуже, чем меня. Мне достаточно пинка, а ему требуется некромант. Но сейчас время поджимало. Стас не будет ждать, пока его готическое высочество выспится и позавтракает. Он там сидит в бетонной коробке и мысленно всех убивает, ещё не зная, что скоро… Если я не облажаюсь, конечно, а я не облажаюсь!

Аппарат тут тоже неплохой. А вот и кнопка громкой связи. Ну, помогай нам Люцифер, как Спирит любит говорить.

– …Вот отличный момент, – томный хрипловатый голос зазвучал прямо здесь. Дико-то как, кто бы знал.

– Веригин, что за шуточки?

Голос Лёни-Леночки, несмотря на двойное искажение, был вполне узнаваем.

– …сам слышал, директор дяде говорил, чтоб я отлежался и больше так не делал, потому что ему совсем не нужно потом в больнице объяснять, откуда у меня столько синяков и задница порванная…

– Веригин, ты что творишь?!

– О, чей это такой противный голос на заднем фоне? – запись встала на паузу. – Директор, никак? А мы тут по Вашу душу! – Спирит попытался изобразить голос президента, но со сна получилось плохо. – Вот тоже хороший момент:

–…так-то ебаться мало кто, деньги не у всех есть, а если кто так лезет, дядя и отпиздить может…

– …я за собой посуду сам часто мою, на кухне не хотят…

– …один трахает, остальные смотрят и спускают…

– …сказали, если какие там приезжают комиссии, чтоб я у дяди сидел, не светился…

– …она говорит, я сам виноват…

–…мне четырнадцать недавно исполнилось…

– Вот такие пироги с гвоздями, – Спириту явно нравилось происходящее. Ну, ещё бы! Он там, а я здесь! Для него это развлечение. А для меня – реальность, реальный человек, реальная судьба. – И тут таких откровений на целый час. Если хотите, я музыку наложу или видеоряд. Я умею.

– Захлопнись, а? – я нервничал всё сильнее, а у Таракана, отчего-то, красные пятна проступили на лице и шее.

– Всем спасибо, с вами в студии был Роман Спирит и его передача «Загробный глас». Оставайтесь на нашем канале…

Я с раздражением ткнул пальцем в отбой. Мне сейчас только Спирита и его утреннего чувства юмора не хватает!

– Ну? Ну и что это был за бред? – Таракан, наконец-то, обрёл голос. – К чему ты тут это устроил?

– Хорошее интервью? – я попытался придать себе максимально развязный тон и даже прикинул, не сесть ли мне на стол – в целях давления на психику. Не стоит, пожалуй. – Как порадуются наши газеты! Какие будут заголовки!

– Это враньё от первого до последнего слова!

– Да ладно? – я не выдержал и всё-таки вскарабкался на стол. Низковато и шатает, у отца в кабинете стол лучше. А ещё говорят, что он на этом столе психологшу трахает, сомневаюсь, что-то. – Совсем-совсем враньё?

– Этот Озеров – слабоумный. У него ЗПР и сексуальная расторможенность. Я его тут держу только по просьбе дяди.

Снова вспомнился мулатик и его совершенно пустой взгляд. ЗПР?

– ЗПР там или не ЗПР – а это, всё-таки, подсудное дело. Конечно, можно, – я говорил медленно, выстраивая в голове самые убедительные фразы так, чтоб директор меня сразу понял, – много говорить о ЗПР, можно кое-кому совать взятки, подчищать краешки… Только если кто-то начнёт разбираться – такая вонь пойдёт! Это же самая гнилая тема. А там и до всего остального докопаются – присвоение выделенных средств, поборы с родителей и прочее. Оно Вам надо?

Директор смотрел на меня. Я – на него. Гляделки. Только, что мне его водянистые глазки с сеточкой капилляров? Видел я тут взгляд и пострашнее.

– Глупости, – наконец, выдал директор, – абсолютная ложь, и никто тебе не поверит… Только зря всем нервы потреплют, отвлекут меня и учителей от работы… Ты-то что с этого получишь?

Ага! Ну да, тактическое отступление – не бегство.

– Стас Комнин не сядет. Я не знаю, что Вы сделаете. У Вас куча знакомых, убеждать Вы умеете. Договоритесь там, подмажьте кого. Вам не в первый раз, я знаю. Замните это дело с ножиком!

– Так-так, – директор медленно обошёл меня и сел в кресло, – со стола слезь, пожалуйста.

Помедлив, я соскочил, стараясь, чтобы он не видел, как у меня пальцы дрожат. Я выдвигаю требования. Как боевик Аль-Каиды! Как тот Усама бен Ладен!* Какое безумное чувство! Это – по-настоящему. Это не игра. Если не получится, нельзя будет сказать – «давай заново». Должно получиться с первого раза. Я прикусил губу и вдохнул поглубже.

– Максим, давай поговорим, как взрослые люди…

Ага, а до этого мы, типа, как дошкольники говорили?!

– Эти обвинения, которые ты записал… Наша жизнь сложнее, чем ты думаешь, и отношения между учениками… Немного не такие, к каким ты привык. Я понимаю, что тебя это расстраивает, но не надо в это лезть. Серьёзно. Ты тут недавно и многого не знаешь.

– Вы подставили Стаса, – выплюнул я, сдерживаясь с трудом, – Вы подставили его!

– Ааа, – протянул директор, – а ты решил за него заступиться? За Комнина? Максим, поверь, не стоит. Комнин – конченый тип, чем скорее общество избавится от него, тем лучше.

Я не ответил, упёршись взглядом в малахитовую подставку под ручку.

– Сядь, Веригин, послушай меня. Ты умный, культурный парень…Вон, какая рубашка красивая! Из приличной семьи, хоть и корчишь из себя непонятно, что. И друзья у тебя, наверняка, такие же – это ведь твой друг со мной разговаривал? Так вот, послушай меня, взрослого умного человека – не дружи с Комнином. Это – плохая компания. По-настоящему плохая. Я не знаю, чего он там успел тебе на уши навешать, но он тебе не друг и никогда им не будет. Он никому не друг. Посмотри, кто с ним рядом крутится?

– Нормальные парни…

– Ну, да, – директор ухмыльнулся, – Владимир Долгин – спортсмен, комсомолец и просто красавец, своего мнения отродясь не имел. Машина для выбивания мозгов. Рейкин, та же история, ко всему ещё и тормоз абсолютный. Игорь Менштейн… Ты знаешь, кто его родители?

– Ну, знаю и что?

– Я общался с его дядей… Во время расследования большую сумму так и не нашли, а было немало. Через пару лет Игорь будет далеко не бедным мальчиком. И, конечно, всегда сделанное домашние задание – Комнин может себя не утруждать. Но, вообще-то, Стас у нас не любит детей из обеспеченных семей, – директор взял ручку и задумчиво принялся её вертеть, поглядывая на меня, – очень не любит. Да вот только он не дурак. У него никого нет и он нафиг никому не нужен. Вот он и ищет себе знакомых поприличней, кого-то, кто как-то поможет в жизни пробиться. И ты, Максим, в этом смысле далеко не исключение. Или ты, правда, думаешь, что он хоть какие-то добрые чувства к тебе питает? Ты в его глазах – мажор и умник. Да ещё и… Педик.