Текст книги "Любовь без поцелуев (СИ)"

Автор книги: Poluork

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 48 страниц)

– Хххах... – Макс отстранился, он тоже не дышал, и я чувствовал, как там, под этим блядским кулоном, под этой дебильной татухой у него сердце колотится так же, как моё. – Чёрт, как же долго я ждал… Мне даже ночью это снилось…

– Правда? – я прижимался к нему и говорил тихо-тихо, как будто кто-то мог услышать. – Правда, ты хотел? А почему сам не…

– А я боялся, – он обнимал меня, его кулончик врезался мне в грудь, пряжка мешала, но мне наплевать, пусть хоть шипами покрывается, я буду держать его, держать, держать, держать, пока он тут, пока ещё тут. – Я тебя боялся, ты такой странный иногда, я тебя не понимаю совсем.

Я хотел ему сказать, что никогда, ни за что не сделаю ему ничего плохого и никому не позволю, что убил бы любого, кто его тронет, что мне больно дышать от того, что я знаю, что он уедет и никогда не вернётся. Я промолчал, прижимая его к себе.

Дискотека была где-то там, далеко от нас, как и все остальные люди, весь остальной мир. Мой мир – подъём, зарядка, тупые рожи вокруг, уроки, безвкусная жрачка, драки, подъёбки, доёбки, драки, тренировки, дешёвое бухло и тоска, страшная тоска, когда просыпаешься посреди ночи, смотришь на светлый квадрат на потолке, слушаешь, как сопит твой сосед, и хочется сбежать, бежать, бежать, не останавливаясь, но знаешь, что бежать тебе некуда и никто тебя нигде не ждёт. И его – такой другой, интересный, с книгами, музыкой, поездками за границу, необычными друзьями, красивой одеждой, клубами, сексом, паркуром; жизнь, к которой он уедет, для которой он создан уж не знаю кем.

– Давай, – было, почему-то, страшно. И легко. – Давай, теперь ты…

Он совсем расстегнул мне рубашку и дурацкий кулончик всё время мешал, я просто сдёрнул его и, кажется, уронил. Макс прижимался ко мне, запуская руки под рубашку, от него отпадно пахло алкоголем и туалетной водой, табаком, жвачкой, им самим – сильным, горячим. Он целовал меня, сначала просто, прижимаясь губами, потом раздвигая их языком, смелее, жёстче. А я плыл, я – грёбаный оловянный солдатик, от меня сейчас, нахрен, ничего не останется, только бесформенный комок, меня впервые кто-то целует, не кто-то, а Макс, единственный и первый… Мне не нужен воздух.

– А вот душить меня не надо, не люблю я этого, – Макс оторвался от меня и я понял, что, обняв его за шею, перестарался. Он потёр шею и я заметил царапину – след от цепочки. Вот я скотина!

– За каким хреном тебе такая пряжка? У меня она на коже отпечаталась, блин!

– Дааа, – он провёл пальцем по моему животу и я поджал его, чувствуя, что ещё немного, ещё несколько таких прикосновений – и я себе обкончаю штаны, как малолетка. – Такая пряжка привлекает внимание к ширинке, приподнимает край футболки или рубашки, – он слегка оттянул её вниз, сверкнули стразы, – чтоб все видели, какая у меня шикарная задница и длинные ноги, а когда сидишь, она не даёт сутулиться, упираясь в живот.

– Тогда Игорю этот ремень подари, – я убрал пальцы с металлических листочков, – а сейчас сними… Чёрт, как эта херомантия расстёгивается?

– Одним движением, вот так… Отличная вещь для быстрого клубного секса.

– Заткнись!

– Не затыкай меня, я тебе не… О, медляк всех времён и народов!

Эту песню я узнал. Да кто её не знает!

– «Титаник», да?

– Ха, ты смотрел «Титаник»! – он стащил с меня рубашку и бросил куда-то в кучу рулонов. – В кино или по телеку? Плакал?

– Ебанутый, что ли, с хуя ли мне плакать? Подумаешь, корабль затонул, ну, так они сами виноваты, придурки. Могли бы и больше запасти лодок и всего такого.

– Ниии фааа вереееевер ю а, – подпел Макс, – а как же любовь?

– Какая любовь? – не понял я. Блядь, медляки, после них постоянно кто-нибудь подраться идёт, вот только в этот раз попробуют, нахуй, убью и в стиралке на ночь закрою, со связанными руками и прищепками на хую.

– Ну, как же – Джек, Роза… Ты чем вообще смотрел?!

– Да я только тот момент, где корабль расхуярило, смотрел, а не с начала. А, так эти, которые там в конце, – он потонул, а она брюлик выбросила, они, типа, любили друг друга?

– Ты безнадёжен, – Макс снова сел на парту, – у тебя ещё осталась эта дрянь? Дай сюда, пусть мне завтра будет херово, всё равно так жить нельзя. «Титаник» – один из самых трогательных фильмов о любви, я его раз пять смотрел и каждый раз плакал. Я тебя даже потанцевать не приглашу, бесполезно!

– Бесполезно, – я подошёл вплотную, встал у него между ног, вытаскивая дурацкий ремень и тоже швыряя куда-то в старые ватманы, – я даже пробовать не буду. А «Титаник» – ну, а что «Титаник»? Там же дохуя было всего деревянного, куча народу могла бы спастись…

– Ага, в ледяной воде, в воронке…

– Чтоб в воронку не затянуло, надо было сразу оттуда щемиться. Я бы точно не утонул.

– И что бы ты сделал на месте главных героев?

– Ну, я же говорю, если бы в шлюпки не влезли, мы бы взяли какую-нибудь деревянную херню, только побольше – стол, например, алкоголя можно, и сразу свалить… От одежды тёплой особого толку бы не было, она, наверное, сразу бы промокла и только охлаждала бы, – я гладил его по плечам, по царапине на шее, по коротко стриженному затылку, представлял себе холодное море и нас там вдвоём… – Ты бы со мной ни за что не замёрз, дождались бы спасателей. И я бы в жизни не выкинул такой здоровенный камень в море, его можно было бы продать и жить себе спокойно, хотя бы первое время…

– Стас, заткнись, пожалуйста! Заткнись, ты вообще не понимаешь, что говоришь!

– Ты много понимаешь! Сидишь и нажрался тут, дай сюда! Вот параша, – я чуть не выплюнул, типа, со вкусом лимона, пахнет, как освежитель для сортира, – и как они это пьют? Ты в дымину, Макс.

– Да и похуй… Знаешь, как мне херово иногда? Ты не представляешь, – он раскачивался на парте, лицо вдруг стало злым, – и никто не представляет, как мне иногда бывает херово! Знаешь, что такое педиком быть? Это не только с парнями трахаться и яркие шмотки носить! Это все, все, даже твой отец, смотрят на тебя, как на какого-то… Выбираешь людей, с которыми общаешься, своя тусовка, все, вроде, такие продвинутые – и всё равно… «Он пидор? Фу! Нет, не пускай его к нам домой, у нас же ребёнок!» – он как будто вспомнил кого-то. – И видно, что брезгуют, как будто я больной… Как будто у «гетеро» не бывает СПИДа… Блядь, СПИД, в основном, у нариков, а я в жизни не кололся! Как будто у «гетеро» не бывает венерических! Бля, в мире столько уродов – детей своих бьют, на помойки выбрасывают, жён пиздят годами, родителей из дому выгоняют, животных мучают… Я даже насекомых никогда не убивал просто так! И всё равно… Всё равно…

– Сам виноват, – я обнял его крепче, мне было больно – внутри больно, не так, как в драке, когда боль гасится злостью, тут была мерзкая тянущая боль, как будто стальную спицу загнали под рёбра. – Сам виноват, зачем ты вот это, – я коснулся его татухи, – вытворяешь?

– Потому что. Потому что я своей жизнью хочу жить, а не отцовской или чьей-то ещё. Не хочу стать одним из тех мальчиков с печальными глазами…

– Кем?

– Мальчиком с печальными глазами, – он пьяно рассмеялся, погладив меня по голове. Странный жест – захотелось откинуть голову, подставить под его ладонь, чтоб он не прекращал. – Видел парочку – такие, как я, чуть постарше. Дети приличных родителей с приличным будущем… Родители подсуетились, женили, свадьба, то-сё, невеста уже пузо отрастила, такая довооольная… А он сидит и только моргает, и так печально в сторону свидетеля смотрит… Бля, так, знаешь, сколько народу живёт? Дома жена, дети, а он едет в какую-нибудь дыру и снимает либо шлюх украинских, либо со своим бывшим «дарлингом»… «Ой, мамочка, а почему дядя плачет?» – «А это лучший друг твоего папочки, они со школы не разлей вода!» – «Ой, мамочка, а почему папочка повесился?» – «А потому, что я ему жизнь заела, и мы все, но это для его же блага! Зато теперь все говорят, каким он был хорошим и правильным!» Не хочу я так, понимаешь!

– Ну, блядь, ты ещё заплачь тут, – мне было ещё больней от этих слов, весь мир мог проваливаться к чертям, пожар, погром, шахиды – похуй! Мне надо было быть тут, с ним. – Зачем же так, можно просто не отсвечивать… И жить в своё удовольствие.

– Да, – он снова заулыбался как-то странно, – ты так и будешь, да? К кому полезешь, когда я уеду? Игоря нагнёшь? Ты не просто так с самым красивым парнем в одной комнате живёшь, конечно, тебе всё самое лучшее… Или Вовчика? Да этот и сам нагнётся, он от тебя балдеет, ты ему только намекни… Или Рэя? Я видел, как ты смотришь на других пацанов, – он вдруг вцепился мне в спину ногтями, – в душе, на тренировках…

– Ты что, дебил? – я вывернулся, чувствуя, что остались царапины. – Ни к кому я не полезу!

– Ну и дурак! Пользуйся случаем, пока можешь… Хотя, ты всю жизнь будешь пользоваться, да? Что ты там собирался? Армия, милиция… Форма, дедовщина, тебя это торкает, да? Ты поэтому вечно в этой рубашке ходишь, да тебя же прёт с униформы, с дисциплины, ты же ёбаный садист, хуже Спирита!

«Попробуй ммм-ммм, попробуй джага-джага,

Попробуй ммм-ммм, мне это надо-надо…»

Блядь, ну откуда такие хуёвые песни-то берутся!

– «Мой мармеладный, я не права…» Ну, как хочешь, чтоб тебя называли? По фамилии? Имени-отчеству? Мой господин?

– Ты ебанулся, ты в жопу пьяный, – у меня во рту пересохло, я одним глотком допил мерзость и смял банку. Мир сошёл с ума, я сошёл с ума, какая, нахуй, «джага-джага»? – Не надо меня никак называть… Не ты…

– А что, давай поиграем тут, пока никто не видит, смотри, сколько всего интересного, – он обвёл широким жестом весь хлам, – много чего можно придумать, спасибо Спириту, я много игр знаю… О, красный бархат, – он накинул кусок занавеса на парту, – наследие сталинского ампира, давай, ты начальник, а я подчинённый, я должен сделать тебе под столом минет, пока ты работаешь… Или нет, что тут ещё, ага, какие-то шнуры, можешь меня связать – хочешь? И отлупить ремнём, можешь взять мой, я Спириту никогда не разрешал, но тебе…

– Идиот, – мне хотелось просто безумно, внутри всё горело, ещё чуть-чуть – и я просто сойду с ума, не выдержу этого, его пьяного бреда, его злых и несчастных глаз, этой улыбки, так не похожей на его настоящую, – ты, идиот, что ты несёшь… Сядь сюда, да, блядь, что у тебя за джинсы такие тупорылые!!!

Я посадил его на парту, на этот самый бархат, стянул джинсы вместе с трусами – ярко-голубыми, в облипку, нет, вы посмотрите, он, блядь, ещё жалуется, что люди его педиком называют! У него уже стоял, хорошо так стоял. Я опустился на колени и прижался лицом к его паху, вдыхая – наконец-то! Как же давно мне этого хотелось, кто бы знал, сам бы я знал! Пахло им, сильно-сильно, мылом немного и, почему-то, мёдом в сотах, диким мёдом, который я пробовал однажды, горьковато-кислым, какой охуительный запах… Макс замер, одна рука на моём затылке, другая упала на красную поверхность парты… Я потёрся щекой, губами о кожу его члена, такая тоненькая, нежная, венка выпирает… И волос почти нет – совсем немного, тёмных, недлинных…

– Ты… Ты что делаешь? Ты с ума сошёл?!

– Да не дрыгайся ты! – я провёл языком на пробу. Ммм! Как странно! Тёплый, гладкий, твёрдый, но не жесткий… А головка совсем голая такая, и из маленькой дырочки уже смазка течёт… Ну!

А хуй сосать не так-то просто, да ещё такого размера! Как Макс с этим справляется? Я думал об этом и параллельно о том, что это охуенно, и почему все девки так против? Но сложно, ёпт, у меня, по ходу, нужных мышц на лице не накачано и далеко не протолкнёшь, ничего, можно и так, слюны побольше, ладонью обхватить и надрачивать, а в рот засунуть самый кончик… Никогда не сосал «чупики», а видать надо было… Ммм, охуительно, а на вкус это тоже, как мёд? Или как? Макс вздрагивал и стонал, а мне хотелось засунуть его себе ещё глубже, сильней, хотелось его всего… Я даже не расстёгивал штаны, одной рукой неудобно было, но так, через ткань, ещё уматней, потому что слабей, доооольше…

– Стас, Стас, я сейчас, сейчас… Ааа… – я вдохнул и втянул его глубже, как мог, чувствуя, что он дёргается, надо же, как классно… А на вкус – горько и едко, как трава, и немного соленовато, как кровь, а ещё пряно, как тмин или семена укропа…

– Всё, всё, хватит, т-ты что творишь, хватит, всё… – Макс сидел с закрытыми глазами, бархат сбился и упал, когда он встал, пытаясь дрожащими руками натянуть джинсы. Я поднял его, помог застегнуть, его трясло, он не смотрел на меня… Расстегнул ширинку и тоже, наконец-то, спустил, это было почти больно, как всегда, когда оттягиваешь это дело, и вытерся краем бархата – странное ощущение. Как всё странно…

– От чёрт, – Макс, не открывая глаз, рухнул на парту, откинулся на грязную облезлую стену прямо голой спиной, – Стас, ты понимаешь… Твою ж мать, ты... мне. Только что. Отсосал. И проглотил. Это как вообще называется?

Я молчал, мне хотелось удержать его вкус во рту. Вот так странно…

– Рассказать кому – никто не поверит… Не боись, пускай со мной умрёт моя святая тайна…

– Мой вересковый мёд, – я прижался к нему, утыкаясь в шею.

– А?! – он наконец-то открыл глаза и вытаращился на меня. – Аэээ…?

– Ну, вот не надо так смотреть, – мне вдруг стало смешно, – я же говорил, что я не идиот? А ты думал, что я, кроме матерных частушек, ничего не знаю?

Он кивнул.

А я… Я стоял, обнимал парня, перед которым только что стоял на коленях, запихивая в рот его член, глотал его малафейку, и рассказывал ему, как в пятом классе мой друг Вадя уболтал меня участвовать в школьном спектакле…

– В роли дерева?

– Сам ты дерево! В роли шотландского короля! Я до сих пор, – подобрав кусок занавеса, я накинул его на плечи, – помню: «Пытка обоих ждет, если не скажете, черти, как вы готовили мед!» И вот: «Опять в краю моём цветет медвяный вереск, а меда мы не пьем!» – и все слова, больше надо было стоять в латах из фольги и короне… А Вадя был мелким, ему приделали бороду, он был старичком-медоваром, какая-то девка, она ещё на конкурсах чтецов всегда побеждала, у нашей чёкнутой училки любимая ученица была, зачитывала текст, а остальные были массовкой… А ты когда-нибудь пробовал вересковый мёд?

– Нет, у нас здесь вереск не растёт. Я как-то пробовал горький мёд…

– Я тоже.

– Шотландский король, это же свихнуться можно… Нет, ну надо же… Пошли пройдёмся, – Макс заозирался, разыскивая свою толстовку, едва не напяливая её наизнанку, – а то я усну.

«Я отрываюсь от земли, я от тебя на полпути

И мне так важно, что ты думаешь об этом.

Огонь подружится с дождем, мы будем делать это вдвоем,

Не вспоминая о проблемах и запретах...»

– Из какой тьмы веков вы песни берёте?

– Хуй знает, какие кассеты есть, такие и ставим, – я застегнул рубашку, выкрутил лампочку и мы вышли из каморки. У меня было странное чувство, как будто я оставил там что-то… Но не важное, а как будто старую кожу. Как змея. Или хитиновый покров. Как насекомое. А насекомые растут, когда линяют, в этот момент они мягкие… И я сейчас такой. – Пошли глянем, что там и как, а потом побродим по коридорам?

И мы посмотрели. Вроде, ничего криминального не случилась, хотя кто-то там кого-то не поделил, но всё обошлось без драк, кто-то наебнулся со сцены, но тоже не смертельно. Я выцепил ещё одну банку того же «лимонного» яда и мы пошли ходить по тёмным коридорам. Лампы едва горели синим, слегка дёргались. Макс прикалывался, говорил, что мы на вражеском корабле пришельцев, что дежурный воспитатель – на самом деле боевой андроид, изображал из себея джедая, потом остановился перед стеной, где в доисторическую эпоху намалевали каких-то пионеров, которым охуенно хочется учиться. С тех пор рисунок регулярно подправляют и вид у них у всех, прямо скажем, нездоровый. Макс отжигал, искал на рисунке какие-то тайные послания, говорил, что рисунки следят за нами. Меня глюкануло, в полумраке, и впрямь, чего-то такое примерещилось, хотя всю жизнь смотрел на них и думал, что у пацана гепатит, у девки сифилис (нос прорисован криво) а у бабы, которая им книгу протягивает, шея вообще свёрнутая.

А потом мы присели на подоконник, недалеко от актового зала, где нас не видели всякие, выходящие поссать, покурить, поговорить. Сидели, я переплетал его длинные ровные пальцы со своими разбитыми, а он дремал у меня на плече, как всегда, приоткрыв рот, я вытирал его слюни со вкусом табака и химического лимона, я чувствовал этот вкус, потому что потом облизывал пальцы.

Я знал, что не надо ему ничего говорить, я всегда знаю.

«Вороны-москвички меня разбудили,

Промокшие спички надежду убили

Курить. Значит, буду дольше жить…»

– Подъём, в комнате поспишь!

– А?

– Бэ!

«Корабли в моей гавани жечь.

На рубли поменяю билет.

Отрастить бы до самых плеч...

Я никогда не вернусь домой.

С тобой...»

– Чего?

– Всё, конец танцам, слышишь?

– Зёма! – обрадовался он. – А почему конец?

– Это кассета Банни, её ставят – значит все сворачиваются и расходятся. Пошли смотреть, как там всё, и спать. Ты ужратый в хлам!

– Да, мой король!

– Ещё раз так меня назовёшь…

«И поджёг меня, аривидерчи!

Не учили в глазок бы смотреть,

И едва ли успею по плечи...

Я разобью турникет и побегу по своим,

Обратный «ченч» на билет», – Макс подпевал очень в тему, видно было, что песню он знает.

– О чём вообще песня?

– Это Земфира, её надо чувствовать! Обожаю Земфиру, ходил на её концерты два раза, у меня автограф есть…

«Корабли в моей гавани!

Не взлетим, так поплаваем,

Стрелки ровно на два часа назааад...»

– Ну всё, не выпендривайся, нашёлся мне тут певец…

Я отправился руководить расстановкой кресел и собиранием банок. Администрация согласна делать вид, что мы, типа, не пьём, пока мы банки и бутылки тихонечко прячем. Но некоторые этого своей башкой вообще не понимают. Палятся, а потом ещё и жалуются, как будто кто-то виноват в том, что они мудаками родились…

«Пожалуйста, не умирай

Или мне придётся тоже.

Ты, конечно, сразу в рай,

А я, не думаю, что тоже…»

Я развернулся к сцене и офигел. И не я один. Макс залез на сцену и теперь пел – вместе с магнитофоном. И двигался – странно, неуверенно, как будто вот-вот запнётся, но каждый раз оставался на ногах.

«Хочешь сладких апельсинов…»

Я не люблю сладкое!

«Хочешь вслух рассказов длинных?»

Макс повернулся и медленно, запинаясь, спиной пошёл к краю сцены, аккуратно переступая через шнур микрофона.

«Хочешь я взорву все звёзды

Что мешают спать?»

Дойдя до края, он остановился и вдруг начал заваливаться со сцены, я дёрнулся к нему, но он вдруг одним движением выпрямился и резко, перестав шататься, развернулся. Он улыбался, он сделал это нарочно. Все пялились на него, ну зачем, зачем он так выпендривается, придурок!!! Убить его мало!!!

«Пожалуйста, только живи

Ты же видишь – я живу тобою…»

Теперь он сидел на сцене, свесив одну ногу вниз, и не смотрел никуда, просто пел поверх голоса этой, как он её назвал – Земфиры, на кассете.

«Моей огромной любви

Хватит нам двоим с головою…»

Все смотрели и я не мог подойти к нему, как хотелось, вплотную.

«Хочешь море с парусами?»

Хочу.

«Хочешь музык новых самых?»

Всего хочу!

«Хочешь я убью соседей,

Что мешают спать?»

Я их и сам убью!

«Хочешь солнце вместо лампы?»

Теперь он танцевал с микрофонной стойкой в руке, крутил её, как… Танцевал с ней, как с человеком, не топтался на месте, а двигался так легко, как будто он на льду, а не на нашей оргалитовой сцене.

– Нет, ну, нифига себе, – услышал я, – нет, ну почему все классные пацаны обязательно пидоры?

«Хочешь за окошком Альпы?»

– Эй, хорош там своё ко-ко-ко устраивать! – крикнул кто-то. Убью! Но я не мог оторваться, смотрел, смотрел, как он медленно, обнимая эту дурацкую стойку, танцевал – вальс, что ли?

«Хочешь, я отдам все песни

Про тебя отдам все песни яяяя…»

– М-макс, харэ тупить, слазь давай! – говорить было трудно, но мне не хотелось, чтоб кто-то на него смотрел, – такого. Никто этого тут не заслужил. Макс – мой, пока он здесь, до последней минуты, пока он здесь – он мой.

Больше он не пел, ушёл к Рэю, они перебирали там кассеты, а я стоял, ни о чём не думал, не отвечал на вопросы, ничего не говорил. В голове крутилась песня, я её и раньше слышал, эту кассету у нас всегда ставят в конце, музыка не для танцев, чтоб уже расходились… Как он сказал, Земфира? Ну да, точно, «Брат 2»… Что-то такое мелькало в титрах, кажется…

До комнаты я его почти на себе дотащил, он вырубился совсем. Слышно было, что он закрылся изнутри, не выдернув ключ, – вот гад! А я поскорей пошёл к себе, на всех было уже наплевать. Лежал в постели, смотрел в потолок и чувствовал его губы на своих. Как же это… Как будто никто никогда не подходил ближе. Вообще – никто и никогда. Родня моя до меня особо не дотрагивалась, мать с отчимом если пиздили, то ремнём. С девками потом и самому противно было, ну, как же, полезет какая-то шалава тебе в рот! А тут всё было как надо, всё было, как хотелось, я целовал его, он целовал меня…

Я покосился на спящего Игоря. Чёрт, а его он тоже… Сука ты, Макс! Потрогал губы. Вроде ничего не изменилось. Улыбаться только хотелось всё время. Как полному дебилу. Интересно, почему дебилы всегда такие радостные? Как там Макс говорил, что все будут улыбаться? Ага, конечно.

А ещё я у него отсосал. Чем, блядь, я вообще думал? Ничем. Мне хотелось, просто хотелось. И сейчас прямо трясёт, как вспомню, какой он длинный, гладкий, горячий, какой он был на вкус, как Макс дышал и стонал там…

Я пьяный и счастливый идиот.

Следующее утро я проспал, потому что полночи валялся в постели, тупо вспоминал, вспоминал, вспоминал… От воспоминаний меня пробило на подрочить, но всё-таки я выпил порядочно и процесс затянулся. Но это пофиг, Макс тоже проспал и продолжал дрыхнуть, когда я уже проснулся и оделся. Я думал, я ему дверь выбью, орал: «Вставай, хорош валяться!», а он орал мне в ответ: «Комнин, иди ж ты нахуй, дай поспать!» – и я снова улыбался, как дурак.

Потом он выполз наконец, поклялся, что больше никогда пить не будет, и мы остаток дня слонялись туда-сюда, пиная балду, и только за час до отбоя я вспомнил, что уроки же, блядь, нихуя не сделаны! А там, как назло, ебучая геометрия, которую надо сдавать.

– И где моя линейка?

– Ты из неё катапульту сделал в прошлый раз, забыл уже?

– Яяя? Ну, найди новую, только не деревянную, ненавижу деревянные!

…

– Ты что притащил?!

– Линейка, пластмассовая, что тебе не нравится?

– Она розовая! С блёстками! С русалочкой Ариель! Ты ебанулся, да? Как я завтра такое из пенала достану? Неужели нигде нормальных нет?

…

– Блядь, Стас, ты смерти моей хочешь? Где ты вообще взял такое?

– Нет, ну на тебя не угодишь! – я ржал, глядя, как Макс туда-сюда вертит метровую железную линейку из кабинета трудов.

– Это не линейка, это меч короля Артура, блин! И щас ты у меня ей получишь!

– Да ладно, я же прикалываюсь, вот, держи нормальную…

Только бы он улыбался.

Десять, девять, восемь, семь…

Для вас и для Стаса с Максом в этой главе играли Дискотека Авария, Тату, Селин Дион, Катя Лель, Демо, Земфира

====== 29. А потом он уехал – 4ч ======

Макс уже был не здесь, он уже был там – у себя дома. Он всё время говорил, говорил, говорил… Строил планы на остаток четверти, на свой День рождения, на Новый год, на каникулы… Я, кажется, заочно побывал у него дома, в школе, во всех клубах, кафе, салонах красоты, спортивных центрах, перезнакомился со всеми его друзьями… Я уже его не затыкал. Какой смысл?

Я смотрел, чтобы ничего не случилось. А значит – один Макс не оставался вообще. И дело было не только в том, что он – это он. Тех, кто уезжает домой, всегда ненавидят и стараются достать. Оставить что-нибудь «на память». При мне всякое было – волосы заливали зелёнкой, сигаретой прижигали, иголки втыкали с нитками, пропитанными чернилами… Я такое с Максом сделать не дам.

– У тебя чего такие синяки под глазами?

– Да ничего…

Я почти не спал по ночам. Возвращаясь от него, я лежал и пялился в потолок – казалось глупым спать, пока он здесь. Терять во сне несколько часов с ним в одном здании. Я лежал и вспоминал. Как мы целовались, как я его целовал, а Макс изгибался, а потом стукнулся головой о железную спинку кровати (ебучие маленькие кровати!), как упало одеяло и нам было лень его подбирать, и я лежал сверху, грел его, а он развлекался, дотрагиваясь холодными пальцами ног до поясницы.

Как в душе я опускался перед ним на колени и… Блядь, я не знаю, как это объяснить, эти чувства, это ощущение, когда ты захватываешь его член, а он вздрагивает, всхлипывает, впивается ногтями тебе в кожу головы, когда ему хорошо, и падает тебе на руки после оргазма… Как он смотрел потом странным взглядом, бормотал: «Зачем ты так… Что ж ты делаешь, сволочь… Что ж ты со мной делаешь…» – и никак не мог отдышаться.

Иногда мне казалось, что он тоже что-то не говорит.

Иногда ночью я пытался понять. Думал – а это, вообще, я? Как я так изменился вдруг? Что во мне изменилось? На вид, вроде, всё, как было. Но изменилось, изменилось что-то на клеточном уровне – в цитоплазме, в ядрах, в митохондриях, лизосомах и аппарате Гольджи. Если бы кто-нибудь узнал, что я делал Максу минет, что я целовался с ним… Со мной бы просто перестали общаться все. Чмырить бы, конечно, у них с трудом получилось, но никто бы и близко не подошёл. Кроме Банни, может быть. Даже Игорь… Вряд ли. Никто не поймёт, что такого может хотеться. «Это надо чувствовать.» И я чувствовал.

Что я конкретно влип, я отлично понимал. Я не идиот, что бы про меня там ни думали. Может Достоевского я не прочитал, но мозгов у меня хватает понять, что это пиздец. И не просто пиздец, а всё – Пиздец, конечная станция. Я лица своей первой толком не помню, как её звали, тем более. Из остальных только Люська в памяти и отложилась. А Макс… Я глаза закрою и всё-всё вижу, его серо-зелёные глаза с короткими чёрными ресницами, немного неровную линию волос, брови – одна ровная, дугой, другая с изломом, как у птиц крылья рисуют… Над той, что с изломом – прокол. В губе тоже прокол. И в ухе. Я ему сказал, что если он попробует что-нибудь такое вставить, я ему выдеру с мясом, нахрен. Если бы я умел рисовать, я бы его нарисовал, но я же не умею.

Иногда, глухой ночью, я лежал и думал, что было бы лучше, если бы он не приезжал никогда. Хотя дело не в нём, а во мне…

«– Почему некоторые становятся гомиками?

– Это одна из самых загадочных тайн бытия, – он лежал, забросив ноги на спинку кровати, головой у меня на коленях, – и ими не становятся. Такими рождаются, обычно. Бывают ещё всякие психологические травмы… Но это не про меня.»

А что про меня? Травмы… А какие у меня травмы? Отчим меня если пиздил, то только за дело. И всегда ремнём или шнуром от телевизора через одежду. Я потом научился его хватать и на руку наматывать, отобрать сил не хватало, а удержать – вполне. Ну, так предки всех пиздят, Вадю тоже отец портупеей лупил, нас тогда с сигаретами поймали, так он мне показывал – вся спина и жопа синяя была. Курить мы тогда так и не бросили, кстати.

Ну, в интернате… ну, шутки там всякие, это тоже обычное дело. Противно, конечно. Ну и что? Те, кто друг другу дрочил в общей спальне, все по девкам.

Когда мне наркоты какой-то дали, я вообще толком ничего не запомнил. Сначала только странное чувство, как будто всё вокруг ненастоящее, не твёрдое, а жидкое, а потом… Потом, когда меня раздевать полезли, я уже ничего не чувствовал – ни боли, ни слабости, ни мыслей никаких… Мне сказали, что когда меня нашли, у меня нижняя часть лица и руки были в крови. А я смеялся. Нихрена не помню, даже какая человечинка на вкус – не помню, хоть бери и пробуй заново.

Почему? Почему я? Почему не Игорь, например? Я всю жизнь хотел быть самым крутым и сильным, а тут такая подстава, и не предъявишь никому, и что делать, как дальше жить – непонятно.

А потом наступало утро, я забивал на все эти мысли, потому что хотелось увидеть Макса. И больше ничего не имело значения.

Шесть, пять, четыре…

Мы варим кофе на кухне по утрам. В алюминиевом ковшике. На три порции – Банни полюбила его, правда, с молоком и сахаром. Есть момент, когда запах кофе перекрывает противные кухонные запахи. Словно, как доказательство – так будет не всегда. Этот интернат, этот отстой, эта унылая жизнь. Я закончу школу. Я буду полностью взрослым, буду жить, как хочу. Буду варить себе кофе каждое утро. И никто слова не скажет: как жить, что делать, никто поперёк не встанет, а кто встанет – пожалеет.

Макс пьёт кофе и видит в нём свой дом. Видит себя на своей здоровенной кухне, видит свою чашку. Я знаю, какая у него чашка для кофе, – из закалённого стекла. Я вообще много теперь про него знаю. Знаю, например, что он очень долго боялся оставаться в квартире один после захода солнца, ему всё время казалось, что в соседней комнате кто-то есть. И что в такие минуты он прятался в шкаф или под кровать. Что любит зимой кататься по обледенелому снегу, каждую зиму уделывая несколько пар ботинок. Что в восьмом классе, закончив год с тройками и не получив грамоты хорошиста, купил её себе сам и полностью скопировал, но запалился на том, что на ней не было печати. Что однажды, из интереса, засунул себе в рот лампочку и, конечно же, не смог достать. Знаю, что он всегда кладёт деньги уличным музыкантам, но никогда – нищим, особенно с детьми. Что раньше они с этим Спиритом очень любили крутить пластинки, которые родственники Спирита привозили из-за границы чуть ли не дипломатической почтой (отсюда и его любовь ко всякой странной музыке), ставя на бумажную наклейку фигурки из «киндеров». Знаю, что он не любит ходить по высокой траве – из-за насекомых, зато любит ходить босиком по чистому тёплому полу, особенно зимой. Что не играет в компьютерные игры, где нужно убивать людей, ему неприятно убивать их даже нарисованных.

Он рассказывал мне о себе всякую такую фигню, как будто отдавал что-то своё. И я ему рассказывал, мне тоже хотелось, чтобы у него что-то было… Такое.

О том, как я в детстве, вместо того, чтобы делать уроки, плавил на лампе (была у меня такая лампа – тяжелая, железная, облезлая) пластилин, парафин и длинные оранжевые и зелёные щетинки из щётки для полов. Как грыз бульонные кубики вместо конфет и до сих пор иногда грызу. Как однажды, залупившись на отчима, унёс в школу его зубную щётку и почистил ей все наши туалеты. Как начал разговаривать в четыре года. Как один раз построил на помойке с друзьями офигенную крепость-штаб, а когда один урод со своими друзьями её разломал, отомстил ему, скинув на балкон литровую банку заплесневелого варенья, а дело было летом. Рассказал, что люблю ложиться в холодную постель, особенно, если бельё совсем свежее. О том, что вечно обгораю на солнце. О том, что мечтаю научиться делать взрывчатку и взорвать машину директора.