Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 48 страниц)

Я адаптируюсь. Вчера звонил отец, ехидно спрашивал, как я тут. Я твёрдо ответил, что со мной всё в порядке и забирать меня не надо. Разговор происходил в кабинете директора и этот урод с обвислой рожей так хитро на меня поглядывал, словно ждал, что я заплачу. Хер тебе!

Я слушал голос отца и представлял себе, как он сидит у себя в кабинете, представлял его огромный стол из тёмного лакированного дерева, малахитовый органайзер, который мне всегда казался безумно безвкусным (таким только голову проломить назойливому кредитору), глубокое кожаное кресло на колёсиках… Всё бы отдал, чтобы перетечь туда по телефонным проводам, только никому об этом не скажу. Я сильный!

Пишу Спириту. Описываю ему свою комнату (три на пять, зелёная краска, две кровати, на одной, скрючившись, сплю я сам, на другую бросаю вещи, тумбочка с отваливающейся дверцей и унылый шкаф с обломанными крючками). Описываю ему здешних обитателей, старясь, чтоб выходило смешно, а не страшно. Рассказываю про здешнюю еду, не могу сдержать жалоб. Он мне отвечает. Говорит, чтоб я всё бросал и удирал оттуда. Нет, отвечаю я ему. Я выдержу. Смотрю на его фотографию на экране смартфона и тоскую. Хочется услышать его голос, но мобильная связь здесь не ловит. Как хорошо, что у меня спутниковый интернет. Боже, храни компанию Нокиа!

За окном темно и холодно, ветер бьёт в стекло и оно тихонечко поскуливает. Стеклянные пластины наезжают одна на другую, и в этот промежуток я втолкнул вырезанную из журнала чёрно-белую фотографию Роберта Смита. Смотрю на неё и вспоминаю шикарные плакаты у себя в комнате – The Cure, Duran Duran, Sonic Youth, Агата Кристи (с автографом) и прочие. Если поеду в Англию, заберу их с собой. Нет, я, всё-таки, привыкаю. Всё не так уж и плохо. Тем более, есть Игорь.

Зря я не веду дневник. Здешний быт отличается интересными тонкостями, свойственными только этому месту. Некоторые я замечаю сам, на некоторые мне указывает Игорь. Чувствую себя белым человеком в племени каннибалов, зарисовывающим дикарскую свадьбу.

Например, здешнее подчёркнутое пренебрежение к аккуратности. Бросать бычки, не уносить за собой посуду, оставлять грязные следы на полу и разливать воду – в порядке вещей. Убирать за собой все, принципиально, отказывались, мотивируя это тем, что здесь есть уборщицы, им за это деньги платят. Кстати, некоторые старшеклассники (в основном старшеклассницы) за плату помогали уборщикам, но отношение к этому было крайне насмешливым.

Или, к примеру, душ. Идти в душ в группе, сформированной начальством интерната, тоже было западло. Те, кто постарше, ходили в душ своей компанией, примерно так же, как и садились в столовой. Стас лаконично мне сообщил, что в душ я, непременно, должен ходить с ними, иначе мне конец. Я поморщился. Мыться в толпе? Душ – дело интимное. Я даже со своими любовниками принимал его редко, ну, разве что, за исключением Спирита, с которым моюсь вместе лет с четырёх.

– Не ходи один, – предупредил меня Игорь, – подкараулят и изобьют. Да ещё свяжут и бросят под холодной водой. Или вообще, – он изобразил сжатым кулаком и двумя пальцами недвусмысленное движение, заставившее меня поёжиться. Воспоминания о Толике Евсееве и его вонючем дыхании были весьма яркими.

– А могут? Это же преступление!

– Ага, – невесело улыбнулся Игорь, – только хрен ты чего кому докажешь потом. Я, когда сюда только приехал, как-то сунулся в душ не пойми с кем…

– Оооо, – мой ужас, видимо, отпечатался у меня на лице, потому что Игорь торопливо продолжил:

– Нет, ничего такого со мной не сделали, просто зажали и… Мерзко, короче. А вот тебя – вполне, просто за то, что ты…

– Не такой, как они, – закончил я за него.

– Да, тут, если ты не такой, ты должен это либо скрывать, либо быть достаточно сильным, чтоб никто и пикнуть не смел. Как Стас.

– Стас? Да он тут самый типичный!

– Ты не прав, – вступился за него Игорь, – Стас совсем не такой… Не знаю, только он… Да ты к нему присмотрись, поймёшь. Только, – он улыбнулся и я отметил, какая у него милая, обаятельная улыбка, – не присматривайся в душе.

Впечатлений в душе мне хватило. Когда знаешь, куда смотреть, можно увидеть немало интересного.

В душе тоже есть свои тонкости. Так, например, по какой-то молчаливой договоренности, мытьё происходит в две смены. Причём, мыться в первую смену считается престижней. Вторая смена сидит и караулит вещи. Первая смена возвращается, вытирается и уходит, задача второй смены – помыться в этот срок, чтоб не оставлять свои вещи без присмотра. Защёлка на замке в душе сломана.

– У Стаса компания небольшая, – поведал мне Игорь незадолго до первого похода в душ, – с ним безопасно, но скучно.

– Скучно?

– Ага. Стас не любит развлекаться в душе. Избить кого-нибудь, если мешается, а развлекаться – нет.

– Развлекаться? В смысле? Игорь посмотрел на меня как на идиота.

– А как, по-твоему, пацаны в душе развлекаются? Некоторые даже девочек убалтывают с собой ходить, особенно Азаев это любит. Некоторые, – Игорь скривился, – друг другом обходятся. Стас такого не допускает.

– Наверное, потому что его изнасиловать пытались? – догадался я.

– Кто знает…

В итоге в душе мы оказались в таком составе: первая смена – это сам Великий и Ужасный, Игорь, Вовчик и Рэй, затем я, парень, которого называли Танкистом и те двое малолеток, которые садились к нам за стол, Пашик и Яшик, как их все называли. Эти двое смотрели на меня с сакральным ужасом, особенно Паша. Он прямо взглядом мою тату ел. Я его подразнить решил, медленно провёл по ней пальцем, облизнулся и спросил: «Нравится»? Парень сделал огромные глаза и заорал на всю душевую, что я к нему пристаю. Стас крикнул в ответ, что прибьёт меня на месте. Я ответил, что просто пошутил, и вообще, не сдался мне этот тощий дрыщ. Паша, кажется, обиделся – не то на дрыща, не то на «нафиг не сдался». Вообще, парни посматривали на меня, как на какое-то инопланетное чудо. Ну, чего они ждут? Я ничем от них не отличаюсь физически. Сам я тоже присматривался, больше из любопытства, чем строя какие-то планы. У Вовчика, как я и полагал, веснушками было покрыто всё тело. Веснушками и короткой рыжеватой шерстью на руках, ногах и пояснице. Мда, однако. Как хорошо, что на мне ничего не растёт. Сделал бы он себе эпиляцию, что ли, может я и соблазнился бы даже. Стас без одежды выглядел ещё более впечатляющем, чем в ней. Странное он производит впечатление – массивное и, в то же время, гармоничное. Соразмерное. Впрочем, красивым я это бы не назвал. На спине и плече я заметил у него два белых параллельных шрама. Интересно, сколько ему лет? Девятнадцать, не меньше. Небось, сидел по два года в одном классе. Рэй с Танкистом ничего особенного из себя не представляли, мускулы их не дотягивали ни до Вовчиковых, ни до Стасовых, а у Рэя тело, как и лицо, было обсыпано яркими, до крови расчёсанными прыщами. Дольше и чаще всего мой взгляд задерживался на Игоре. Чёрт, а он, и впрямь, в моём вкусе. Хрупкий, невысокий, кожа тёплого оттенка с ещё толком несошедшим загаром. На плече у него я заметил две родинки, вот именно такие – маленькие, плоские, тёмные – мне безумно нравятся. Игорь, идя к кабинке, тщательно кутался в полотенце, ему явно было неуютно. Как и мне.

Зато, кто не испытывал никаких стеснений – так это Вовчик со Стасом. С Вовчиком всё понятно, я подозреваю, что большинство спортсменов тайные эксгибиционисты, а Стас просто слишком непрошибаем, чтоб испытывать нечто вроде стеснения.

И вообще, я увидел много всего интересного. Рэй сказал, что у него кончился гель для душа и Вовчик предложил ему свой. Но не протянул, как следовало бы, а оставил на полочке в кабинке и Рэй втиснулся туда и, пожалуй, стоял там на несколько секунд больше, чем следует. Стас, торчавший под душем дольше всех, наконец, вышел и потянулся, стряхивая капли воды. Вовчик заметил мимоходом: «К тебе тут какая-то бумажка прилипла», – и снял её с плеча, и ладно бы просто снял – накрыл ладонью и смахнул – опять же, медленней, чем нужно. Я заметил, как Танкист слишком сильно расправил плечи и выпрямил спину, явно пытаясь копировать не то Вовчика, не то Стаса, однако ему явно было не вполне уютно голышом. А вот Игорь, наоборот, судорожно заматывался в полотенце и, одеваясь, старался извернуться так, чтобы демонстрировать как можно меньше обнажённого тела, к моему сожалению. Я заметил жадные, восхищённые взгляды Паши, которые он, мелкий и костлявый, бросал на Стаса и его странное движение рукой, когда Вовчик смахивал у того с плеча соринку. «Интересно, а они сами отдают себе отчёт в том, что творят?» – задумался я, стоя под душем. Вода текла вяло, была не особо горячей, да и пахла неприятно. Я тщательно намыливался, вдыхал непривычный мне запах дешёвого шампуня (отец специально купил, чтоб я, якобы, не выделялся и теперь я понял, что смысл в этом есть, хотя запах этот мне будет ненавистен на всю жизнь) и думал, что мне, и впрямь, повезло, что Стас не питает любви к душевым развлечениям. Я бы справился с Пашей и Яшей одновременно, справился бы с Танкистом, с Рэем (впрочем, тут результат был бы сомнительным), но хрен бы вывернулся от Вовчика и Стаса. Интересная у него компания – ребята разной степени прокаченности без проблеска интеллекта и среди них – Игорь. И как он терпит это общество недолеченных спортсменов? Впрочем, альтернатива, видимо, более безрадостна.

После душа я получил от Стаса подзатыльник и заявление: «Нехуй в душе блядство разводить.» Я попытался объяснить, что просто пошутил, и получил краткий ответ: «И шутить так нехуй.» У него явно проблемы.

После отбоя, пытаясь согреться, лежал под двумя маленькими и тонкими одеялами (второе я утянул с соседней пустой кровати), слушал Lacrimosa и вспоминал Спирита, нашу с ним последнюю встречу.

…

… Отец не любил Спирита, полагая, что он плохо на меня влияет в смысле нравственности. Его родители полагали, что я плохо влияю на Спирита, правда, больше в смысле денежном, прививая ему привычку жить не по средствам. Глупости какие. «Влиять на Спирита» – это оксюморон. После случая с Мигелем отношение к Спириту у отца испортилось окончательно (тот упорно не говорил, где я) и появляться ему здесь было категорически запрещено. Но он, всё равно, пришёл. Обманул консьержку и пришёл.

– Значит, ты разносишь пиццу, – я, улыбаясь, рассматривал форменную кепочку. – Где ты взял всю эту амуницию?

– У Люка, он там работал некоторое время. Господи, вахтёры смотрят на курьеров сквозь пальцы. Видят только форму. Интересно, а если бы я был террористом?

– Ты был бы единственным террористом в мире, который, идя на задание, слушает Lacrimosa. Пожалуй, я загружу себе несколько песен.

– Давно пора. Это одна из самых прекрасных групп в мире. Съедим пиццу?

– Потом, – я глядел на Спирита и понимал, что не увижу его почти три месяца. В пятом классе я почти на год уезжал в Англию и, хотя мне там было безумно интересно, не было и дня, чтоб я не вспоминал друга. Я писал ему каждые два-три дня и с нетерпением ждал ответных писем. А ведь тогда мы не были так близки, как сейчас. Наши чувства ещё спали, наша дружба была просто дружбой.

Спирит так красив… Длинные, вьющиеся тёмные волосы доходят до середины спины и всегда выглядят нерасчёсанными. На лице всегда какая-то потусторонняя мечтательность, но улыбка хитрая и жесткая – Тёмный Арлекин, прямо как с лейбла его любимой группы. Глаза у Спирита тёмно-серые, прозрачные и глядеть в них можно бесконечно. Мы давно уже не любовники, у него своя жизнь, у меня своя, мы друг друга никогда не ревнуем и не осуждаем, но, всё равно, он мне слишком близок, он часть моей жизни. Ещё ни один человек, кроме него, не вызывал во мне чего-то большего, чем просто влечение и интерес. Я не верю в существование любви, это дешёвая сказка для житейской рутины, но Спирит – он для меня больше, чем другие. После Мигеля у меня никого не было и желание вспыхивает снова, когда я вижу, как Спирит распускает волосы и откидывает голову назад. Сажусь рядом и оттягиваю воротник дешёвой футболки с логотипом какой-то пиццерии, чтоб увидеть ямку между ключиц. Целую её и он вздрагивает, замирает.

– Всё потом, – шепчу я, – отца не будет ещё три часа…

Он понимает, ему не нужно ничего говорить, объяснять, подсказывать. Мы целуемся жёстко, страстно, я то уступаю ему, чувствуя его язык у себя во рту, то перехватываю инициативу. Стягиваю футболку, валю на кровать, прижимаю его запястья к шёлковому покрывалу, отрываюсь от губ, веду языком дорожку по шее вниз, постоянно прикусывая бледную, прохладную кожу. Прихватываю зубами уже затвердевший сосок и Спирит стонет – боже, как давно я не слышал этого, забыл, как меня это заводит – эти его стоны, этот его полуоткрытый рот, когда он подчиняется мне, моим ласкам. Продолжаю целовать его соски, спускаюсь ниже, обвожу языком пупок, он снова вздрагивает, как будто его током прошибает – дааа, ты так любишь, я помню… Начинаю расстёгивать ему джинсы. Тут он приходит в себя и теперь он сверху – раздевает, ласкает меня. Это стало камнем преткновения в нашем сексе – я хотел доминировать, он тоже. Иногда я ему это позволял, только ему одному. Но сегодня всё будет по-моему. Даю ему стянуть с себя джинсы вместе с трусами, хватаю за волосы и недвусмысленно тяну вниз. Ловлю взгляд и понимаю, что он согласен. Улыбка – хитрая, слегка безумная – и его губы накрывают мой давно стоящий член. «Даааа», – шепчу я, чувствуя его язык, медленно скользящий от основания до самой головки. Спирит потрясающе делает минет, а мне он его делает почти с четырнадцати лет и знает, как сделать так, чтоб я выбросил из головы все печальные мысли и изгибался, цепляясь одной рукой за покрывало, другой впиваясь в его роскошные волосы. Да, ещё, ещё… Э, нет, я знаю, чего ты, коварный хитрюга, добиваешься. От полной программы ты сегодня никуда не отвертишься! С сожалением отрываю Спирита от себя, поднимаюсь, обнимаю, целую его в губы, в шею, прикусываю ключицы, опутываю сетью лёгких, жгучих ласк, наконец, расстёгиваю джинсы и стягиваю, бросая подальше. Он лежит подо мной, такой красивый, стройный, бледный, ещё более бледный на моём блестящем тёмно-красном покрывале, с разметавшимися тёмными волосами, с припухшими губами, с потерянным, мечтательным взглядом, уже совсем распалённый, готовый мне отдаться… Хотя дома мне редко удаётся заняться сексом, презервативы и детское масло, заменяющее мне смазку, я всегда держу возле кровати. Втискиваю в него сразу два пальца, он вздрагивает уже от дискомфорта, но не сопротивляется, на сегодня он признал моё главенство. Подожди, подожди, мой хороший, я тоже помню, где и как сделать тебе хорошо… И вот, наконец, он вздрагивает уже от удовольствия, начинает сам подаваться навстречу моим движениям. Сейчас-сейчас... Надеть презерватив – три секунды. А помнишь, как мы учились надевать его вместе с тобой, помнишь, как это было давно – и стыдно, и сладко? А сейчас ещё лучше, ещё слаще, потому что ты для меня – мой друг, такой узкий, такой горячий, такой послушный, ты редко таким бываешь, ни с кем, только со мной, ты же больше ни для кого не раздвигаешь ноги, открывая доступ к самому сокровенному, никому больше не поддаёшься так, да? Я нахожу нужный ритм и мир исчезает, остаюсь только я и он, слившиеся в одно счастливое безумие. Я кончаю первым, выхожу из него и, не давая ему опомниться, опускаю лицо между его, по-прежнему широко разведённых, ног. Он уже близок, он уже готов и я подарю ему оргазм – сладкий, ошеломительный – я могу. Беру напряженный член в рот, заглатываю поглубже и, в то же время, пальцами вновь нахожу внутри него заветную точку. Несколько сильных, резких движений губами – и Спирит хватает меня за волосы, вдавливая член до самого горла и кончает со стонами, всхлипом и моим именем – «Мааакс…», господи, как давно я этого не слышал от него, вот этого самого страстного шёпота, господи, как мне нравится, когда любовник шепчет моё имя в момент оргазма, это значит, что в этот пронзительный миг для него существую только я… Это так восхитительно, так интимно. Так же, как дать кому-то кончить себе в рот. Обычно я такое редко позволяю и, тем более, не глотаю, но это же Спирит. С ним я даже презервативом не всегда пользовался.

Некоторое время мы лежим, обнявшись, отдыхая. Спирит молчит, только улыбаясь, смотрит мечтательно и на меня, и сквозь меня, перебирает мои волосы.

– Но ты не думай, – наконец говорит он мне, – привыкать к таким делам. А то…

– А то что?

– А то тебе придётся ещё привыкать к тому, что нравится мне, а это сложнее.

– А вот об этом точно не мечтай, – я глажу его по лицу, по слипшимся ресницам, – Спирит всегда плачет во время оргазма. Помню, поначалу меня это пугало, я боялся, что делаю ему больно. Хотя делать больно – это его прерогатива. Да, он любит все эти дела – связывание, наручники, ошейники, плётки… А ведь, глядя на него, ни за что не подумаешь. Я бы и не поверил, если бы он мне не показал свои игрушки. Это у него началось чуть больше года назад, как раз тогда, когда мы перестали быть любовниками. Он встретил какого-то мужика, старше его лет на пятнадцать, который его научил таким играм. Он и мне предлагал поиграть, обещая, что всё это исключительно для обоюдного удовольствия, но я всегда твёрдо отказывался. Ещё не хватало, чтоб меня связали и рот заткнули. А себя Спирит связать не даст даже мне. Это сильнее его и сильнее меня. Но осуждать его любовь к таким вещам я не могу. В конце концов, он действительно никого ни к чему не принуждает и не насилует. Хотя, конечно, хрупкий шестнадцатилетний Спирит с плёткой – это то ещё зрелище, правда, совсем не смешное. В такие минуты его внутренняя сила, обычно скрытая мечтательностью, проявляется особенно ярко. Меня это в нём безумно восхищает, но поддаваться этому я не хочу. Наверное, в мире нет человека, которому я бы мог полностью поддаться.

Наконец, мы встаём и идём в душ. Потом едим принесенную Спиритом пиццу и, в очередной раз, обсуждаем мой отъезд.

– Если что – пиши, – в десятитысячный раз говорит мне Спирит, – я всё брошу и приеду за тобой. Плевать на всё! Слушай, я лучше тебя знаю, что такое стадо злобных дегенератов, запертых в одном помещении. Блин, я жалею, что не могу поехать с тобой.

– И хорошо, что не едешь. С кем я тогда буду связь держать? – я жую пиццу, но мне, действительно, невесело – эгоистичное желание иметь Спирита возле себя постоянно грызло меня всю предыдущую неделю, изобретая всяческие предлоги, почему бы он мог оказаться со мной в том интернате. Впрочем, какая глупость. И меня туда запихивают нелегально, по большой просьбе отца. И всё равно…

– Прорвусь. Блин, время!

Про время мы вспомнили как раз – с моим отцом Спирит разминулся лишь на несколько минут. Он увидел недоеденную пиццу, разразился речью о том, что я трачу деньги исключительно ему назло, покупая всякую несъедобную дрянь, после чего унёс почти половину пиццы к себе и доел. Я же заперся и занялся делами – распечатывал пачки с сигаретами, переливал коньяк в большой флакон из-под одеколона, перешнуровывал ботинки с секретом и пытался сообразить, что ещё может мне облегчить жизнь в тех неуютных краях. Мой чудесный американский шокер, привезенный братом Спирита, у меня отобрали, никаким оружием я не владел. И вообще, на каждый чих платков не напасёшься, буду смотреть по обстоятельствам.

В списке воспроизведения Lacrimosa сменяла Diary Of Dreams. Такими темпами я в гота мутирую…

…

В списке воспроизведения Lacrimosa сменяла Diary Of Dreams. Хотя к моему состоянию сейчас подошёл бы, ни много ни мало, реквием. Я смотрел на фотку Спирита на экране смартфона. Фотка нечёткая, но видно, что это он. Как же мне тут одиноко! Хорошо, хоть музыку можно послушать. Боже, храни фирму Нокиа! Как же холодно, не уснёшь. Придётся греться древним, как мир способом. Я положил смартфон на тумбочку в изголовьи и надел наушники так, чтоб они не мешались. Закрыл глаза и мысленно перенёсся в свою комнату, в наше со Спиритом прощание. Представил во всех подробностях его стройное тело, нежные и крепкие прикосновения, умелый рот… По телу пробежала приятная дрожь, ладонь привычно обхватила член…

После оргазма я, всё-таки, смог уснуть. Снились мне какие-то пустые коридоры; холодные комнаты с обваливающимся потолком; лестницы, уходящие в темноту; Спирит, которого я никак не мог догнать; Игорь, завёрнутый в полотенце; Стас, с кривой улыбкой бродящий и периодически надрезающий маленьким ножиком стены, из которых начинает сочиться мыльная вода…

====== 8. Воображаемый дневник ч2 (Макс) ======

Некоторым образом примечание.

Насчёт смартфона: в те времена смартфоны уже были, но являлись изрядной редкостью. Даже мобильники не у всех имелись. Наличие же у Макса именно смартфона свидетельствует, прежде всего, о его желании выделиться и крайне потребительской натуре. Да, скорее всего, это Нокиа, но какая именно – решайте сами. Впрочем, учитывая, что там были – правда, очень плохие – камера и плеер, можно конкретнее определить модель.

Я замыкаюсь в себе. Мир отдаляется от меня, всё сужается до четырёх стен в помещениях этого интерната. Как люди живут тут годами? Как они не сходят с ума? Человек такая сволочь, что ко всему привыкает. Но я пока не могу. Мне хочется на волю. Хочется бегать по городу, перепрыгивая через машины и заборы. Мне хочется в уют своей спальни. Мне хочется к друзьям – к Спириту, к Люку, к Алькатрасу и прочим. Даже в гимназию хочется! Чёрт, я скучаю по нашим просторным светлым коридорам, красиво одетым ученикам, умным, вежливым учителям… Я скучаю по ночным клубам, громкой музыке, по ярким впечатлениям.

Впрочем, есть какое-то извращённое удовольствие в наблюдении за такой жизнью. Ведь это – целый пласт общества, с которым я раньше никогда не сталкивался. Если подумать, я всегда жил в обособленном мире.

С чего это началось? Наверное, с детства. Девяностые годы, развал, разруха, а наша семья – самая богатая в районе. Нет, мы не олигархи, но четырёхкомнатная квартира с тремя телевизорами, две машины, огромный холодильник, всегда набитый едой, делали меня объектом для зависти и недоверия. «Не общайся с ним, его отец бандит!» – «Не общайся с ним, он из богатой семьи, а все они нашу кровь пьют!» – «Пойди подружись с Максиком, он из богатой семьи, он поделится с тобой конфетами!» Глупо думать, что дети такое не слышат. Дети всё слышат и делают выводы. Впрочем, особо я общаться и не рвался. У меня была роскошная детская, заваленная самыми невероятными игрушками до потолка: самые классные роботы на батарейках, самые быстрые радиоуправляемые машинки, огромное количество динозавров всех форм и размеров (я обожал наборы динозавров), а из конструктора «Лего» можно было собрать дом, в котором я легко помещался. Ну и, конечно, свой собственный телевизор, видеомагнитофон с полным набором кассет с мультиками и комедиями (особой моей любовью пользовались «Земля до начала времён» и «Алиса в стране чудес»), приставка (тогда ещё «Денди»), книги… И, конечно, был Спирит. Он появился примерно тогда же, когда исчезла мать, где-то лет в пять. Тогда, правда, ещё не Спирит, а просто Рома Сенкин из соседнего подъезда. Со сверстниками во дворе он тоже не очень контачил – тихий, задумчивый, с милой шапочкой тёмных кучеряшек и невероятной фантазией. «А представь, что мы…» – и мы попадали в фантастический мир, где было наплевать, что вокруг нас происходит. Семья Сенкиных не могла похвастаться особым достатком, но людьми они были непростыми. Дед – ректор, бабушка – театральный критик, мать – певица, отец… Тоже кто-то там. Был у Спирита ещё и старший брат – Антон, старше его лет на пять, поглядывавший на нас довольно презрительно, но видик ко мне ходивший смотреть с удовольствием. Так мы и проводили время.

Вспоминаются всякие глупости. Вот мне семь лет. День рождения. Повезло мне, тридцатое декабря. Странно, но я точно помню, что лет до четырнадцати я не праздновал свои Дни рождения. Да, но тогда он мне запомнился тем, что я ждал мать. Последний раз, когда я точно помню, что так вот, действительно, ждал. А она не приехала, хотя по телефону и обещала. Помню, что бродил целый день по дому, в нарядной белой рубашке и всё никак не мог найти себе места, а потом, под вечер, задремал прямо в прихожей. Помню очень хорошо – закрывал глаза, ещё было светло, окна горели мягким морозным огнём. А проснулся – во всей квартире тишина и полумрак. Пусто. Вот в тот момент я и понял – мать не приедет. Стало обидно до слёз. А через пару минут щёлкнул замок и вошёл отец. С коробкой киндер-сюрпризов в руках. Целая коробка! «Мама не смогла приехать», – не глядя на меня сказал он, пока я зачарованно пялился на бело-красное богатство. «Слушай, я это… Ромку, друга твоего отпросил, он сейчас придёт. У нас Новый год встретите. Переодевайся.» До слёз дело не дошло тогда. Рома пришел, холодный, румяный с мороза, с сумкой, вопя: «А там подарок, а я тебе его не дам!» – и я выкинул мифическую маму из головы. У меня был День рождения, у меня был Новый год, ёлка, самый лучший друг в мире, первые новогодние каникулы и целая коробка киндер-сюрпризов! Помню, к отцу пришли гости: мужчины в пиджаках и дорогих спортивных костюмах, у которых под тяжелыми золотыми перстнями были видны другие – синие, и женщины – в блестящих платьях, держащихся на честном слове. Нас не посадили за общий стол, накрыли в детской, но мы, всё-таки, пробрались к взрослому столу и, конечно, гости не смогли удержаться от того, чтоб притащить табуретку и загнать нас туда по очереди. Я пролепетал про ёлочку и благополучно ретировался, а вот Спирит (тогда ещё просто Рома, хотя…) всех удивил. В спокойной, расслабленной позе, глядя куда-то поверх толпы, он громким, уверенным голосом начал декламировать:

«Ты и во сне необычайна.

Твоей одежды не коснусь.

Дремлю – и за дремотой тайна,

И в тайне – ты почиешь, Русь…»

Его родители, надеясь обнаружить в нём один из семейных талантов, заставляли его заниматься декламацией. Потом он мне признался, что все новогодние стишки у него просто вылетели из головы. Гости были впечатлены и я тоже. Ему даже позволили глотнуть шампанского, после чего нас выставили за дверь.

«Дай попробовать? –А? – Ты весь шампанским облился», – и я лизнул его в щёку возле губ. Вкус шампанского и чужой кожи. Вкус счастья.

Потом мы лежали в одной постели и шептались, прижимаясь друг к другу, слыша доносящиеся из гостиной звуки «взрослого» веселья. Ни визги, ни треск посуды нас не пугали. Нас бы и выстрелы не испугали. Мы были вдвоём и я совершенно не думал о том, что мать так и не приехала.

И вообще, я потом об этом никогда не думал.

И чего мне вспоминается моё детство? Наверное, по контрасту. Не представляю, какое детство должно быть у людей, типа Стаса. Наверное, никакого. Вот ему точно Дед Мороз ничего под ёлочку не приносил.

Да, в чём-то отец прав, от ТАКИХ людей я всегда жил вдалеке. Ну и ладно, и к чему они мне? Я прекрасно смогу держаться от всех этих люмпен-пролетариев подальше. Я закончу одиннадцатый класс и уеду в Англию. А потом… Не знаю, что будет потом, но всё будет просто зашибись, как и всегда у меня, когда отец не ставит палки в колёса.

Меня, по-прежнему, не трогают. Серьёзно, я имею в виду. Сброшенные на пол тарелки не в счёт. Забитый спичками замок не в счёт. Контрольная, которую мне вернули, изрисованную непристойностями и «Ко-ко-ко» на каждой строчке. Не поленился же кто-то! «Контрольную придётся переписать!» – «Идите знаете куда? Да, именно туда. Надо следить за врученными Вам бумагами. Ставьте пять, Вы же видите, что я прекрасно всё знаю!» – «Веригин, ты думаешь, что если твой отец богатый, то ты можешь ноги вытирать об учителя?» – «Я думаю, что об Вас вытерли ноги, когда изрисовали мою контрольную. Не буду я её переписывать, идите нафиг!» В гимназии я никогда не грубил учителям, а тут… Нечего с Комнином от одной спички подкуривать, заразился.

Да, и ещё эта девица, которую я в первый день встретил – Люся. Что она себе вбила в свою плохо обесцвеченную голову, я не знаю, но она постоянно таскается за мной, предлагает помощь. Предлагает поговорить со своими друзьями и они меня от Стаса будут защищать. Нет уж. Пусть меня лучше Стас защищает от её друзей, потому что от Стаса, как я понял, защитить не может никто и ничто. Да и потом, Игорь…

– Конечно, мне эту книгу подарили в пятом классе! Я её просто обожал! А последняя часть… Я потом два дня молчал, под таким впечатлением был!

– И не говори! А для меня, знаешь, какой самый страшный был момент? Умирающий мир. Я потом даже и нарисовать себе это пытался – серое небо и на нём такое чёрно-красное солнце…

– Ну, а предки тебя к психиатру не таскали после таких рисунков?

– Нет. И самое интересное, я потом, уже когда интересовался христианской религией, понял, что «Хроники Нарнии» – это прямо Библия для детей какая-то, только лучше, – Игорь подпирает ладонью щёку и глядит куда-то вдаль, а я любуюсь им. Он не только красив, у нас с ним много общего – например, любовь к чтению. Мы вспоминаем книги, которые прочитали, делимся впечатлениями. Мне нравится смотреть, когда он говорит о книгах, сразу видно, что именно это его, а не драки и жестокие выходки. Я уже узнал, что до того, как попасть сюда, он учился в той же гимназии, где сейчас учусь я. Подумать только, совсем чуть-чуть разминулись! Мы могли бы общаться в школе. В нормальной школе, я имею в виду. Я бы мог его пригласить потусоваться куда-нибудь. В хороший ночной клуб, где в мягком полумраке, за каким-нибудь обманчиво лёгким коктейлем, я бы ему доступно объяснил, что главное – получать наслаждение от жизни, а уж как и с кем – неважно, и вообще, такому умному парню не к лицу предрассудки. Ему бы понравилось, честно. Я мог бы пригласить его домой. Даже не ради секса, серьёзно. Просто по-дружески. Показал бы ему свои снимки – моё последнее, после паркура, хобби. Послушали бы музыку… Воображение нарисовало спальню и Игоря в ней – прекрасно вписался, такой интеллигентный и изящный. Попробовал представить Стаса – мозг закоротило. Стас отлично представлялся где-нибудь во вьетнамских джунглях с автоматом и окровавленным мачете. На арене, в виде гладиатора. Но не в моей уютной спальне, где он, скорее всего, сначала поиздевался бы над обстановкой, а потом ещё и что-нибудь сломал.

Резкий тычок в шею. О, помяни черта – он тут как тут! Надо же, знает, где библиотека. Обязательно ему надо нам мешать!

– Ну, смотри, пидор, – грозит он мне кулаком, – проебёшь операцию – жить тебе будет больно!