Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц)

– Да как ты… – но я уже вытащил его в коридор и хлопнул дверью.

Макс кривился так, как будто у него зубы болели. И молчал. Вот же, блядь… А так весело было. А теперь…

– Ну, блин, ты чего так напрягся, а?

– Ничего. Вот сука старая… Бог, душа. У нас нет души, прямо ясновидящая… Черт, курить хочу!

– Пошли вниз.

– Так там же дежурная?

– Да поебать!

– А мне куртку, она у меня в комнате…

– Игоря возьмёшь или Вовчика. Пошли!

На улице было хорошо, морозно. Снегом пахло свежим, всё чистое такое. Макс молчал. А мне уже не хотелось всякого такого, просто надо было с ним рядом постоять.

Вот что он за человек такой? Сильный, смелый, а из-за какой-то хуйни…

– Что ты так напрягся? Подумаешь, ну, сказала она…

– Ненавижу таких. Дура тупая, зазубрила что-то там себе тридцать лет назад и теперь думает, что всё знает!

– Да кого ебёт, что она там думает?

– Ты слышал, что она говорила? Не мне судить! Ну да, конечно, куда мне, я же пидор!

– Ты не пидор, – я поморщился от этого слова. Макс – пидор? Нет. Пидоры – они мерзкие. А Макс – нет. Он умный, сильный, красивый… Красивый? – Да она постоянно что-то такое несёт. Мне, постоянно, что я дебил, нихрена в её литературе не понимаю, что из меня нихуя в жизни не выйдет и прочее. Ей западло, что никому её лит-ра, кроме Игоря, нахуй не сдалась.

– Может быть и сдалась бы, если бы она вела её нормально. У нас преподша молодая по литературе, классная! Столько всего интересного знает – и про писателей, и про всё. И всегда ей нравится, когда кто-то что своё говорит, когда с ней спорят. И никогда не скажет – типа, ты не имеешь права судить…

– Пф, понятно. Ты, типа, в дорогой гимназии учишься, там и учителя крутые и всё такое. И тоже, наверное, учатся богатые дети, кто им такое скажет? Сразу предки прибегут и пистон вставят.

– Да не в этом дело! – Макс щёлкал зажигалкой, смотрел на огонёк. – Просто люди уважать друг друга должны. Я бы свою учительницу в жизни нахуй не послал, язык бы не повернулся!

– Ну… Сергея Александровича я бы тоже в жизни не послал. А Тамару Ильиничну… Да она – сука тупая! С ней вообще разговаривать незачем, что ты там ей начал доказывать что-то!

– Ну, она же спросила про Достоевского!

– Сказал бы, что понравилось.

– Ты же не сказал?

– Так мне похуй, что она там думает про меня. И тебе тоже, сам говорил.

– Вообще, да, – куртка Вовчика Максу была великовата, тот его покрупней, хоть и ниже, и из рукава только кончики пальцев с сигаретой торчали. – Просто на уроке… Неприятно, когда ты про Достоевского, а тебе в ответ – «молчи, пидор»!

– А чё ей ещё сказать? Ты же подъебал её по-умному, – я хлопнул его по плечу, – вот я бы так не смог. Ну, сказать про интеллигенцию и всё такое. Ей же надо, чтоб все, как она, думали. И вообще, подумаешь! Про Бога ещё нам лечить начала!

– А это правда? Ну, то, что ты сказал? – Макс затушил окурок о стену. – И откуда знаешь?

– Училки между собой постоянно трепятся в учительской и за столом. А девки подслушивают и тоже между собой. А мне Банни потом рассказывает. Очень нужно про такое знать. Чтоб не борзели слишком! – я посмотрел, куда можно кинуть окурок, но гореть было нечему, везде снег. Я затушил его об то же место, где и Макс, сильно прижал, чтоб фильтр оплавился и прилип к стене.

– Мда… Но ей это кажется более пристойным в духовном смысле, чем то, что я, в моём возрасте, сплю с парнями, – Макс посмотрел мне в глаза, он уже был спокойней, – и не… Что она там несла? Не каюсь ни в этом, ни в том, что я богат, здоров и умён. Просто не чувствую себя виноватым.

– Только лохи чувствуют себя виноватыми.

– Ага. Достоевскому надо было назвать свою книгу – «Лох»!

– А что, правда, у него есть книга под названием «Идиот»?

– Есть, только не спрашивай меня, про что она, я так и не смог осилить. Нудятина.

– Да названия хватит. Пойдём погуляем… Только вот тут, возле стены, чтоб из окна не спалили…

Мы шли, Макс смотрел куда-то вдаль, а я на него. Иногда он смотрел на меня, и тогда я уже смотрел вдаль.

– Двойки поставят.

– Да похуй, у меня по лит-ре по жизни двойки и тройки. И по русскому тоже, я всё время забываю, где запятые ставить, и всё такое. Да подумаешь, кому она нужна, эта лит-ра?

– А мне нравится. Литература, история, география, обществознание…

– Терпеть не могу эти предметы. У меня по ним всегда тройки… Ну, только по истории иногда четвёрки-пятёрки, там что-то интересное бывает.

– А по каким пятёрки?

– Труды, ОБЖ, алгебра, геометрия, биология, химия, черчение…

– Тьфу, черчение! Я рисование любил очень…

– А я нет. Я, вообще, только хуй на стенке нарисовать могу.

– Блин, да ты, похоже, технарь! Левша-технарь! Ты ещё скажи, что ты всё чёрно-белым видишь!

– Как догадался? Не, шучу, цвета я вижу. Только не все.

– Что? – Макс даже остановился. Мы стояли возле того самого козырька, где верёвка привязана. – Ты дальтоник?

– Сам дальтоник! Я не все оттенки вижу, особенно, которые красные и оранжевые. Нет, ну так я их отличаю, конечно. Но некоторые, как это называется… Мне кажется, что это один цвет.

– Странный ты тип, – Макс смотрел на меня, – знаешь, я столько фриков за свою жизнь встречал… А тех, кто говорит, что он не такой, как все – ещё больше. Но ты… – он тряхнул головой и капюшон свалился. – Знаешь, я… То есть… А, неважно. А какого ты ко мне полез?– вдруг спросил он. – Это опять твои шутки тупые?

– Да какие шутки! – чёрт, а я этого вопроса боялся. – Мне просто…

Вот как ему сказать? О том, как у меня крышу снесло ещё в тот момент, когда он меня обнял… А то и ещё раньше. Как я вставал и бежал в коридор, чтоб поскорее увидеть его утром. О том, что мне убить хочется всех, кто в его сторону не так смотрит. И его самого иногда. Ну, вот, хотя бы, за то, что он с Игорем. Вот, я ему ещё и за Игоря не предъявил, кстати. Мне бы разборки устраивать, а я тут снегом любуюсь и молчу.

– Чё, попробовать захотелось? Тоже, наверное, думаешь, что я… Не знаю, что ты там думаешь, честно.

– Я про тебя ничего плохого не думаю.

– Да ладно! Я-то что, я, на самом деле, привык. На меня тут большинство смотрит, как на нежить какую-то. И не только тут. Даже мой отец. Мне и правда пофиг, даже смешно слегка. Это вот сейчас… Чего-то я не в фокусе сегодня, да и ты ещё туда же. Ты что, думаешь, я из тех, кто даст себя в туалете трахнуть?

Я аж шарахнулся! Ой, бля, вон он что подумал! А что ему ещё думать, после всякого такого. Да и я сам… Я сам толком не знаю, просто захотелось с ним остаться там вдвоём, стоять близко-близко, дотрагиваться до него везде и чтобы он до меня – тоже... Но не трахать! Ни в жизни! Макса?! В туалете?!

А как бы это было… Макс, упирающийся руками о кафельную стенку, со спущенными штанами, весь мой такой, я сзади и…

Нет-нет-нет! Это же Макс, а не Леночка или Толик Евсеев, или Мыков из восьмого – тот ещё педрила, или…

– Мозги совсем потерял? Не собирался я тебя в туалете трахать!

– Да? – Макс сделал удивлённое лицо.

– Да. Я не такой!

– Зато я такой, – Макс вдруг шагнул ко мне близко-близко и перед глазами всё поплыло, – я бы, может быть, и согласился.

– Ёбнулся?

– А ты не забывай – я гей. Туалетные приключения в моей натуре, знаешь ли.

– Заткнись, – меня передёрнуло, – не смей такое говорить!

– Что, противно?

– Это тебе должно быть противно! – меня просто затрясло. Макс и кто-то ещё, в туалете… Леночка, Толик, Игорь… Поубивал бы!

– А что тут противного, – Макс улыбался и смотрел с вызовом, – я там, в гимназии, несколько раз трахался в туалете. Со Спиритом и со своим одноклассником-фотомоделью. Знаешь, как прикольно?

– Что тут прикольного, блядство какое! В сортире, у параши…

– Это тут параша, а у нас там чисто, кабинки большие, с хорошими замками. Такой кайф, знаешь, запихиваешь его в кабинку, даже не целуя, разворачиваешь, штаны расстёгиваешь… И чувствуешь, как и ему хочется… Тебя, именно тебя… И без всего – без растяжки, без всяких ласк, резинку натянул, на ладонь сплюнул и…– Макс даже глаза закатил. А я стоял и слушал. И охуевал. Меня трясло, у меня был стояк, мне хотелось, чтоб Макс заткнулся, и чтоб он продолжал.

– И входишь… Медленно, чтоб не порвать… С парнями сложнее трахаться, чем с девушками, это ведь неестественно, но так классно! А потом уже быстрее, а он прогибается, чтоб по простате попадать. И тебе хорошо, и ему, и главное – не стонать, чтоб не запалили… А потом кончаешь… И он тоже, чувствуешь, как его трясёт, как член в руке дёргается, такой горячий, крепкий… А ещё прикольнее – презик содрать и в рот ему спустить. Мерзко, грязно, да так кайфово! А потом такой выходишь из туалета и идёшь на урок, мол, ничего не было. Пробовал кого-нибудь на уроке в сортире драть? Парня, девку? – у него глаза светились, нет, блядь, они, реально, светились!

– Нет, – у меня горло пересохло до хрипа, – ни разу…

– А почему?

– Не хотелось, – так же хрипло выдохнул я.

– А сейчас? – Макс улыбался. – Сейчас хочешь? Меня? В туалете или в комнате… Мы же урок и так проебали, а? Стааас, – он выдохнул мне в лицо и, блядь, куда делась зима, почему так жарко? В голове опять повисло – я и Макс, и я его… Он мне предлагает, ох… Он мне. Предлагает. Выебать себя.

– Бля, Макс, – у меня под ногами всё шаталось, – зачем? Зачем ты так?

– Что – так? – он как очнулся.

– Ты – себя, мне? – это не выговоришь. – Ты же сам говорил, что ты не этот…

– Да, – тихо ответил он, – но иногда хочется…

– Не надо, – я выдохнул, чувствуя, что захлёбываюсь воздухом. Чтоб успокоиться, я нагнулся и зачерпнул немного снега. Тот сразу же растаял, я растёр воду по ладоням и лбу. Немного легче. – Макс, ты не такой… Не надо…

– А какой я? – вдруг спросил он. Я ответил честно, просто не мог уже молчать, хотелось сказать ему это:

– Ты самый офигенный. Вообще, во всём. Кроме вот этого.

– «Вот это» – тоже я, – нервно ответил Макс и тоже зачерпнул снега, стал мять его в руках, – это часть меня, знаешь ли. Мне нравятся парни. Мне нравится с ними сексом заниматься. Это не преступление, кто бы там что ни думал. Я таким родился, я всегда таким был. Мне это нравится, я этого хочу, я это делаю, с кем хочу!

– С Игорем? – этот вопрос надо было, всё-таки, разъяснить.

– Аэээ…

– Я знаю про вас. Ты ему предлагал секс в туалете?

– Бля, ну, вот как… Он проболтался? О, Господи… нет, конечно, Игорь не такой. Он, блин, девственник, во всех смыслах, он слишком приличный для такого.

– А я?

– А ты без тормозов. К тому же, – он вдруг ухмыльнулся довольно, – в туалете я бы Игоря, а не наоборот. Я актив по жизни, чтоб ты знал.

– Тфу, гадость, вот только не надо мне тут… Короче, я замечу, что ты вокруг Игоря трёшься – пизды огребёте оба! И вообще, нехуй.

– И что мне, вокруг тебя тереться?

Ой, бля… Я это просто увидел – я и Макс, голые, в душе, и он об меня… Чёрт, у меня уже хуй ломит, подрочить надо!

– Да. Возле меня – можно.

– Сам сказал, – Макс высунул руку из рукава и ткнул в меня пальцем, – и потом не говори, что не говорил. А я про себя всё сказал. Кстати, только что звонок прозвенел. Какой следующий? История России?

– Да… – я всё никак в себя прийти не мог.

– Пошли, у меня ноги замёрзли.

– Ага, пошли… – в голове сплошная муть, как с похмелья, и только картинки вспыхивают – я и Макс. Я и Макс. Голый Макс, в душе, делающий мне массаж, садящийся ко мне на колени, Макс, берущий в рот… Ох ты ж, ебаный нахуй, ой…

– Мне… Мне надо в комнату, а потом…

– А мне с тобой не пойти?

– Нет!!!

Мне было плевать на всех и на всё. Я сбежал от Макса, закрылся, заблокировал замок. Сдёрнул с себя штаны, аж пуговица отлетела, ухватился за член… Ох, как же у меня он стоит, бля, аж больно, и яица сейчас лопнут, хренов Макс, ну, зачем, черт, Макс, давай это ты, твоё тепло, твой запах, я его чувствую, сядь ко мне, дотронься до меня, вот так, вот так, крепче и вот здесь, дай дотронутся до себя… Аааах!

Ну вот, приехали. И теперь я лежу на кровати, просто встать не могу. Не думал, что так может быть от оргазма охуенно. А ведь и не было ничего такого… Ебать, я даже себе рубашку заляпал, а ведь чистая была. Про полотенце забыл, вообще ни о чём не думал, только о Максе.

Дрынь-дрррынь, звонок. Ага, на историю опоздаю, да и пошла она… Хорошо как! Так бы лечь и уснуть… Нет, нельзя. Нельзя…

Я всегда говорил себе, что нельзя. Ладно, с девками не получается. Такое, говорят, бывает. Но с парнями… Нет, видел я их. Жалкие уёбища, вот что они такое. Все их презирают. Даже если просто Леночку натягивать – это уже западло. Ты его, а кто-нибудь тебя – тьфу, гадость.

Ну, то есть, понятно, меня хуй натянешь. И всё равно. Пидоры – слабаки. Я не слабак. Я умею держать себя в руках. Ну, массаж и всё такое не считается. А вот это уже считается.

Это всё из-за Макса. Как он говорил… И что делал… С ним вообще у меня резьбу сорвало и теперь обратно не прикрутишь. Но, бляха-муха, как же было хорошо! Слишком хорошо… Не откажешься от такого просто так.

Я снял рубашку, скомкал её. Самому придётся стирать, вот черт… Не дашь никому с такой хуйнёй, да и в прачечной картинка будет, наша кастелянша вечно комментирует, у кого что с одеждой, и язык ей не прикрутишь, потому что она – маразматичка.

Макс, скотина такая, довёл всё-таки меня. И что теперь будет? А ведь будет. Но как же классно! Я потянулся, натянул свежую рубашку – постиранную после прачечной и поглаженную. Классно, наверное, каждый день свежую рубашку надевать… У нас выдают одну рубашку и две майки на две недели, не нравится или заляпался – стирай сам. У меня на стирку куча «тип-топов» уходит, но, блин, люблю я чистую одежду. Но не после прачечной, конечно.

Так, всё, у нас история, а Макс там… Интересно, он один сел или с кем-то? Комнату надо проветрить! Игорь, правда, будет ныть, что холодно, но запах… Мне он прямо в нос шибает. Да знаю я, что другие не почувствуют, а я всё равно напрягаться буду. Всё, пошёл.

Макс стоял напротив моей двери, спокойно так стоял. Ждал меня. Вот ведь…

– Мы опоздали на историю на десять минут, – всё, что он мне сказал.

– А почему ты не пошёл?

– Я хотел тебя дождаться.

– Зачем?!

– Не знаю. Захотел и всё. И не стыдно тебе мне в глаза смотреть?

– Неа, – да хуй я ему признаюсь, лучше стакан сахара съем!

– Может, у тебя, и вправду, нет души?

– Есть, – мне, почему-то, опять стало хорошо, легко и хорошо, как будто я проснулся – а сегодня первый день летних каникул, и у меня есть рогатка, ножик, спички и дырка в заборе охраняемого объекта, – всё у меня есть.

====== 22. Душ, душа и тело – 2 ч. ======

Спасибо всем тем, кто пишет мне отзывы и письма! Только вы и поддерживаете меня в эти непростые дни. А так же спасибо всем тем, кто отмечает мои ошибки – и да пребудет с вами Макаронная Благодать!

Весь остальной день выдался каким-то суетливым и бестолковым. Вдруг оказалось, что у меня куча дел. То надо было пойти взять какие-то дополнительные сборники задач в библиотеке. То принести на кухню ящики – дело неинтересное, но зато я достал две банки сайры и упаковку печенья. Потом всех десяти– и одиннадцатиклассников согнали в один класс и прочитали лекцию о том, что нефиг в душ ходить по пять-шесть человек и торчать там по два часа. Особенно это ко мне относится, и ничего я не облезу, если пару раз пропущу, воду греть для меня одного – слишком большая роскошь, и вообще, будем ходить в душ всем классом. Ну да, ага. Я – и в душ с Азаевым (где эта падла, кстати?) или Таримовым? И уж, тем более, с Евсеевыми? Нахуй идите, только не запнитесь по дороге! Да похуй, нам такие лекции о вреде эрекции постоянно читают, им, сукам, угля жалко!

Потом оборзели какие-то девятиклассники и меня, Вовчика и Танкиста позвали провести с ними воспитательную работу.* Восьмой-девятый класс – самые отвязные быки. Потому что до девятого класса доучить нужно всех, а многим дальше не надо. Вот они и изгаляются, как могут. Придут в класс и начинают учителей материть, книги бросать, стулья переворачивать. Ну, а что училки сделать могут? Ни въебать по-хорошему, ничего. Некоторые утырки ещё и пальцы гнуть начинают – «Да вы права не имеете, да я на вас...». Ну, вот у нас так и делают – просят старших пойти порядок навести. Азаев (и всё-таки, где он?) и компания среди своих порядки наводят, я – среди других. Мне о правах не расскажешь, особенно с заломанными руками. А самых борзых мы в сортире топим или в ведре, как пойдёт. Училки не смотрят, уходят и всё. В девятых классах тоже есть те, кто с мозгами, эти следят за теми, кто помладше. Вот Сергей Александрович тоже помогал раньше порядок наводить, но он учитель, ему, типа, учеников пиздить нельзя, и он мне всё время говорил, чтоб я потише был. А сейчас его нет, но я не дурак тоже – калечить. Эти мудаки получили, как следует, вещи собрали, доску поправили и успокоились.

– Землю из цветка смели, суки! – скомандовал я, осматривая класс. Пашик с Яшиком торчали рядом, Вовчик присел на парту к каким-то девкам, Танкист нашёл в углу железный совок и вертел его в руках, ища, на ком бы попробовать. – И хуи с доски стёрли, не ИЗО!

– Новенького видишь? – кивнул Пашик. Я присмотрелся. Вот те на, и вправду, новая рожа, прибавление в благородном семействе. Рожа как рожа – веснушки, но не как у Вовчика, а так, немного, волосы стриженые, уши к черепу прижатые, взгляд борзый.

– Ну, и чего?

– Ну, и того. Это он тут хуйнёй страдать начал. Он из другого интерната, там десятых классов не было.

– Понятно. Будем разбираться, значит. Ты ему намекни, что тут бывает либо по-хорошему, либо очень по-плохому. Если он не дурак, поймёт, – в этот момент новенький показал мне средний палец и я кивнул, – а если дурак, то его проблемы.

Обычное дело. Приезжают такие, кто у себя там крутой был – из тех, кто десятый-одиннадцатый хочет заканчивать, ну и давай по-прежнему пальцы веером держать. И начинают тут. Весёлое дело, но у меня сейчас есть повеселей.

Макс.

Я всё время о нём думал. О том, как мы сидели с ним на уроках и брали друг друга за руки. Как шарахались вокруг школы и он мне говорил всякое такое… Как я потом лежал, стиснув зубы, весь обкончавшись, и видел перед собой его лицо…

Макс. Что же это такое?

– Зачем ты? – спросил он меня потом.

– А?

– Ну, этих девятиклассников побил?

– В смысле? Ну, нехуй им тут! – я принялся объяснять, как эта система работает, что те, кто воспитанием занимается, им с учителями проще договорится о чём-то там, но и ты сам, если что, должен себя в руках держать. То есть, если ты бухаешь – чтоб потом не бегал и в окна не прыгал, проблевался и баиньки, если ебёшься – то тоже тихонько, дерёшься – потом не жалуешься. – Понимаешь, порядок должен быть.

– Да уж, у тебя порядок. Извини, но это по-другому называется.

– Что? – я посмотрел на него с удивлением. Дело было в столовой, я послал пацанов за едой и открыть сайру, а сам сидел с Максом, глядел на него. Макс водил ногтями по столу, на засаленной поверхности оставались царапины. Пальцы у него были длинные и ногти какой-то очень красивой формы – овальные такие. Интересно, он их… ну? Подпиливает?

– Ничего. То есть, по-твоему, можно любыми гадостями заниматься, лишь бы всё было шито-крыто?

– А разве нет? Либо чтоб никто не знал, либо чтоб тебе просто за это ничего не было. О, вон нашу еду несут!

– Фу, солянка!

– Ты сайру ешь, с хлебом она ништяк…

– А чё он, – возмутился Танкист, – хули он тут такой особый? Или он теперь, как Банни? За девочку у нас?

Банни покраснела, Макс побледнел, а мне Танкиста захотелось башкой в тарелку сунуть.

– Завали ебало или встань из-за стола и пиздуй отсюда!

– Нет, Стас, правда, – Вовчик голос подал, – чё-то я весь в непонятках. Ты ему что, проспорил?

– В смысле?

– Ну, не знаю, то вы на уроке там чуть не это, – Макс хмыкнул, – чуть не подрались, а теперь ты его сайрой кормишь?

– Слушай, не ной, надо было со мной идти на кухню. Если хочешь, тоже можешь есть. Я, например, не буду, – я выставил банки на середину стола. Несколько секунд все смотрели на них. Пахла сайра классно, блестела от масла. Первой к банке потянулась с вилкой Банни, потом, сразу за ней, Макс, прищурившись и нагло улыбаясь, подхватил себе на ломтик сероватого хлеба самый большой кусок. Игорь помялся, но тоже выловил себе – маленький. Остальные на банки косились, прямо булькая слюнями, и, наконец, не выдержали. Цирк. В итоге банки чуть ли не языком вылизывали. Надо будет потом пойти, взять ещё одну банку – чисто для Макса, а то он, и впрямь, тут у нас ничего не жрёт.

Потом надо было разобраться и подсчитать, что я выиграл – бабло, «тип-топы», шмот, гайку серебряную**. Она мне на палец не налезла, выглядела так себе – какой-то плоский чёрный камень в углу – маленький, блестяшка. Не алмаз – фианит, а то и вовсе хрусталь. Но тот чувак, что его поставил, наверное, придёт назад просить, а я посмотрю, на что его подбить можно будет.

Потом я ходил к Масе и делал заказ. На всякую жратву хорошую, на водку («Ещё раз палёнку притащишь, пузырь об башку разобью, поняла, сука?»), на мясо. Мысль о шашлыках мне всё покоя не давала.

Потом я ходил и смотрел, кто чего с каникул хорошего привёз. Вовчик, например, притащил две футболки годные – одну с волком, другую с тачкой, и мне – как раз. И ещё – кучу всяких витаминов, не этой жёлтой ерунды в шариках, которую тут дают, а реальных, какие спортсмены пьют. Железо там, кальций и ещё – питательные коктейли в пакетиках, на которых ни слова по-русски.

– Это не какая-то допинговая хуита?

– Не, ты что! Это чтоб мышцы нормально росли, а то от здешней жрачки скоро совсем, как Игорь, стану, – ухмыльнувшись, Вовчик напряг руку и мышцы красиво проступили под покрытой веснушками и тонкими рыжими волосками коже. У Макса, вот, волос на теле нет…

– Да уж, куда тебе до Игоря, – я обхватил его бицепс пальцами. Даже двух рук едва хватает! Сняв рубашку, я тоже напряг руку, сравнивая. Вроде, у меня рука тоньше, а я всё равно сильнее. А волосы на руках у меня подлинней и совсем светлые… Чёрт, а Максу не противно это? Если вдруг… Блин, как девкам-то, противно – не противно, я никогда не думал, всегда похуй было. А Макс?

– Слушай, – как будто мне совсем пофиг, начал я, – а тебе бабы за это дело, – я подёргал его за волоски на руке, – не предъявляют?

– Не, с чего бы это? Это нормально. У всех мужиков волосы на теле растут.

– Ну, у Макса не растут.

– Да Макс, вообще, странный тип. Но он же не чисто русский, вроде, там какие-то азиаты у него были? У азиатов не растут. А вот у всяких там кавказцев…

– Да видел я, лохматые, как обезьяны. Ну, а Игорь?

– Хуй знает, может, не дорос ещё.

– Он же старше меня!

– И чё? А ты, вообще, чё спрашиваешь?

– Да так просто.

– Нормально это. И вообще, мужик должен быть могуч, вонюч и волосат!

– Вот только без вонюч. Ненавижу!

– Ага. Я тоже, – Вовчик начал рассказывать, как они ходили с отцом и дядей в сауну, что предки перестали на него залупаться из-за этой тупой истории с допингом, и что тренер сказал, что он сможет восстановиться и вернуться в спорт.

– Я ему рассказывал, как мы тут тренировались, как ты себе мышцы накачал, так он мне не поверил. Надо бы тебя с ним познакомить… Кстати, я предков просил, чтоб они мне разрешили, чтоб ты на зимних у нас погостил, они чё-то мнутся. Вроде, они на зимние куда-то летят. Но если мы тут будем, то я точно попрошу…

Короче, так я и мотался до самого ужина, а на ужин были рожки с сыром. А потом я у директора писал длинную хуйню на тему того, что я в Азаева ножом не тыкал, и вообще, ничего не было. На вопрос, где этот утырок, директор послал меня нахуй и сказал, что в тюрьму я однажды, всё-таки, сяду. Я послал его тоже нахуй.

Перед сном, чистя зубы, я смотрел, как Макс осторожно выдавливает на ладонь немного странного синеватого геля, взбивает пену, смывает её с лица, наклоняясь так, то чуть не засовывает голову под кран. Смотрел, как текут капли воды по его шее, утекают за воротник рубашки. Дыхание перехватывало, почему-то.

Сначала я думал – не зайти ли к нему после отбоя? Если бы он сказал – приходи, я бы пришёл. Но сейчас я думал-думал и… Не знаю. Обычно мне пофиг, если срочно что-то посреди ночи надо, мне плевать – ждёт меня там кто-то или нет. Надо – значит, надо. А потом я представил, что стучусь к нему в окно, Макс отдёргивает занавеску, смотрит на меня, приоткрывает окно и спрашивает в этой вечной своей манере: «Чего тебя принесло?» – а я стою, как дебил, и что ответить, не знаю. И поэтому я лежал в постели и думал про завтра, что мы завтра тоже будем сидеть на уроках, держаться за руки и вся хуйня. И что я его точно утащу с одного урока и угощу той фигнёй в пакетиках, с шоколадным вкусом. Это будет офигенно – все на уроках, а мы сидим и протеиновые коктейли пьём.

Но на утро выяснилось, что планы меняются и, пожалуй, в лучшую сторону. Потому что вырубился свет. Сам по себе. День был пасмурный – снег, тучи и снег. И поэтому мы, с чистой совестью, забили на учебный процесс, заявив, что при таком освещении зрение портить не будем. Особенно тут, конечно, Игорь возмущался. То есть, когда сидеть в комнате под одеялом, с фонариком читать – ему на зрение плевать, но когда есть шанс свинтить с уроков, он сразу вспоминает, что у него минус ноль и ещё немного. Спорить с нами никто не захотел и всех просто отпустили. Кроме пятых-шестых классов – эти толком ещё борзеть не научились.

На завтрак выдавали сухой паёк – сок в маленькой пачке, печенье и йогурт в коробочке. Всей этой радостью удобно было кидаться. Вчерашний борзый девятиклассник кинул коробкой из-под йогурта в меня. Я отобрал у кого-то полупустую и тоже кинул – она и летела лучше, и пятно от йогурта на нём осталось знатное. Кто-то надувал пакетики из-под сока и лопал их, прыгая сверху. Я решил показать Максу фокус и лопнул пакетик в руке. Макс шарахнулся и сказал, что я ему чуть инфаркт не устроил. Но, вроде, впечатлился.

А потом мы пошли гулять. Я и Макс. Бродили среди деревьев, среди голых кустов, болтали о всякой ерунде. Макс, к счастью, вчерашние свои разговоры про то, как оно всякое бывает, больше не начинал. И хорошо, и не надо. Как-то было так спокойно… Я смотрел на него – в своей куртке, похожей на кожаную, с чёрно-белым мехом, в серой вязаной шапке, тоже какой-то не такой, как у всех, он казался мне самым особенным.

– Да, сооружение, – Макс стоял возле нашей чугунной «радуги». У нас тут и качели были, и турники, но большую часть ещё до меня разломали. А «радуга» – ну, что ей будет? – А ну, смотри, Стас!

И Макс зашагал вверх, разведя руки для равновесия, аккуратно переступая с планки на планку, довольно быстро и легко. Дошёл до верха и посмотрел на меня оттуда, улыбаясь.

– Слабо так?

– Мне даже вот так не слабо, – и я тоже начал подниматься. Спиной вперёд. И вот так я умел. Научился на спор.

– Вау! Вот это да! – мы стояли наверху, друг напротив друга. – Как ты это делаешь?!

– Да вот так. За три с лишним года, от нефиг делать, чему только не научишься. Я и сальто учился делать, но не получалось…

Снег валил, как из мешка, такими крупными снежинками. Макс поймал одну и рассматривал. А я рассматривал его. И глядел бы, и глядел.

– Говорят, что в мире нет двух одинаковых снежинок, – Макс ловил снег перчатками, тоже серыми, как шапка, и почему-то длинными – в первый раз такие вижу.

– Кто-то проверял, интересно, – я дотронулся пальнем до снежинки на его ладони и она тут же растаяла. – А… А прикольные у тебя перчатки, – я не знал что ему сказать.

– А… А ты почему без перчаток?

– Нету. Да и так не холодно.

– Я бы тебе свои подарил, кожаные, но не налезут. У тебя ладони шире, – Макс стянул одну из перчаток и протянул мне ладонь для сравнения. Я приложил свою, прижимая каждый палец к его пальцу. Они казались прохладными сейчас.

– А у тебя пальцы такие горячие, – тихо-тихо сказал Макс, глядя куда-то вниз, сквозь прутья радуги, на снег.

– Они почти всегда такие. А у тебя красивые, – я сам не понял, как это сказал. Макс даже голову поднял и так посмотрел, как будто я по-китайски заговорил.

– А?!

– Ну, – я почувствовал, что не могу посмотреть ему в глаза (Я! Не могу! Смотреть кому-то в глаза!) и снова стал смотреть на руку. – Ну, такие ровные… В смысле, не как у меня, побитые все, ну и…

– Я драться не люблю, – Макс говорил всё так же тихо и водил пальцем по моей ладони.

– Да… И кожа мягкая, и ногти такие ровные… – я не знал, что говорить, и вообще не мог говорить связно. Снежинки падали и таяли, а Макс всё стоял и размазывал капельки воды – по пальцам, по ладони, по запястью. Мы стояли друг напротив друга, каждый на своей перекладинке. А ближе уже никак – не удержишься. Я, наконец, поднял взгляд – Макс стоял, весь засыпанный снегом, и улыбался. И как будто плакал – но это снег, конечно. И всё равно, в груди что-то потянуло, захотелось сказать, чтоб он не плакал, лицо ему вытереть. Макс моргнул и опустил глаза.

– Неприятно, да?

– Что?

– Мне в глаза смотреть неприятно. Я знаю, все говорят, – я вообще какую-то чушь понёс.

– Нет-нет, – Макс снова смотрел мне в глаза, как тогда, в начале октября, когда в первый раз стоял передо мной, как всегда, как только он, – ничего такого. У тебя глаза, как этот снег… Знаешь, я…

– Комнин! Хуле там стоишь! Пошли в снежки играть!

От чьего-то крика я чуть не ёбнулся и резко дёрнул руку. И Макса схватил, хоть он, вроде, падать не собирался. Какого?... Кого там, блядь, несёт, чтоб вам всем от сибирской язвы попередохнуть, чтоб вас мандавошки живьём съели! Кого я, блядь, щас буду убивать?!

Тьфу ты, Вовчик. Принесло, блядь, невовремя!

– Эй, вы чо там? Слазьте давайте. Пошли в снежки играть и снежную бабу делать! Там эти утырки из девятого!

Макс только снег с себя стряхнул и кивнул – «ну, пошли», мол.

И мы пошли. И поиграли в снежки. Мне их удобно делать, потому что у меня в руках снег сразу тает. Если сделать их сразу много и дать им полежать, они становятся охуенно твёрдыми и уебать могут неслабо. Макс сам снежки не лепил, зато кидал с удовольствием и улыбался. Кто-то снова назвал его пидором и он, прицелившись, так прописал ему снежком прямо в харю, что прямо посмотреть приятно. А я добавил. Потом я показал, как у нас делают снежную бабу. Как раз из того борзого девятиклассника, у которого фамилия была – Дёмин. Сделать снежную бабу – это целое искусство. Нужно заранее подготовить сугроб – как минимум, по пояс, влив туда воды немного, чтоб он внутри совсем влажный был. Потом человечка ловишь, вытряхиваешь из куртки, прижимаешь руки к телу и застёгиваешь так, чтоб пошевелить ими не мог. И ставишь в тот сугроб, и облепляешь снегом. Снег тоже должен быть влажным, липким таким. Самый прикол – это когда его много и залепить удаётся с головой, чтоб только морда торчала. Но такого не вышло, и этот Дёмин вертел башкой и матерился.