Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 48 страниц)

Как же я люблю бежать ночью через лес! Это успокаивает. Да, надо чаще бегать. Только без Макса, конечно – ну вот чего он на меня так пялится!

Шоссе, гладкое и блестящее. Мы выбегаем к повороту и тут же тормозит машина. Не разбираюсь в машинах, но понимаю, что хорошая и дорогая. Но это, блин, ладно. Из неё выпрыгивает парень с длинными тёмными волосами и…

– Макс! Ты жив!

– Спирит, господи, как же я рад тебя видеть!

Бля, что они творят! Эти педики целуются! Целуются у меня на глазах! В свете фар я слишком ясно вижу, как они прямо слиплись друг с другом. Пидорасы!

– Завязываем! – ору я так, что в лесу какие-то птицы переполошились.

– А… – парень, которого назвали Спиритом, удивлённо смотрит на меня, – это?..

– Это Стас, про которого я тебе писал.

– Круто, так ты про меня всяким педикам пишешь?

– Комнин, ну не надо прямо здесь психовать, хорошо? Познакомься, это Спирит, мой старый друг…

– И первая любовь, да? – добавляю я мрачно. Спирит разглядывает меня с таким видом, как будто перед ним земля разверзлась и оттуда сам дьявол вылез. Представляю, чего там Макс про меня ему писал по своему смартхрену. Надо отобрать у него и расколошматить об стену.

– Ну, – Макс как-то теряется, – типа того.

– Всё с вами, пидорами, понятно.

– Стас, а давай ты не будешь меня всё время пидором называть? Ну, как тебе понравится, если я буду к тебе обращаться: «Комнин, тупой, никому не нужный выродок и ублюдочный садист»?

О, блин, приехали.

– Неправда, я не тупой.

– А остальное? – интересуется этот Спирит.

– Остальное – правда. Где выпивка, привёз?

– Привёз, – длинноволосый косится на меня. Ну да, не каждый день встречаешь человека, который согласен с тем, что он – никому не нужный выродок.

– Спирит, а пожрать ты мне привёз? – жалобно тянет Макс. – Я от местной еды скоро рак крови заработаю!

– А как же… Слушайте, залезайте в машину, что мы тут, как эти…

В машине жарко, сильно пахнет синтетическим кокосом и играет музыка. Макс со Спиритом сидят впереди, я втискиваюсь на заднее сиденье. Появляется жареная курица, салатики в пластиковых баночках, какие-то нарезки, рыба, колбаса, шоколад, пирожные… Макс с остервенением накидывается на курицу, как будто до этого голодал. Нет, конечно, наша жрачка тут отстойная, но никто пока не помер. Я тянусь и отрываю от курицы ножку. Ууу, как вкусно! Я и забыл, какой нормальная еда бывает! Хрустящая ароматная кожица, сочное мясо. Кость мягкая, хрящики нежные и костный мозг внутри тонкой трубочки, такой жирный, плотный… Мммм… Спирит смотрит на нас круглыми глазами, но мне плевать. Макс облизывает пальцы, достаёт откуда-то пластмассовую вилку, принимается за салаты. Я доедаю курицу. Вкусно. Какая же у нас мерзкая еда в столовой, а я ведь уже привык. Колбаса на языке – как взрыв! Красная рыба – непередаваемо!

– Я и пива захватил, держи, твоё любимое, из бара…

– А ну, дай сюда! – отбираю у Макса бутылку.

Офигеть! Это мажоры всегда такое пьют? Это пиво? Да это блядская амброзия!

– Слушай, это не тебе… – начинает вякать Спирит, но я так на него гляжу, что он затыкается.

Ой, ням-ням… А пирожные – это без меня.

– Ааа, – блаженно стонет Макс, – Спирит, ты мой благодетель… А теперь салфетки. Бля, Стас, да не вытирай ты руки о сиденье!

Подумаешь, какие нежности! Влажные салфетки премерзко воняют, но руки оттирают здорово. Выкидываю их в окно. Спирит опять пытается возмутиться, но я снова смотрю, и он отводит взгляд. Вот так-то. Максимально разваливаюсь на заднем сиденье, пытаясь втиснуть в узкое пространство ноги. Я ведь сегодня не ужинал, кстати. Эти двое шепчутся на переднем сиденьи, я с интересом слушаю – не каждый день удастся подслушать, о чём говорят настоящие геи, а не просто пидоры из твоего класса. Чувствую себя прямо исследователем неизвестной фауны, энтомологом-первооткрывателем.

– Ты скажи, Спирит, как ты опять не побоялся за руль сесть? Вот поймают тебя без прав…

– А я с правами. Братец одолжил. Ты же знаешь, мы с ним похожи, кто в темноте разберёт. Да пофиг, Макс, поехали!

– С ума сошёл!

– Да ты тут долго не протянешь! Ты уже на себя не похож, а скоро вообще человеческий облик потеряешь, – Спирит косится в мою сторону. Это он, типа, намекает, что я на человека не похож? Стоп, куда это они собрались?

– Слушай, ты знаешь, это дело принципа. Я своему отцу не уступлю. Мне, блядь, надоело, что он меня за слабака держит! «Ты, Макс, тряпка, тобой только туалеты мыть, весь в свою мать!»

– Ладно-ладно, не начинай заново. Ты думаешь, если тебя тут убьют, тебе это поможет что-то ему доказать?

О чём это они? Макс тут что-то доказывает своему отцу? Теперь понятно, чего он на третий день не побежал, с воплями, по дороге: «Заберите меня, я буду хорошим!» – как кое-кто.

– Меня не убьют, – произносит Макс как-то без убеждения.

– Конечно, нет, – вклиниваюсь я в разговор, – только, если я сам, и если будешь меня доводить, блин.

– Форслайн, ты шило на мыло поменял. И ты удавишься с этим мылом, я гарантирую тебе, – Спирит, не скрывая раздражения, таращится на меня, старательно избегая смотреть в глаза.

– Форслайн? Это кто?

– Это моё прозвище, – отвечает Макс, – среди паркурщиков.

– Среди пидорасов, значит.

– Комнин, блядь, я же прошу!

– Переживёшь.

– Форс, я тебя прошу, поехали. Поживёшь у меня. Забей на своего отца, ну это же невозможно терпеть! Что это за ебанутый тип? Какого хрена он тобой распоряжается? Он что, тут, блядь, смотрящий? Тьфу, я с вами сам материться начал, а зарекался ведь.

– Спирит, – голос у Макса серьёзный и напряженный, – поверь, Комнин – та ещё сволочь, и место это настолько поганое, что ты себе не представляешь, и кормят тут всякой парашей, и преподаватели – просто идиоты клинические. Но. Я. Не. Сдамся. Мне надоело выслушивать от отца одно и то же. Красить волосы, отжигать в клубах, гонять по ночному городу – это всё, конечно, круто. Только, если я хочу, чтоб он меня за человека держал – я отсюда уйду либо в декабре, либо вперёд ногами. Всё, разговор окончен. Давай выпивку и мы пойдём. Завтра рано вставать, а мне поспать надо. Ещё чего пожрать с собой есть?

Спирит только вздохнул и принялся выкладывать ещё какие-то баночки и пакетики. Я, без стеснения, загрёб половину и шоколадку прихватил – Банни покормлю.

– Вот пакеты с выпивкой, а это деньги, – Спирит бросил на меня очередной злобный взгляд, – или мне их сразу этому отдать?

– Пусть у него пока будут, – равнодушно бросил я. Не люблю у себя ничего держать: вещи, деньги, – неважно. – Пиво ещё есть? Давай сюда!

– Как ты это терпишь, – шипел Спирит, но я, не обращая внимания, уже вылез из машинной духоты.

Ах, хорошо пахнет на шоссе. Дымом, бензином, ещё какой-то хренью. Классная тачка, здорово, наверное, сесть за руль и набрать скорость километров до двухсот. Свобода. Эти пидоры опять сосутся в машине, ну, ёлки-палки! Щас ещё трахнут друг друга на прощание. Пинаю машинку по упругому колесу, стучу в окно, стараясь не смотреть, как Макс наматывает себе на руки длинные кучерявые патлы, а Спирит залезает ему под куртку. Они с неохотой разлепляются. Макс вылезает с парой мелодично звенящих пакетов. Ого, а там много всего. Наверное, и мой ром есть. Машина резко газует и уносится в темноту. Макс тяжело вздыхает.

– Это твой любовник? – неожиданно для себя спрашиваю я. Бля, чего это мне приспичило?

– Это мой хороший друг, – сквозь зубы отвечает Макс. – Мы с ним с детства дружим. Вместе в школу ходили, на таэквондо, паркуром вместе занимались… И да, он мой любовник. И что?

– Да нет, похуй мне.

Хотя, конечно, мне не похуй. Если они друзья – то зачем трахаются? Да ещё и целуются? Наверное, у настоящих геев это как-то по-другому происходит…

– Спирит любит рисковать, – продолжил Макс, пытаясь поудобнее взять пакеты. Я молча отобрал оба, взвесил в руке. Переложил из одного в другой пару фигурных бутылок, взял его, а тот, что поменьше, всучил Максу. А то будет идти и ныть, что ему тяжело. – Ему ещё нет восемнадцати, а он берёт права брата и гоняет на машине. Его уже ловили и штрафовали за это, и бесполезно.

– Круто, – соглашаюсь я, – пошли, что ли?

Обратно мы идём медленно. Облака окончательно разошлись, на небе, кроме объеденной луны, появились звёздочки. Всё-таки, мы слишком близко от города и никаких созвездий не разглядишь. Помню, я рассматривал в учебнике карту звёздного неба и никак не мог соотнести её с той замызганной ерундой, которая возникала каждую ночь над головой. Подстава.

– Макс, – вопрос возник в голове совершенно спонтанно, – а что такое паркур?

Он вытаращился на меня, как будто я спросил, в какой стране мы живём или какого мы пола.

– Ты не знаешь?

– Неа.

– Ну, ты даёшь! Паркур – это круто. Это… ну как спорт, только круче. Это, своего рода, искусство. Искусство перемещаться сквозь окружающее пространство, – голос Макса стал мечтательным, из него исчезли манерность и напряжение. – Меня в детстве и на таэквондо гоняли, и на плаванье, и на бокс, и на хоккей… Только мне всё это не нравилось. А в четырнадцать лет Спириту попалась статья про трейсеров в каком-то журнале. Это было так круто, тем более, мы постоянно таскались по каким-нибудь промзонам и заброшенным заводам. Сначала вдвоём тренировались, потом нашли других… Отец бесился страшно.

– Ну, а что это вообще?

– Ну, смысл паркура в преодолении препятствий. Не на каком-то там полигоне, а в городе. То есть – машин, гаражей, заборов… Всего, что встречается на пути, и только с помощью своего тела, без всяких приспособлений.

Теперь понятно, чего это он так ловко через забор прыгал.

– А зачем тебе это? – ладно, мне отсюда регулярно вылезать надо, а, кроме как через забор и в окно, это не получается, но с чего нормальному человеку прыгать через гаражи…

– Ты не поймёшь, – Макс поудобнее перехватывает свой пакет.

– Ну да, я же тупой.

– Паркур – это свобода, это твой собственный путь! Нужно иметь индивидуальность, чтоб это понять.

– Макс, допиздишься – одного, нахрен, оставлю. Будет тебе свобода!

Свобода, блядь. О чём он там думает? Ну да, его же ущемляют, волосы красить не дают, наверное, яхту не купили. Педик и мажор. Хотя через забор он перелез классно, тренированный, сука. Да и на физ-ре он далеко не последний. Может, его как-нибудь потренироваться с нами позвать? Хотя нет, ещё чего. Хватит и того, что я ему разрешаю с нами в душ ходить, хотя парни из моей компании не очень довольны.

– У тебя тоже получилось бы, наверное, – неожиданно добавляет он. –Хотя… Ты слишком тяжелый и высокий. Даже я высоковат, это иногда мешает. Спириту легче.

– А у него нормальное имя есть?

– Есть, но он им редко пользуется. А я своё прозвище почти не употребляю.

– Ааа… Заткнись!

Хочется идти и ни о чём не думать. Бесконечно так идти. Но вот и забор. Я вручаю Максу пакет с выпивкой и ставлю одну на другую несколько шин от «Камаза». Забираю у него пакеты.

– Залазь!

Да, ловко, ничего не скажешь. Как я раньше не заметил, как изящно он двигается? Я всегда присматриваюсь к тому, кто как ходит, бежит, потягивается, сидит. Вовчик, например, двигается спокойно, уверенно, сидит ровно, бежит чуть тяжеловато. Игорь – ботаник, вечно сутулится, бегает плохо, задыхается, движения у него дёрганые, но когда он сидит, пишет или читает, становятся плавными, спина расслабляется. Рэй – тормоз и поэтому всё, что он делает, кажется каким-то незаконченным. Азаев, отвратник, слишком размахивает руками, но движения у него неуверенные. Если он по столу бьёт, то за сантиметр его ладонь тормозит. Надо понаблюдать за тем, как двигается Макс.

Как двигаются девушки, я не наблюдаю – какой в этом смысл? Неинтересно. Исключение составляет Банни, но с Банни случай особый.

Передаю ему пакеты, забираюсь сам. Ногой опрокидываю конструкцию из шин.

– Кто ещё полезет, пускай сами тащат, – поясняю Максу. Нет, ну, а что он думает, моими трудами всякая шваль должна пользоваться, что ли? Тут так всегда делают.

Вовчик торчит около забора, играя в тетрис. Вот, что я в нём ценю – он часами может спокойно стоять на одном месте. Игорь начинает уходить в себя и проморгает даже метеорит, Банни не может в покое провести и минуты, Рэй и прочие вечно ноют, что им надо в туалет, что им скучно, и так далее. А Вовчик идеально стоит на шухере при любой погоде. Я умею выбирать себе людей, а не сгребаю всех чмошников и подпёздышей подряд. «Не будь Макс геем, мы бы могли с ним отличные дела мутить», – проносится в голове случайная мысль.

– Держи, – я отдаю Вовчику часть отобранных у Макса пакетиков и банку с пивом, которую пристроил в кармане, я его растряс, кстати. – Всё спокойно?

– Ага.

Алкоголь мы у себя не храним. Для этой цели я натренировал нашего дворника, который ночует в пристройке к служебным помещениям. Он слабоумный и, вообще, на мой взгляд, не совсем человек. Рассказывает всем обо всём, что видит. Но боль он чувствует и когда я ему говорю: «молчи!» – он молчит. Отдавать ему бухло можно безбоязненно – эта тварь его не переносит. Вот смех-то! Все бухают, а он не может.

– И чтоб молчал, падаль, – я опускаю моргающего со сна мужичонку на пол, ставлю наши пакеты в рассохшуюся тумбочку у его двери. Это – мой тайник и ни одна тварь на него не претендует. Азаев пытался, но, во-первых, у него сил и мозгов не хватило так натаскать Николыча, чтоб молчал, а, во-вторых, я ему за такие дела нос разбил.

– Зачем ты с ним так? – удивлённо спрашивает Макс. – Всё-таки, он живой человек.

– Ну, был бы мёртвый, безусловно, я бы с ним так себя не вёл, – соглашаюсь я.

– Ой, ты его пожалей ещё, – ухмыляется Вовчик. – Это же даун или как там! Короче, он дегенерат!

– А дегенерат – не человек? – удивляется Макс.

– Даже если и да, то что? Я уже говорил, что мне пофигу?

– А, ну да, – вспоминает Макс и затыкается.

По верёвке он забирается первый, просто хватается за неё и забрасывает тело на карниз. Видимо, есть какой-то смысл в паркуре или как там эта фигня называется. Я вскарабкиваюсь, наваливаясь на карниз. Но тяжелее всего с Вовчиком. Его приходится затаскивать. Он, хоть и накачан, но тяжеловат для таких дел. А вот Игорь просто не в силах ни отжаться, ни подтянуться.

– Ну у вас и поза, – хмыкает Макс, – романтичная! О чём он? Я затащил Вовчика, ухватив вокруг торса, и теперь мы стоим друг напротив друга. На коленях. В обнимку. Сто раз такое было, но только пидор мог разглядеть в этом какую-то пошлятину.

– Макс, – тихо говорю я, – допизделся.

Зажимаю рот ему рукой, а второй резко бью в солнечное сплетение. Несколько секунд он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, а потом пытается заорать. Крепче зажимаю ему рот, не хватало, чтобы он поднял на уши весь интернат, придурок. Он пытается укусить меня за ладонь, оттолкнуть языком.

– Заткнись, – шепчу ему на ухо. Вовчик поднялся и смотрит с ленивым интересом.

– Ещё раз такое ляпнешь – и я тебя отпинаю. Понял? Ты… – он ухитряется просунуть язык между моими пальцами и я отдергиваю руку от странного ощущения.

– Ёб твою мать… Больно… Уже и пошутить нельзя! – он пытается отдышаться. Вытираю об него обслюнявленную ладонь. Лицо кривится – врезал я знатно. В желтоватом свете фонаря вижу, что у него глаза блестят. Заплачет?

Не заплакал. А заплакал – я бы его тут же с козырька столкнул и верёвку бы спрятал наверх. Так просто, снизу, её даже с моим ростом не вдруг достанешь, вот бы он тут изображал свой паркур!

– Ладно, не буду больше!

– Всё, вопрос снят. Расходимся, сейчас сторож территорию будет обходить.

Я, машинально, потёр ладонь. То место, где он с напором провёл языком, отчётливо ощущалось, словно я схватился за провод под слабым током. Бррр…

– Ну, как, нормально сбегали? – спросил Игорь, запуская меня в комнату.

– Отлично. Там целая куча бутылок. Я тебе, кстати, пожрать принёс всякого, друг Макса расстарался. Тфу, бля, друг! Прикинь, они целовались!

– Взасос? – Игорь шокирован. У нас тут даже с девушками взасос, считается, целоваться западло. За это, конечно, не бьют, но издеваться будут и прозвище «вафлёр» прилипает к таким накрепко. А уж если пацана с пацаном застукают, то оба в больницу отправятся. Я помню, когда только сюда приехал, поймали на этом двух малолеток из моего класса. Я сам их избил, а потом старшие пацаны добавили. Гадость.

– Меня чуть не стошнило!

Нужно было Максу и за это по морде дать, но, во-первых, мне уже не 13, во-вторых, там, на дороге, уже не интернат. Со своими друзьями-педиками пускай лижется, сколько влезет. Я снова почувствовал след от его языка на ладони. Ну, на то он и гей, чтоб с ним всё было не так, как с нормальными пацанами.

Игорь прячет еду в свою тумбочку, а я стою, прижимаясь к холодному стеклу, и смотрю на луну. Вот ведь засада. Хочется вылезти обратно и бежать по лесу, бежать, бежать, чтоб он не кончался… Или сесть за руль крутой тачки и рвануть к городу. А Макс ведь мог уехать. Причём, в любой момент. Педик он там или нет, ебётся он со своим другом или нет – тот приехал к нему и предложил свалить отсюда. А ко мне вот никто сюда не приезжал. Ни разу.

– Стас, – слышу голос Игоря, – ложись спать, пожалуйста.

Да, ночью, если ничего не делать, всякая хуйня в голову лезет, и к утру я уже настолько ненавижу весь мир, что элементарно не способен держать себя в руках. Давлю в руке стаканы, в щепки разгрызаю ручки, один раз отбил угол от парты… И, если к вечеру я не смогу нарваться на нормальную драку с Азаевым или ещё кем, приходится драться со своими. Танкист на меня ещё с прошлого раза залупается, вот сегодня даже тренироваться не пошёл. Вот поэтому, если на ночь у меня нет ни каких планов, меня лучше не будить, и Игорь это знает.

Перед тем, как провалиться в сон, я снова представляю себе гладкое шоссе и горький осенний ветер.

“Что не вечер, то мне молодцу“ – Мельница, “Оборотень”.

====== 5. Единственный любимый учитель (от лица СА) ======

Я, в последний раз, ходил по кабинету, проверяя, не осталось ли чего. Часть вещей я, конечно оставлю. Зачем мне, к примеру, стенд с образцами узлов? Хотя думаю, он тут всё равно долго не проживёт. А вот кое-какие книги я заберу. Я их на свои деньги покупал и сомневаюсь, что они пригодятся моей заместительнице. Если ей, вообще, что-то пригодится…

Смысл расстраиваться? Да, я проработал здесь пять лет, а толку? Ничего-то я никому не дал, ничего не смог. И теперь не могу. Даже такой ерунды, как защитить пару детей. Хотя, спроси обычного человека – и все хором заявят, что защищать их надо именно от меня… Уже бесполезно думать. Заявление подписано, Рубикон перейдён, узел разрублен. Что теперь себя казнить! Так, кажется, пособие по спортивному ориентированию и карты я положил вон на те полки…

Стук в дверь. Кого там несёт?

– Не заперто!

В двери, доставая стриженой макушкой до косяка, появляется знакомая фигура. Да уж, некоторых чертей и поминать не нужно.

– Заходи, Стас.

Он заходит и я настороженно слежу за ним. От Комнина я никогда не видел гадостей и глупостей, наоборот. И, всё-таки, этот парень не может не настораживать. Он выше меня, шире в плечах и, сколько я его помню, всегда держится так, словно ждёт нападения. Или собирается напасть. Тут они почти все такие.

В руках у него какой-то свёрток, впрочем, несложно опознать бутылку, завёрнутую в пакет. Что за...?

– Это Вам. В подарок.

Дожили. Стас Комнин – и подарок?

– Ты меня отравить решил на прощание? – я вспомнил о сентябрьском отравлении комиссии. Этот одарённый юноша накормил их рицином! И я даже знаю, откуда он подцепил эту мысль – «Справочник лекарственных и ядовитых растений» я сам выписал для здешней библиотеки. А любовь к чтению справочной литературы я давно заметил за Стасом.

Да, и впрямь – странно. Стас производит впечатление человека, который одну букву от другой отличить не может, и, вообще, до конца не осилил даже букварь. Но впечатление часто обманчиво. Парень, который шляется по интернату, устраивая катастрофы и терроризируя окружающих, перечитал всю научную и справочную литературу, какая только есть.

«Энциклопедию современного оружия и боеприпасов» я выписал специально для него. Я знаю, что она хранится в библиотеке, и он её регулярно перечитывает.

Ох, Стас, сердце болит, когда на тебя смотришь…

– Нет, – лицо совершенно серьёзное, он понимает, что я не шучу. – Смотрите, бутылка закрыта и запечатана. Там ещё ящичек был, но я его сломал… Хотел посмотреть, правда ли там всё на месте.

Беру бутылку, с интересом разглядываю. Быть не может! «Хенесси»! И, похоже, настоящий. Подозрительно оглядываю бутылку, потом Стаса. Он сидит на парте, упираясь носками ботинок в пол и опустив свой странный взгляд.

– И в чём подвох? Ты утащил его у директора из кабинета?

– А у директора в кабинете выпивка хранится? – мгновенно заинтересовался парень.

Язык мой – враг мой. Тут же вспоминается более позднее событие, а именно – осиное гнездо в кабинете директора. А, впрочем, я же теперь здесь не работаю!

– Конечно! В шкафу стоят несколько томов тяжелых – так это только видимость, одни корешки. Их сдвигаешь – и там мини-бар.

– Ааа, – улыбка у Комнина нехорошая, как и взгляд.

– Но вернёмся к вопросу о бутылке. «Хенесси VSOP»! Это дорогая выпивка и…

До меня доходит. Здесь есть человек, который мог такое купить. Новый парень, тот самый Макс. Сын Веригина. Я так и не рискнул к нему подойти. Я знал, что эта тварь, Павлюк, следит за мной. Так, видел его в коридоре. Высокий парень, держится замкнуто, уверенно, на подначки не отвечает. Может, сам справится, думал я. Наивный.

– Ты выбил этот коньяк из Веригина? Стас, я его не возьму!

– Почему выбил? – по выражению его лица сложно что-то понять, но он явно удивлён. – Я попросил, он согласился. Он мне обещал сам.

– Что обещал?

– Достать, что я хочу, если я его трогать не буду. А если я не буду – значит, никто не будет.

А, да, всегда надо принимать в расчёт странную иерархию, которая здесь царит. Если кто идёт под добровольное покровительство одного из лидеров, это даёт ему иммунитет от других. Макс, значит, пошёл под Комнина. Что ж, не так уж плохо для него, конечно… Хотя я не должен относиться превратно ни к кому из своих учеников. Бывших учеников. Даже к тем, кто напоминает мне о войне.

– Так ты подружился с Максом? – я внимательно смотрю на Стаса.

Ох, Стас-Стас… Просто больно на тебя смотреть. Тут все к тебе относятся, как к дикому зверю. Но я же вижу, будь у тебя нормальные родители – было бы всё по-другому. Был бы ты сейчас спортсменом, может быть – чемпионом среди юниоров по лёгкой атлетике. А, может, и по тяжелой. Ты не монстр – просто очень сильный мальчишка, которому никто не может помочь. Слишком сильный, чтобы на равных драться с другими. Слишком умный, чтобы дружить с местными идиотами. Странный ты парень, Стас. Ненавижу твоих родителей. От такого парня – и отказались.

– Ну… – Стас пытается поймать мой взгляд, – он нормальный. Только, вроде, гомик.

– Да? И тебе это как?

– Не знаю. Другим от этого плохо, а мне пофиг. Я видел, – вдруг, в порыве искренности, добавляет Стас, – они со своим приятелем целовались.

Да, почему-то в этом заведении поцелуи под запретом.

– И что?

– Ну, они там… На дороге целовались…

Привычку Стаса бегать к дороге знают все. Почему он это делает – непонятно. Вроде, и сбежать не пытается. Кто-то из знакомых Макса привёз этот коньяк.. Странно.

– Стас, а почему ты вдруг решил дарить мне бутылку? Мало ли тут увольнялось!

Он, наконец-то, ловит мой взгляд. У него странные глаза – совершенно белые, в кружочках из тёмно-серого цвета, и, кажется, что это не взгляд, а какое-то особо вредное излучение.

– Вы, – спокойно говорит он, – мой единственный любимый учитель. Вы – крутой.

Вот как. И ведь я знаю, почему такой странный тип, как Стас Комнин, считает меня крутым. Почему он раздобыл мне бутылку «Хенесси».

Потому, что я убивал.

Потому, что я принёс автомат на урок.

Никогда этого не забуду. Стас глядел на автомат, как музыкант на скрипку Паганини. Обычно на моём уроке царит тот ещё бедлам, но в тот день Стас развернулся к классу и сказал : «Кто вякнет – того об стену уебу!» – и наступила тишина. А он смотрел, как я разбираю и собираю автомат. Потом попробовал сам. Потом остался после урока. Я не смог ему отказать. Он научился собирать его быстрее, чем я. С закрытыми глазами. Я вздрагивал, когда перехватывал его взгляд в такие моменты. Взгляд убийцы. Во всём интернате только я мог обратиться к Комнину и попросить его перестать дурить, и эта сомнительная радость досталась мне потому, что я участвовал в вооруженном конфликте, когда был чуть старше, чем Стас сейчас. Потому, что я убивал.

Это ужасно. Именно то, что мне самому в себе выворачивало душу наизнанку, этому парню казалось самым главным достоинством.

На уроки истории я ходить отказывался. Что я там мог рассказать? О том, какой мудак был наш командующий? О том, как нас на три дня забросили в горы без всякой связи? О том, в какую тварь превращается обычный человек от близости смерти, когда исчезает всё, что делает тебя личностью, и в голове только: «Спать. Есть. Убивать. Мстить. Спать. Убивать. Убивать.» Не стоит им этого знать.

К тому же, не хочется подогревать здешний межнациональный конфликт. А он и так есть. Все собираются стаями, в стае легче выжить, и национальность – хороший повод объединиться. Я стараюсь хорошо относиться ко всем, но иногда ловлю на себе злобный взгляд Азаева и понимаю, что рефлекторно злюсь в ответ. Противно от самого себя в такие минуты.

Но я немного рассказывал о войне Стасу. Почему? Потому, что он спрашивал, потому, что ему было интересно. Большинство тут совершенно ничем не интересуются. Меня это угнетает. Пустые глаза, односложные ответы. А ему… интересно.

Я преподаю здесь пять лет. Пять лет, с тех пор, как я решил, что должен в этой жизни хоть кому-то что-то дать. У меня нет своих детей и, вряд ли, будут. Но можно попробовать позаботиться о чужих. Дурак я был, когда так рассуждал. Воображал себя каким-то героем-Макаренко. Без педагогического образования.

За эти пять лет я только одного человека действительно научил всему, что знал. Только для него я, действительно, готовился к урокам. Выписывал дополнительную литературу. Делал наглядные пособия.

Вот для этого странного парня с наклонностями убийцы и тяжелым взглядом.

За те четыре года, что Стас пробыл здесь, у нас случились несколько «несчастных случаев». Один парень выпал из окна. Один отравился какой-то палёной выпивкой, которую невесть где раздобыл. Суицид. Падение с лестницы. У всех, кроме упавшей с лестницы девушки, были жесткие конфликты со Стасом. Но это, конечно, ничего не доказывает. Тут у всех конфликты со всеми.

И всё-таки, всё-таки…

– Ох, Стас… Ты лучше скажи, ты зачем детей оставил на ночь в спортзале?

– А почему сразу я? Они пи… Врут они всё.

– Стас, во-первых, только ваша троица – ты, Долгин и Рейкин смогли бы это сделать. Во-вторых, вечером в спортзале больше никто не тренируется. В-третьих, они не сказали ничего. Он тут же улыбнулся. Ему нравится, что он внушает людям такие чувства. А какие чувства он ещё знает? Насколько я слышал, его мать пыталась от него отказаться. К нему ни разу никто не приезжал.

– Стас, ничего в этом хорошего нет.

– Они сами припёрлись. В следующий раз пусть знают!

Девятиклассников нашли утром. Замёрзших. Описавшихся. Один был без сознания. Все простыли, одного увезли на скорой. Никто из них не пожаловался. Один ответ на всех: «Кто-то это сделал в темноте».

Что ж, это законы здешнего мира. Я уже к нему не принадлежу. Я уволился по собственному желанию.

– Стас, а что Макс? – я присел рядом с парнем. Какой он, всё-таки, высокий… А ему ещё семнадцати нет.

– А что Макс? – не понял он.

– Не обижай его.

– Да я не обижаю… Ну, пока он себя, как пидор, не ведёт. В конце концов, если он пидор, то он сам себя так поставил. Был бы нормальным – все бы к нему относились нормально. А то ходит, умничает, татуха у него пидорская. Конечно, всех это бесит.

– А тебя? – что-то насторожило меня в постановке фразы.

– А я – не все. Меня все люди бесят одинаково.

– Даже твои друзья? Даже твоя девушка?

– Ну… – Стас задумался, – не так сильно. Хотя тоже. Ну, Банни, конечно, меньше всех. Катя, то есть. Ну, вот Вы не бесите. А вот, что я не люблю – так это трусов. И тех, кто под всяких там «крутых» лезет, которые перед нашими «авторитетами» выстилаются. Уроды! – и добавил фразу, которую я от него ожидал меньше всего, настолько свыкся с его имиджем робота и дуболома. – Если бы Макс так себя вёл, я бы не стал с ним общаться вообще. Потому что мне, на самом деле, плевать на ориентацию, на возраст, на национальность. Есть люди нормальные, а есть чмошники по жизни. Макс – не чмошник. Хоть и гей. Бросит потом эту фигню и будет нормальным парнем.

– А ты думаешь, бросит?

– Конечно, – уверенно ответил Стас, – он же ведёт себя как парень, а не как девка!

Эх, Стас, что ты понимаешь…

– Знаешь, расскажу я тебе одну историю, – я смотрел куда-то вдаль, пытаясь сквозь время разглядеть события далёких лет, – был у нас в роте в соседнем взводе парень один…

Я прямо почувствовал его интерес. Всё, что связанно с войной, вызывало в нём жадное, нездоровое любопытство. Извини, Стас, сегодня ты не услышишь ни о штурме Грозного, ни о партизанах, ни об обмене тушёнки на спирт.

– … Обычный парень, весёлый такой. Чуть кому помочь – он тут, чем поделиться – обязательно поделится. Ничего не боялся. В разведку пошёл с товарищем, под обстрел попали, второго ранило, пришлось двое суток в какой-то пещере крыться, так он этому раненому всю воду отдавал, потом на себе тащил… дотащил, всё-таки. Хороший человек, молодой совсем. А потом, на гражданке, узнали мы… В общем, кого бабы ждали, а его – пацан.

– Епт! Пидор в армии служил?

– Стас, дослушай. Так вот, отвернулись от него армейские друзья. Столько вместе прошли, кровь, грязь, голод… А этого не выдержали… А через полгода какие-то пьяные выродки убили его любовника. Случайно на улице поздно ночью за руки взялись – и всё. Тот уж на что крепкий был – только их двое против шестерых, а у его паренька астма была… Ну что, двоих из банды посадили, остальные вообще несовершеннолетними были. И тогда тот парень – его вроде Михаилом звали – с катушек слетел. Сначала пил. Потом наркоманить начал. Сильно своего любил. Войну пережил, а это – нет. И рядом никого не было в тот момент. И родные от него отвернулись – ну, как же, пидор!

Стас рядом коротко вздохнул сквозь сжатые зубы.

– Но тот парень, которого он тогда в разведке на себе до части тащил… У него в голове немного прояснилось. И он решил ему помочь, как бы в благодарность, понимаешь?

– Ну.

– Вот тебе и ну. Он с ним сидел. В больницу его клал. Из петли вынимал. Я слыхал, однажды в лес увёз на полтора месяца… И держал там, чтобы соблазна ширнуться не было. И вылечил. Не до конца, конечно, но Михаил смог завязать. И, вроде, пришёл в себя, работать начал, учиться пошёл.